ВЗРОСЛЫЙ ИНДИГО

Когда белые братья закончились, вступили баптисты-евангелисты с каверзными вопросами по знанию Виссарионом Библии. У Виссариона, объявившего себя «Словом Бога = Истиной в высшей инстанции», нашелся гениальный ответ:

— Ну вот ты выучил Библию, но постиг ли ты Истину?!

— Нет, — отвечал фраппированный баптист.

— Так иди и постигай!

В общем Виссарион мне понравился, к тому же он много говорил о Единой Вере, в которую входили все религии, включая восточные и шаманизм, особенно интересовавшие меня. Я познакомился с некоторыми последователями, набрал себе литературы и начал ходить на Подъяческую, стараясь перед этим сильно не упарываться.

* * *

Ходил я ходил, читал книжки, пока однажды, за пару месяцев до отъезда в Общину, не случилось событие, которое я счёл Знаком от Господа. А именно — мой первый передоз. На тот момент моя доза была около половины грамма ханки — специально проваренного опиума. Грамм разводили на десять кубиков, я употреблял в два приема: утром ставил себе два-три кубика и вечером столько же. А тут как-то так вышло, что утром ничего не было, мы искали-искали и нашли только вечером, уже готовый раствор у нового барыги на Пархоменко. Взяли по пятёрке, но так изголодались, да и наутро уже была схема, что всем сразу и поставились с другом Ванчуром, прямо у барыги в парадной, чтобы двигать домой уже без палева. А раствор оказался крепкий. В общем, открываю глаза, сижу скрючившись на лавочке под ночным снежком, весь заблёванный, и не помню, как там оказался, — передоз.

Выскочил барыга, начал ругаться, что нашел меня прямо под дверью уже синего. Дружок мой сбежал, меня бросив помирать, и ему пришлось меня откачивать, выводить на воздух, по ходу дела блюющего себе на грудь.

В общем, ничего особенного: просто засыпаешь — никаких туннелей и ангелов я не увидел, скорее туннель был, когда я очухивался, но выскочил я не в сад с гуриями и не пред очи Архангела Михаила, а в свою обычную реальность. Я понял, что не на правильном пути, что либо истину постигать, либо сторчусь и сдохну как-нибудь вот так, а то и еще в тюрягу посадят. Короче, знак, не имеющий разночтений.

Сначала думал сразу завязать, но куда там — то Ванчур пришёл «извиняться» с растворчиком, то ещё кому-то надо, а спинка болит, ножки крутит… Но дозу скинул до трёх кубов и устроился дворником, твёрдо решив ехать в Сибирь — не Истину найду, так хоть переломаюсь нормально.

* * *

Из Питера в Москву приехал утром, еще вмазанный. Сходил на Красную Площадь, но до одиннадцати вечера, когда мне надо было встретить группу общинников и сесть с ними в другой поезд, была ещё уйма времени. Известное дело, в Питере наркотики всегда можно было купить на Дыбенко или на Некрасовском рынке, а про Москву я слышал, что есть точка на Лубянке, в переходе. Ноги сами, автоматически, меня туда и принесли.

Кеша опытному глазу был заметен и понятен метров с трёхсот: явно на кумаре, он рыскал взглядом по прохожим, наши взгляды пересеклись.

— Есть чо?

— Нет, но могу размутить, если раскумаришь.

— Надо пятёрку, двушка тебе.

— Через час человек подойдёт, оформим.

— Замётано.

— Пойдём тогда отсюда, чтобы не отсвечивать, а то тут ментов полно.

Обошли вокруг здания КГБ, оставалось ещё минут сорок. Разобравшись, что я не местный, Кеша решил провести мне экспресс-экскурсию по Москве. Плутанули по каким-то улочкам и подворотням вокруг Лубянки.

— Вот тут аптека, бабки торгуют мулькой и демидрол можно купить, тебе не надо димедрол?

— Нет, не надо.

— Жалко, можно было бы взять, — Кеша расстроился, любил видимо димедрольчика в раствор покрошить, а денег нет. — Вот тут в скверике, раньше отличный раствор продавали, но потом сюда какие-то бандиты заселились и всех выгнали.

А вон там с квартиры банчили, но чел крякнул… — Слушай, а чувак твой не опоздает?

— Не, ты что, он в армии служит, в кремлёвской роте, они прямо в казарме варят и его сюда каждый день в одно и то же время отпускают. За бабками. Армейская дисциплина!

Я вспомнил, как утром на Красной Площади наблюдал смену почётного караула у Вечного Огня, даже не подозревая, что один из этих солдатиков принесёт мне сегодня вмазаться.

Так и прошли сорок минут экскурсии.

Мы были на месте, караулили караульного. Барыга был высокий, румяный соломенный блондин с небесно-голубыми глазами, в которых только пристрастный наркоман разглядит излишнюю суженность зрачка и ту особенную печалинку, которую накладывает опиум. Но печаль в глазах Геры — так его звали — была окружена холодом и сталью военной вышколенности и дисциплины. На Кешу он смотрел свысока, с брезгливостью взял деньги и отдал ему фурик, тут же исчезнув.

В ближайшей парадной я достал новый, купленный в ларьке на Лубянке, шприц и быстро заправил свои три кубика. В нос шибануло димедролом, но на вчерашние дрожжи легла небольшая новая тяга. Кеша не имел своего шприца, взял мой и, не промывая его, выбрал остатки раствора — вышло чуть больше двух кубов с розоватым оттенком.

— Два и два децела! — Восторженно констатировал он и обнажил руку с огромным колодцем на сгибе.

Колодец — это место, в которое ширялись уже десятки раз, которое не заживает и куда можно просто вставить иглу и загнать необходимое, слегка расковыряв засохшую корочку.

Закурив сигаретку, я постарался Кешу максимально быстро оставить и поехал на Ленинградский вокзал.

Ждать общинников оставалось ещё часа три. И я, уютно устроившись в привокзальном видеосалоне, с закрытыми глазами просмотрел фильм с Чаком Норрисом. Попил лимонадика и вот, я уже помогаю перетаскивать чемоданы с Ленинградского на Казанский вокзал татарке Назире. Все мои вещи поместились в рейверский рюкзачок — трусики-носочки, щётка-паста, пара книжек и варган, а Назира убежала от мужа в Страну Обетованную, пребывала в невероятной экзальтации по этому поводу и затарилась по максимуму. С ней приехала семейная парочка мрачных хиппи и бабка с внуком на одной полке, которые ехали к его родителям на летнюю побывку. Они все вместе выкупили купе, а я ехал через пару вагонов от них, один, в плацкарте.

Первые сутки в поезде были нормальные: намаявшись за день, сначала я долго смотрел в окно, а потом крепко уснул и проспал часов двенадцать. Утром разбудили обвешанные бокалами, супницами, графинами и тому подобной, сверкающей требухой продавцы хрусталя в Гусь-Хрустальном, где был завод, выдававший зарплату этим товаром, и они атаковали поезда, чтобы сбыть хоть часть некогда дефицитной продукции.

Я почитал книжку Виссариона, рассказал всем соседям, куда еду и зачем — нёс Весть о Втором Пришествии, сходил попить травяного чайку к виссарионовцам в купе и съел там пару веганских бутербродов с огурцом. Соседи по плацкарту полностью сменились через сутки. Заснуть стало невозможно — начало тянуть спину, хотелось то пить, то в туалет, сосредоточиться на чтении тоже было невозможно. А к вечеру второго дня стало совсем не до несения Вести, я уже лежал, накрывшись мокрой простынёй, в холодно-жарком поту, периодически колотясь в ознобе.

Поскольку, помимо наркотиков, в поезде я решил заодно бросить курить и перейти на веганство, на остановках я просто выходил из вагона и молча сидел в прострации, повторяя в голове кашу из обрывков мантр, молитв и позитивных установок.

Общинникам я сказал, что, вероятно, приболел, они отпаивали меня чаем с вареньем, а потом эту сладкую смесь я выблёвывал по пути в свой плацкарт. Как-то ночью, купив у проводника чай, я обнаружил, что на чане с кипятком сушится пачка сигарет неизвестной мне отечественной марки, и тут же вытащил пару штук. Некоторое время колебался, но на одной из ночных остановок всё-таки незаметно от виссарионовцев решил покурить. Спичек не было, но это была не проблема, проблема была в том, что сигарета не тянулась совсем. Можно было её поджечь, как карандаш, но втянуть в себя дым было нереально. Только отломав две трети, я умудрился всосать в себя пару жадных затяжек невероятно кислого дыма. К моим хворям от этого дыма прибавились сразу три оскомины на языке! Я, разумеется, посчитал это знаком от Господа и незаметно положил вторую сигарету обратно в пачку, окончательно решив не курить больше никогда.

* * *

В виссарионовском купе обстановка закручивалась вокруг Назиры — гиперактивной женщины лет сорока — хиппи читали книжки Рериха на верхних полках, а бабушке с внуком пришлось слушать её истории и пророчества. Назира считала, что едет к Виссариону-Христу не просто так! В его последнем воплощении они пересекались, должны были пожениться, но что-то там пошло не гладко и их кармические Пути разошлись на две тысячи лет. За это время Назира прожила несколько жизней, кажется, одна из них была жизнь Жанны д’Арк, а вторая — православной святой Февронии, были ещё, но я не запомнил. Ну, а теперь предначертание должно было соединить её с Виссарионом, о чем у неё было видение, когда она была в отпуске с мужем, в Иерусалиме.

За три дня хиппи, видимо, и не такого наслушались, а бабушка, божий одуванчик, вынужденно играла заинтересованность потоком сознания Назиры. Мне она рассказала, что в прошлой жизни, совсем ребёнком, я был на распятии Христа и кричал со всеми «Распни», но неосознанно, поэтому родился теперь у родителей-алкоголиков — о чём я простодушно всем сообщил при знакомстве в первый день поездки. Смекнув, что я увлекаюсь восточными учениями, она добавляла, что я много инкарнаций прожил на востоке.

— Весь восток! Весь восток! — Кричала она на весь вагон. — И Китай, и Персия! Я вижу тебя в золоченом халате и чалме!!! Суфий! Ты был суфий! Суфий и даос! Но это холодные учения, надо больше тепла! Открой Сердце! За этим ты воплотился в Последнее Времена! — Верещала она, и её крики отдавались глухой болью в моём абстинентном позвоночнике.

Третий день ломки с ханки — это когда к ней немного привыкаешь. Это с героина на третий день ты не можешь ходить, а тут всё-таки стало сильно полегче. Поэтому, когда приехали в Абакан, я смог передвигаться, и Назира тут же вручила мне свои гигантские чемоданы с нарядами. Я воспринял это как Знак того, что надо развивать смирение, не злиться и не жаловаться. Потея и скрипя, я дотащил их от поезда до электрички в Минусинск.

Над головой кружились то ли орлы, то ли ястребы-тетеревятники, то ли какие-то стервятники, вероятно, охотившиеся на абаканских голубей. Небо было высоты невероятной, с кучевыми облаками размером с гигантские, оторвавшиеся от земли небоскрёбы. Светило солнце, было градусов тридцать жары и ненормально чистый, после столиц и поезда, воздух. К счастью, в пригородной кассе, до которой было метров двести от поезда, мы встретили группу других общинников, которые освободили меня от Назириных чемоданов, и мы все вместе отправились в Минусинск.

Среди общинников обнаружилась женщина лет пятидесяти, с которой попутчики держались явно настороженно, с ней у Назиры сразу случился конфликт. Женщина приехала в Общину уже больше года назад и в прошлое Пришествие тоже как-то там пересекалась с Иисусом и тоже должна была выйти за него замуж. Помимо всего прочего, в предыдущей жизни она была воплощена ни много ни мало как Елена Петровна Блаватская! В общем, имела на Виссариона виды и даже «права», но уже была им отвергнута и смотрела на Назиру снисходительно. Назиру это предсказуемо взбесило, и она начала с ней склочничать. Под этот аккомпанемент мы доехали до Минусинска, где нас определили в разные гостевые квартиры.

* * *

Я заехал на побывку к питерским девочкам, где спал на матрасике, приходя в себя. Очень кстати пришлась «огненная болезнь» — от резкой смене климата и экологии, приезжавшие в Сибирь советские инженеры и бабушки, да и здоровые мужики начинали хворать, акклиматизироваться, что воспринималась как «чистка». Симптомы оказались очень похожими на мои, так что никто не понял, что меня ломало.

Чтобы остаться жить в Общине, нужно было в течение первых трех дней получить Благословение Учителя, и все неофиты стягивались на улицу Спартака. Тогда на Спартака, жил сам Виссарион, а в одном из соседних домов, было что-то типа его приёмной и офиса Церкви Последнего Завета и Общины Единой Веры.

Назира и хипари прихватили меня с собой, и мы пошли пешком по Минусинску. Назира ахала и охала от всего, что встречала на пути. «Ах Какой цветочек! Ох какое дерево! Ах какой дом! Ах какое небо! Ох какое облачко! Неужели вам всё равно, вы только посмотрите!» — Назира всегда должна была быть более чувствительной и подчеркивать это перед окружающими. Ну, а когда проходили мимо дома Виссариона, она упала на колени прямо на улице и начала истово молиться. «Какой поток! Какая энергетика!!! Как вы не понимаете, тут живет Христос!? Я вся переполняюсь!» — как в бреду причитала Назира, а мы с хипарями пытались её поднять и довести до приёмного покоя в соседнем доме!

В двухкомнатной квартире собралось около пятидесяти человек — общинники из разных деревень и свежеприбывшие неофиты вроде нас. Виссарион с Вадимом Редькиным принимали в отдельной комнате. На кухне сидел общинный староста и записывал всех «с их слов», не спрашивая паспорта, фиксировал по именам и городу прибытия. Его интересовала только специальность, желательно строительная. Так как у меня не было никакой, он быстро потерял ко мне интерес, вписав данные в толстенную книгу, типа бухгалтерской.

В гостиную набилась толпа людей, и народ все прибывал. Усаживались на пол — в единственном кресле тут же расположилась Назира. Она, принимая эффектные позы, то впадала в задумчивость, то восторженно рассказывала что-то и флиртовала с бывалыми общинниками. Пока ждали очереди на приём, я познакомился с иконописным хиппи Борей, которого пару раз видел в питерском центре Виссариона.

Боря работал сторожем в местном краеведческом музее и считал это большой удачей, потому что там платили денежки, а основным его увлечением была астрология, и он пообещал мне рассчитать подробный гороскоп.

Виссарион принимал группами, в порядке живой очереди, Назира, разумеется, настаивала на личной встрече, даже присутствие Вадима её не устраивало. Однако пришлось зайти вместе с нами. Виссарион и Вадим сидели в креслах, перед ними лежал потертый советский ковёр. Вадим что-то постоянно записывал. Как только открылась дверь, Назира ахнула и тут же рывком метнулась вперёд и припала к ногам Виссариона губами. Ноги в чистых белых носочках, выглядывавших из-под красного хитона, не шелохнулись. Виссарион явно видал и не такое — она что-то лепетала про прошлую карму, он, улыбнувшись, погладил её по голове и попросил всех сесть на ковер.

Вопросов у меня к нему не было, если надо, то Всеведающее Слово само мне всё скажет. Хиппи спросили что-то про покупку и строительство дома, потом все дружно помолились и Благословение было закончено.

Назира не хотела уходить и пыталась остаться рядом с Учителем, свернувшись как собачка в его ногах, но её настойчиво выпроводили — кармичность её с ним встречи предсказуемо оказалась ею сильно преувеличена.

* * *

Адаптационные дни прошли, остатки денег я раздал, нужно было искать какую-то работу. Староста в церкви и питерские девочки направляли всех в Малую Минусу — посёлок в пяти километрах от Минусинска, где строился большой Общинный Храм, он же дом, где должен был жить Виссарион. Там «всегда нужны руки», было двухразовое веганское питание — завтрак и обед. Поскольку я ничего делать не умел, то в основном носил доски, выносил стружку и обрезки дерева.

В доме не было окон, но было лето, и приятно пахло свежеобструганным кедром, я оставался там на пятидневку, а в выходные ходил пешком в Минусинск, собирая по пути самоцветы, которые иногда встречались среди придорожной гальки — пытался ходить в ювелирный кружок. Материал был, но в кружке не было инструмента и все в основном занимались лепкой. Потом я ходил на «швейку» — швейную мастерскую, пытаясь научиться шить, но там наоборот, не было материала. Я обошёл все музеи и зашёл в гости к Боре, в краеведческий, за гороскопом.

Узнав мою дату рождения, Боря аж отшатнулся: сказал что всё проверит, а когда я пришёл за результатами, его было не узнать.

— У тебя Солнце и Юпитер в одном градусе!

— Это плохо?!

— Ну как сказать, это огромное эго и несокрушимость одновременно! Ты скорее всего организуешь своё учение, но общаться с тобой мне вредно.

— Почему?

— Потому что у меня уже есть Учитель, а ты, получается, еретик! Или им станешь.

Короче, общение не задалось.

* * *

Чтобы не слоняться по стройке без дела, нашел себе дополнительную нагрузку. На летучках, постоянно жаловались, что не хватает материалов. Вынося обрезки дерева, я обнаружил, что вместе с ними в костер, который жгли каждую субботу на ирисовом поле под звёздами, идёт огромное количество гвоздей, что нерационально и засоряет экологию. Вооружившись плоскогубцами, молотком и кувалдой, я принялся за их извлечение и «излечение». Держа скрюченный гвоздь плоскогубцами, я клал его на кувалду, как на наковальню, и, аккуратно простукивая молоточком, возвращал к жизни, одновременно сортируя гвозди по калибру.

На третьей неделе работы в Малой Минусе ко мне подошёл плотник Максим — высокий чернокудрый парень с горящими чёрными глазами — и молвил:

— Слушай, есть халтура, платят деньги!

— Криминал?

— Нет, — рассмеялся он. — Набираю бригаду, чтобы поехать в Кызыл и там разобрать дом. Ломать — не строить, думаю, ты справишься. Беру ещё двух человек, все свои, неформалы.

— Согласен.

И вот мы — четверо обалдуев, набитые в лохматые Жигули, с водителем тувинцем, который слушал мою любимую группу «Я-Тха», — мчимся по дороге в окружении холмистых степей. До Кызыла было километров пятьдесят, но в сам город мы заехали только однажды. На пути туда посетили местный Дацан, магазин и поехали ломать дом.

Домишко был бревенчатый. В первый же день сняли крышу, на второй и третий — разобрали венцы и нутрянку. Работали на полную, ели мало и, как только темнело, валились спать прямо под открытым небом. Подписали все детали и закидали в Камаз, который стремительно отчалил в одну из виссарионовских деревень, где его уже ждали, а мы поехали обратно в Минусу. Важно отметить, что вокруг дома во множестве встречалась дикорастущая конопля, которую, хоть меня и подмывало, я не стал курить — поступок, равный подвигу, впрочем, ходили слухи, что она беспонтовая.

* * *

Уже давно я приметил, что с минусинского автовокзала ходят автобусы в Шушенское — то самое, где отбывал ссылку Ленин. За халтуру мне заплатили деньги, и я решил отправиться туда, посмотреть, что там и как? Всего какой-то час в автобусе, и я в деревне-музее.

Ожидая увидеть покосившуюся избушку с бюстом Ленина в огороде, я попал в деревню-музей, где целые улицы остались такими, как были в конце девятнадцатого века, когда там жили Ленин и Крупская. Трактир, лавка, почтовое отделение, дом крестьянина, конюшня, хлев инсталлированы так, будто обитатели только что вышли — всё пребывало в образцовом музейном состоянии. Шатаясь по улочкам, купил пирожков с капустой и местного кваса, рецепт которого, по словам экскурсовода, так нравился Ленину.

Особенную гордость сотрудников деревни-музея, питал тот факт, что Ленин и Крупская именно там, в Шушенском, официально поженились. Бесконечные сравнения с женами декабристов сыпались как из рога изобилия. А когда в мемориальной ленинской избе мы зашли в их спальню и подошли к брачному ложу Владимира Ильича и Надежды Константиновны, тётенька-экскурсовод с выщипанными бровями и высокой прической с узелком на макушке, понизила голос до патетического шепота:

— Это — брачное ложе Владимира Ильича и Надежды Константиновны.

Там запрещалось смеяться и громко говорить, как в Мавзолее, где я побывал недвано, но мне удалось незаметно погладить знаменательную кровать.

* * *

В Минусе я прижился, но очень хотелось в настоящую тайгу, где деревья растут, переплетаясь ветвями, звериные тропы, и совсем нет людей, кроме виссарионовцев и староверов. Я ждал какого-нибудь Знака, который мне подскажет, куда и зачем ехать. И получил таковой.

На костер в Минусу пришла та парочка хиппи, с которыми я приехал — как выяснилось, они покупали дом в Курагино и нуждались в помощи и обустройстве. Долго уговаривать меня было не надо, я купил билет на электричку, которая шла три часа, и приехал к ним.

Курагино — это большой поселок, районный центр территории размером со Швейцарию. Там даже ходило два номера автобусов, на одном из которых я доехал до нужной улицы, — не тайга. На следующий день приехал огромный Камаз, привезший тридцать кубометров берёзовых и кедровых чушек, которые надо было порубить на дрова. Мне вручили два топора — колун и обычный, было назначено их все порубить и сложить в сарае. Дрова до этого я никогда не рубил, но с энтузиазмом взялся за дело.

Большим открытием оказалось, что колун отскакивает от чушек, а обычный топор просто втыкается в них, и что потом, его оттуда не так-то просто извлечь. Сбив себе все руки, сначала до волдырей, а потом и до крови, я с грехом пополам, разрубил к вечеру несколько самых маленьких поленьев, большие — мне решительно не поддавались. Изводя запасы лейкопластыря, я бился над этими дровами почти неделю, но куча практически не уменьшалась. В библиотеке у хиппи я обнаружил самоучитель по ци-гун и возобновил практику, совмещая упражнения с молитвой и рубкой дров, но узловатые и сучкастые колоды всё равно не поддавались. Я начал впадать в отчаяние и малодушно подумывать о бегстве поближе к тайге.

Подходящей деревенькой виделась мне Мульга, куда буквально за пару недель до моего приезда в Минусу, переехал мой питерский приятель Слива. Но Мульга была в «зоне» особого приближения к священному для Общины озеру Тиберкуль. На переезд в «зону» надо было спрашивать особое благословение у Виссариона. Верующий я человек или нет?! Господь поможет и благословит, подумал я, и в одно из воскресений, поехал к Виссариону.

* * *

— Так мол и так, хочу переехать в Мульгу, благослови, Учитель! — жутко стесняясь, спросил я у Него.

— А почему нет? — ответил Он.

— Так что, могу ехать?

— Ну да, только начатые дела закончи и езжай.

Начатые дела… Начатые дела, бл… «Дрова доруби и езжай», — понял я Глас Божий, купил в аптеке три мотка лейкопластыря и грустный поехал назад в Курагино. Ну ничего, если Сам Виссарион подумал за меня, как-нибудь организуется, будет какой-то Знак, главное — не прекращать рубить.

С утра я уже был на посту, тщательно слепив аппликацию из пластырей, защищающую наиболее уязвимые, равно стертые места на руках. Сделав гимнастику и помолившись, я принялся с новой силой долбить по дровам топорами, впав в мазохический транс.

— Слушай! — Раздался голос за моей спиной. — Ты городской, что ли?!

Я обернулся. У забора дома напротив, на лавочке, периодически сидел с цигаркой дедушка.

— Ну да.

— Заметно. А откудова? С запада?

— Не, не с запада, из России, из Петербурга.

— Так Петербург для нас — запад.

— А, ну да.

— Не бывал, только в Москве проездом бывал. Ты что с дровами-то делаешь?

— Ну как что, рублю.

— Что-то непохоже.

— Ну вот топор, вот дрова… Рублю.

— Ты что, никогда дров не рубил?

— Никогда.

— Вся улица смеётся с твоих гастролей уже. Дай-ка колун. Смотри.

Берет колун, ставит измочаленное мной полено, которое я отложил как точно неразрубабельное. И попыхивая цигаркой — хрясь! Одной рукой распускает его надвое… Я опешил.

— Ты по сучку бей, а не против, по сучку оно само идёт по волокнам. — Берёт ещё одно «сложное» полено и действительно — хрясь, и полено, как сухая лапшичка, распускается надвое… — Попробуй.

Беру у него колун, ставлю полено.

— Вот сюда бей.

Хрясь! И, о чудо: колун входит в полено как в масло.

— Ну вот так и работай. А то стучишь под окном как дятел.

Докурив сигаретку, дед с чувством удовлетворения скрылся за калиткой своего дома.

Я управился за два дня. Оказалось, если умело, то колоть дрова даже приятно. Как дело пошло, даже хиппи вылезли ко мне на мастер-класс и с удовольствием помогали рубить, да складывать дровишки в сарай. Получив от них за халтуру, я купил деду поллитрушку — думал, что грех, но ничего лучше придумать не смог — и незаметно от общинников, вручил ему с благодарностью, подловив на лавочке.