ВЗРОСЛЫЙ ИНДИГО

В последнюю встречу я спросил его:

— Ну вот я теперь шаман, так меня наверное надо как-то обучить?

— Нет времени тебя учить, да и ты совсем другой, не для обучения появился. С тобой много духов, которых я совсем не знаю, очень сильных, местные духи их побаиваются. Тут ты не останешься, твои духи тебя утащат и сами обучат, людей нужных приведут, я с ними поговорил, все жертвы приняли…

Хоронить его увезли в город, оказалось, у него были сыновья, я на поминках выпил рюмку водки.

* * *

Как-то сразу навалилась зима, работы не было, целыми днями мы читали книжки и слушали музыку, прерываясь только на чаепития и еду, жили мы в одной из дач — там была большая печь и двойные окна. Я иногда ходил в гости к Оле, которая с дочками тоже переехала из большого дома в курятник с окнами и печью. Однажды придя к ней в гости, я обнаружил там работающий телевизор! Телевизор я не видел уже много месяцев. А тут захожу и вижу светящийся, микроскопический экранчик, по которому показывают митьковский фильм «Город», как раз тот момент, где Митя Шагин водит по дворамколодцам какого-то типа и говорит:

— Ты посмотри! Это же лес!! Джунгли! — Меня накрыли воспоминания, аж как будто в животе что-то ухнуло вниз и заломило в груди, очень сильно захотелось в Питер и одновременно, это было то самое «решение», туда ехать.

Но захотеть легко, а вот где найти денег, находясь безвылазно в тайге, когда денег нет даже, чтобы купить муки и какао?! К тому же скоро по реке должна пойти шуга и отрезать Мульгу от реальности на почти два месяца! Когда приезжал Лесин, он обещал прислать два мешка муки, но это было давно, а муки так и не было. К тому же все члены нашей компании как-то сразу захотели съездить в мир: Слива — в Питер, Андрей — в Комсомольск, Макс — в Уфу, я тоже — в Питер, естественно. Надо было что-то срочно придумывать.

У Макса была какая-то справка, дававшая право бесплатного проезда в транспорте из Школы Милиции, от учёбы в которой он сбежал, Слава выпросил немного денег у соседей, у Егорки в Общине жила мама и он обещал намутить денег, хотя бы на обратные билеты в Мульгу. На меня денег не хватило, и я остался сторожить вещи, но решение об отъезде было принято во мне. «С Божьей помощью, всё получится, духи помогут», — подумал я, и остался.

Бывший чемпион Ленинграда по академической гребле среди своего года рождения и четвёртый среди детишек до шестнадцати, я быстро освоил переправу: бурный поток реки Кизыр и её почти стометровая ширина меня давно не пугали. Я в два счёта переправил ребят на электричку. А на пристани уже ждали две девушки-москвички, одной из которых была хозяйка нашей дачи Лена.

— О, как вы вовремя! Нам бы на ту сторону переправиться!

Высадив ребят, я принял новых пассажиров, и мы отправились назад.

— Как у вас тут дела?

— Да хорошо дела, только мука вот кончилась, ребята поехали к Лесину, он вроде обещал пару мешков. Дома все в порядке, народу мало. Как сами? Как Москва?

— Да всё хорошо, мы на зимовку приехали.

Девочки серьёзно занимались вышиванием и везли огромный запас всевозможных тканей и мулине. Собираясь всю зиму уютно вышивать сами и научить Олиных дочек, о чём те давно прожужжали все уши и почти отчаялись дождаться.

— А я вот хочу в Питер съездить, нужно инструментов для ювелирки купить, а то собрал коллекцию камней, но чего-то денег нет даже на билеты… — Ну так на тебе денег!

И смеясь, Лена протянула мне триста долларов.

— Эээ… Спасибо! Сам Бог мне вас послал.

В это время от Журавлёво как раз отходила электричка до Минусинска, в которой на поиски денег уезжали ребята.

* * *

Уезжали четверо, а вернулись только двое: Слива и Макс вместе тащили мешок муки до лодки, где уже поджидал я. Слива был злой как чёрт и постоянно бурчал и ругался:

— Ну что ты не встретил у электрички, знал же, что мы приедем нагруженные как ослы. Хоть бы помог! Ты что, муку есть не будешь?!

— Да я не знал, что вам что-то обломится, — гребя, блаженно извинялся я, предвкушая эффект, который произведёт на Сливу то, что я нашёл деньги. — А что с деньгами на билеты?

Нашли?

— Денег нет. Егорка остался с мамой, а Андрюхе бабка прислала перевод из Комсомольска, он уже поди в поезде. Добавил нам на муку, а то Лесин дал только на половину мешка.

— А я нашёл!

— Что нашёл?

— Ну деньги на билет до Питера.

Слива аж скрипнул зубами.

— Где? У местных нашаманил?

— Дык, Лена дала, под залог коллекции камней. Триста американских долларов!

— Ого!

И в Сливной голове включилась наркоманская вычислительная техника, как можно раздобыть денег себе и Алёнке на билеты?

* * *

Я сходил в лес на свою могилку, попрощаться: всё было завалено снегом, и я в рваном ватнике лёг в сугроб, любовался небом и деревьями, желая себе хорошей поездки. Потом развёл костер и визуализировал, как в нём сгорает моё прошлое — сидя к нему сначала лицом, потом спиной и обеими сторонами, хотелось, чтобы огонь защитил меня, и запомнить ощущения тайги и покоя, затемно вернулся и молча лег спать.

Макс переправил меня на электричку на следующий день, Слива даже не вышел провожать, провожала только Оля с девчонками, которые напекли мне в дорогу лепёшек. Максу я подарил варган, а им — полное собрание сочинений тогда ещё не турбопопулярного Толкиена. Больше у меня ничего не было.

Не заезжая в Минусинск, я доехал сразу до Абакана, где задержался всего на пару часов блуждания по вокзалу. Выйдя с вокзала, я понял, что совсем разучился ходить по городу, и пугался машин, не доверял светофорам; решил не рисковать, чтобы не потеряться. И вот я снова в плацкарте, снова меняющиеся соседи по полкам, группа пьяных призывниковтувинцев, пытавшихся меня задирать, которых потом избивал в тамбуре командир, а я защищал. Мелькающие за окнами циклопические заводы Урала, Казань, Гусь-Хрустальный и наконец-то — предновогодняя Москва, показавшаяся мне технократическим апокалипсисом, с восьмиполосным движением и бессмысленными разноцветными гирляндами повсюду.

Первым же поездом я умчался в Питер.

Родители меня не ждали, к тому же, я свалился в семь утра — мама собиралась на работу, на тогда ещё не закрытый завод ЛОМО. Поспав пару часов в своей кровати, позвонил Вове Вирусу, который тут же прибежал. Нёс какую-то чепуху про Кастанеду и то, что к нему приходили какие-то существа из его книг, предлагал поесть грибов, рассказал свежие новости. Многие друзья торчали, кто-то уже сидел, а я, к счастью, приобрёл репутацию спятившего лоха-сектанта и вскоре последовавшие предложения раскумариться даже бесплатно отвергал! Связи с барыгами я утратил, и ребята потеряли ко мне интерес, а я к ним.

* * *

Зато мой авторитет вырос в Центре Виссариона. Там попрежнему сидели рядами перед телевизором с проповедями те же старушки, похожие на таёжную чагу, но было несколько активистов, с которыми я пересекался в Общине. В том числе Саша и Коля, предложившие мне посторожить Центр и мастерскую от участившихся попыток проникновения в неё злонамеренных личностей, и я согласился.

Саша пустил меня в святая святых — в свою мастерскую, и даже разрешил что-то брать из скульптурных причиндалов, типа профессионального пластилина и стеков. Мастерская была заставлена брикетами разных восков, глин, стояло несколько керамических печей, над которыми, во всю стену, висел огромный транспарант-растяжка типа советского: красное полотнище длиной метра четыре и метр шириной, на котором большими буквами было написано «Ты готов к рыночной экономике?!»

Саша делал большой заказ для Юсуповского дворца — композицию восковых фигур, восстанавливающую сцену убийства Распутина, собственно, на месте его убийства. Юсупов, Пуришкевич… сам Григорий. Их головы, в которые Саша вставлял пинцетом реснички и волосинки, стояли на столе, накрытые тряпочками. Стена у стола, наподобие иконостаса, была обклеена фотографиями Распутина и всех участников известного эпизода, в разных ракурсах, была большая библиотека по теме Распутина, в которой многие книги были ещё с ятями и которую я с удовольствием, ночами, всю перечитал.

По утрам мы с Сашей, Колей и другими активистами-виссарионовцами часто ходили на улицу Почтамтскую, на Главпочтамт, отправлять литературу по регионам. Кавалькада из пяти тележек, возглавляемая двумя бородатыми апостолами в хитонах, замыкалась мной, в узбекской, расшитой разноцветными цветами, тюбетейке. На Главпочтамте нас хорошо знали, ведь еженедельно мы отправляли по пятьдесят, а то и по сто посылок с книгами, надолго парализуя живую очередь. Зарплату мне не платили, но мне было разрешено брать из пожертвований, «если будет надо», я брал только на веганскую еду и хлеб, который, горячий и свежий, я покупал у ночных приёмщиков в булочной на Садовой. Домой я приезжал, только чтобы помыться, раз в неделю.

* * *

Работа у Саши в мастерской кипела, и вскоре там появились костюмы героев убийства в Юсуповском. Поговаривали, что в Григории Распутине погибла душа русского народа, я пару раз примерял его рубаху, которая на мне висела как саван, медитировал в ней и делал упражнения ци-гун. Пытаясь постичь тайное, через соединение с его духом, но неизбежно у меня либо начиналась эрекция, либо портилось настроение. Зато шикарный френч Юсупова, выпрямлял осанку и транслировал в меня, неведомые доселе импульсы аристократизма и незнакомое мне желание повелевать.

После открытия инсталляции, которое показывали по телевизору, Саша сразу пропал из мастерской. Они с Колей и еще несколькими приближёнными к Виссариону последователями, в прошлом тоже инкарнацими апостолов, Марии Магдалины, Понтия Пилата, часто уезжали с Вестью по регионам. Возвращение Саши было триумфальным. Он пришёл утром и сразу сказал:

— Сейчас начнётся!

Мы помолились, и у подворотни к нашему цоколю на Большой Подъяческой, начали останавливаться машины с надписью «Телевидение» на разных языках, а в дверь почти непрерывно стали стучать отечественные и иностранные журналисты. Оказалось, в городе гостила Её Величество, Королева Великобритании, которая, посетив Юсуповский дворец, упала в обморок прямо на Сашиной инсталляции, увидев его Распутина. Саша весь день давал интервью, нарочито скромно, в синем хитоне, стоя на фоне надписи «Ты готов к рыночной экономике!?»

Саше сыпались предложения поехать работать в Англию в музей Тюссо, который хотел купить Распутина или хотя бы заказать ему копию, звучала сумма в 100 тысяч фунтов стерлингов, тогда неприлично огромная. Но Саша отвечал:

— Я не готов к рыночной экономике, к тому же в такое время, когда на сибирской земле происходит Второе Пришествие

Слова Божьего…

И Саша с Колей уехали к Виссариону, оставив Центр на попечение общинникам, которые как-то быстро его приватизировали и отремонтировали помещение под коммерческие нужды, а я им больше не понадобился. Да и скучно стало, я вышел, оставив там очередную часть себя, как змеиную кожу, и закрыл за собой дверь.

* * *

Однажды, перед самым отъездом ребят-скульпторов, в Центр Виссариона явился Слива. Оказалось, они с Алёнкой продали магнитофон и вернулись в Питер уже пару недель как. За это время Слива уже успел, работая на Торжковском рынке грузчиком-подёнщиком, раздобыть денег, и первым его вопросом было, не знаю ли я, где купить травы? Я не знал, но утренняя работа грузчиком меня заинтересовала, и мы со Сливой периодически там что-то начали перетаскивать, помогая азербайджанцам закупать у других азербайджанцев овощи и фрукты. Правда, потом, к зиме, перестали, но предприимчивый Слива устроился работать ночным приёмщиком в хлебный ларёк у станции метро «Пионерская», на работу моей мечты, а потом взял меня себе в сменщики.

Было очень удобно: весь день свободен, а ночью в зашитом железными листами, как сейф, ларьке тебя уже ждут денежки. Сидишь и ждёшь машину с горячим с пылу с жару хлебом под чаёк с пряниками, читая да слушая то Радио «Катюша», то радио «Модерн». Приходит машина, полчаса работы и домой.

Почти все деньги я тратил на разные школы парапсихологии, йоговские курсы, изучал ци-гун и ювелирное дело — так продолжалось около года. Я был трезв и веган более двух лет. Слива же, крутившийся рядом, постоянно что-то употреблял, ел какие-то чипсы, запивая их химической колой со вкусом экзотических ягод. Пару раз меня даже кинул на смешные деньги и сам притянул к себе моё решение с собой не общаться.

Видимо, меня это всё смутило в моей аскезе, и сначала я начал есть йогурты и майонез, потом купил пачку сигарет и по одной-две штуке в день начал их покуривать. А потом встретил на улице соседа Юру Алматинского, который продавал траву килограммами, мы со Сливой, скинувшись, купили килограмм травы…

Ну а потом и снова пошли внутривенные, снова «Тоннель»«ТамТам», мелькнула даже тюряга… Я пытался стучать в закрытую некогда дверь, но она, слава Богу, не открылась, по крайней мере, не открылась настежь, хватило щёлочки.

Виссарионовский период закончился, в Общину я так и не вернулся. Хотя съезжу как-нибудь с удовольствием, как в деревню-музей, я уверен, что Виссарион — никакой не тоталетарист. Очень жаль, что в Мульге отрыли какой-то карьер, кажется, прямо на месте моей шаманской «могилы», зато построили мост. Сейчас горно-обогатительный комбинат, подобно бурильщикам из фильма «Окраина», подобрался и к основному поселению виссарионовцев — Городу Солнца у озера Тиберкуль, в центре которого теперь стоит пересобранный на новом месте дом-храм, который мы строили в Малой Минусе. Думаю, в этом ГОКе и причина того, что Виссариона сейчас держат в тюрьме — он боролся против вырубки тайги.

Там мне было хорошо в самые трудные времена девяностых: у меня было светлое окно с видом на Саяны, чайник бадана, таёжная баня на лесной речке и чистый воздух. Если бы не те два года трезвости и веганства, пусть, и казавшиеся безумными кому-то там, кто по большей части уже остыл в могиле, но уверен, меня уже не было бы в живых. Спасибо тебе, Виссарион, низкий тебе поклон, мой Спаситель, по Вере мне Давший! Шлю деньги Староверову на передачку! Обнял.

ДЯДЯ

Мой дядя сильный как орлан

Был обустроен в жизни круто

Он останавливал минуту

Преобразить мог жизнь в роман

Псой Короленко

В библиотеке моих родителей было три книги по искусству, «Мифы Древней Греции» Куна, альбом про Петродворец и Ломоносов и затисканный альбом почему-то по мексиканскому искусству, где были картинки с хрустальными черепами, Днём мертвых и даже парочка психоделических картин Диего Риверы. Дополнительным плюсом был блокнот с рисунками моего дяди Вити.

Тетрадь на сорок восемь листов, в которой почти каждая страница являла собой какую-то довольно тщательно и весьма талантливо проработанную картинку, нарисованную шариковыми ручками. Там был Маугли, там были голые девушки, звери, портрет «Битлз» целиком и Пола Маккартни в отдельности, какие-то сценки из сладкой западной жизни, которую дядя перерисовал, видимо, из журналов.

В школе дядя дружил с учителем ИЗО и как самый талантливый рисовальщик даже участвовал и побеждал в каких-то, городского уровня, конкурсах для школьников. Но бабка, не понимая, что это может дать лично ей, видела для него другую карьеру и в художественную школу его до последнего не отдавала, предпочитая выпивать на бутылочку водки в месяц больше, а в перспективе — отдать его, как можно быстрее, на завод и получать 100% получаемой им зарплаты — мечтымечты… Мотивировать малолетнего дядю на искусство было решительно некому, а друзья с района рисовать не умели совсем, оставался только блокнотик.

Дяди, правда, обычно дома не было, но он периодически появлялся.

Сначала он служил в армии, а по возвращении женился на Любе — девушке с нашего двора — и жил у неё. Даже сделал ей дочку. Но в начале восьмидесятых он увлёкся пацанизмом и наркотиками, супруга вызвала на него ментов, и дядя уехал в тюрьму, кажется, года на два. Я тот период помню совсем плохо.

Потом дядя вышел — восьмидесятые закрутились уже вовсю — пару месяцев жил в комнате с моей бабушкой, на раскладушке, а потом снова женился на девушке, теперь уже с соседнего двора. Ходили слухи, что в её квартире организовался притон — там бухали и варили «беленькое» или «мульку», до которой дядя был большой охотник. Несколько лет было все ок, но потом что-то там снова пошло не так, и дядя снова отправился на пару лет в тюрьму.

Помню, как бабушка и мама собирали ему передачи с выпотрошенным из сигарет табаком, а дядя прислал из тюрьмы сшитый им из чёрного брезента «спортивный» костюм-варёнку, который, правда, никто не хотел носить, так как он явно был перешит из зековской робы; «варёнка» же больше напоминала размазанные по ткани жёлто-зелёные сопли и вообще вышла из моды.

К девяностому году он снова оказался на свободе и снова поселился у бабушки. Тут я, наконец-то, смог его толком разглядеть. Дядя в тюрьме стал рукодельником — рисовал «дембельские альбомы» и освоил татуировки. В то время татуировщик рекламировал своё мастерство собой, и дядя оказался плотно покрытым собственного производства зековскими «партаками». На ногах были женщины с драконами, на плечах — паутина, на груди — рычащий лев, на руке — нож с розой и тому подобное.

Мне было лет четырнадцать, я уже конкретно интересовался наркотиками и очень хотел научиться варить «мульку». Поскольку те, кто умел, из старших, показывать мне, как это делается, не хотели, и когда бабка была «на сутках», а мама уехала к своему очередному парню, я обратился с этим вопросом к дяде, который, как мне уже было известно, был легендарным на районе «варщиком».

Дядя начал вяло сопротивляться, но я продемонстрировал ему банку «Солутана», и сомнения мгновенно были отставлены в сторону. Нужных ингредиентов типа едкого натрия и фенолфталеина у меня не было, как оказалось, не было их и у дяди, но был опыт. Фенолфталеин оказался таблетками слабительного — пургена, которые в аптеке продавались за три копейки, а едкий натрий легко замещался пищевой содой, которая, как и остальные ингредиенты, нашлась у бабки на кухне. Всё отлично получилось, а я с неожиданной для себя ловкостью сам себе сделал несколько «вмазок» — укололся.

Метод варки, которому меня научил дядя, произвёл фурор, ко мне выстроилась очередь ребят с района, желающих грамотно сварить и попробовать «марцефаль», начался мой первый системный заторч.

* * *

Стартовали святые девяностые, дядя искал работу и не мог найти, зато многие его ровесники и друзья уже во всю занимались рэкетом и бандитизмом, отжимали собственность у кооператоров и облагали их данью. Но дядя был наркоман, его в бригаду то ли не брали, то ли он и сам не особо хотел, поскольку сидел уже дважды.

Основным местом роения бригады, собравшейся из наиболее оголтелых ребят с района, из которых многие были дядиными друзьями и знакомыми, оказалась платная автостоянка в самом конце улицы Матроса Железняка, рядом с железнодорожными путями. Кажется, когда дядя садился в последний раз, он кого-то там не сдал, и человек подтянул его на эту стоянку разнорабочим. Дядя убирал снег и следил за трафиком машин, а ребята играли в биллиард в пристроенной к вагончику, где сидел дядя, халупе, планировали и делали дела, пытали кооператоров, насиловали проституток…

Дядя был доволен — зарплату не задерживали. Как-то был выезд на сбор дани, и дядя тоже прицепился за компанию. В кафе на проспекте Испытателей он познакомился с очередной девушкой, которая там работала барменом, начал ухаживать, иногда туда заходить, дарить конфетки и цветочки, с явным прицелом на совместную жизнь с новой пассией.

Когда дядя собирался на свидание, это всегда был долгий, тщательный обряд. Бритье, выбор рубашки, галстука, запонок, ботинок и очков, самое сложное было выбрать парфюмерию, которой он обильно покрывал все возможные места и благоухал на всю квартиру даже через час после своего ухода. Так было и в тот раз.

Дядя в свой выходной отправился к подруге в кафе, но вечером не пришел. Вечером приехали менты и сообщили, что дядя кого-то убил.

Что и как бабка поехала выяснять в Изолятор Временного Содержания на улице Хрулева. Выяснилось, что дядя убил какого-то Хабибулина и сразу пришел в милицию, принёс явку с повинной, дело было ясное, суд случился быстро.

Ему дали шесть лет, бабка и мама были на суде и потом рассказали обстоятельства дела. Расфуфыренный дядя ворковал с пассией в подсобке этого кафе, пил коньячок с лимончиком, смакуя предстоящий романтический вечер с леди. В этот пасторальный момент в кафе и заявился пьяный Хабибулин, начал девушку оскорблять и требовать выплату ему лично какихто денег. Кафе стояло под друзьями дяди, дядя был знаком с Хабибулиным и возмутился его поведением, на что получил высказывание типа «пошёл на хуй, пидор».

А дядя сидел, ему такое говорить нельзя, тем более при девушке, чувствуя братское плечо и крышу, дядя предложил выйти, Хабибулин согласился. Дядя взял ножик со стола, которым резали сыр и колбаску, с лезвием длиной сорок сантиметров, как озвучивали в суде, и у входа в кафе вскрыл Хабибулина, как лягушку. Двумя втыканиями этого ножика Хабибулину в живот с последующим движением вниз и вверх — два пореза по пятьдесят сантиметров в области живота. У бедняги Хабибулина выпали кишки, и пока он хрипел, дядя попрощался с девушкой и пошёл сдаваться в ИВС, который удачно располагался неподалёку.

Удивительный срок — шесть лет за убийство, при том, что дядя рецидивист… Все ожидали минимум десятку, но оказалось, что у дяди есть смягчающие обстоятельства. Те статьи, по которым его сажали до этого — хранение наркотиков и тунеядство, отменили, выходило, что дядя дважды отсидел ни за что. У него был ребёнок, которого он по выходу и устройству на работу поддерживал финансово, аффект, была «поддержка от пацанов».

А Хабибулин уже давно осточертел всем районным ментам:

— Если бы Хабибулина не убил Иванов, его бы убил Петров или Сидоров! — резюмировала судья и дала дяде меньше меньшего, но строгого режима.

* * *

Из тюрьмы приходили странные новости. Дядя сидел на зоне в посёлке Форносово, это первая тюрьма в России, где заключённые своими руками построили церковь. Он уверовал, подружился с батюшкой и к концу срока переехал из барака в церковную каморку. Всю церковь расписал фресками и, по заказу батюшки, рисовал иконы за чай и сигареты — хорошо по тюремным понятиям устроился и даже, в очередной раз, наладил личную жизнь.

Дело в том, что сестра жены одного из его корешей-бандитов, Лисицкого, давно была влюблена в дядю, начала слать ему передачки и приезжать на свидания. Света была в семье дурочка, лежала периодически в стационаре, но работала кассиршей в каком-то магазине на «Электросиле», и проживала там же в четырёхкомнатной квартире с мамой. Света не могла наладить свою личную жизнь, так что дядя казался ей настоящим сокровищем. В сложных жизненных обстоятельствах до этого не обращавший на неё внимание, он разглядел её достоинства, и сначала они поженились в тюрьме, а потом, когда церковь торжественно открылась, обвенчались под собственноручно раскрашенными дядей сводами.

* * *

Среди заказов, исполненных дядей для епархии, самым значительным была многофигурная икона Николая Второго с супругой и со всеми детьми, дядя писал её с душой и молитвой, интегрировав в образы дочерей императора своих сестёр — мою маму и тётю, а также… своих бывших жён, в Александре вывел главную на тот момент — Свету, а в цесаревиче — моего погибшего двоюродного брата, мне на иконе места не хватило. Заказ был очень ответственный, икона поехала в Петропавловскую крепость, в усыпальницу русских царей и, вероятно, висит там до сих пор, во флигеле, где похоронены те самые Екатеринбургские Останки новомучеников Николая Второго, его жены, сына и дочерей.

Не будучи в курсе перипетий с иконой, в день похорон останков я был около Петропавловки. Приехал Ельцин на лимузине и несколько шикарных автобусов, набитых потомками Романовых, растянулись кавалькадой за катафалком. Были и протестующие, и поддерживающие захоронение граждане, но поскольку никого в Петропавловку не пускали, люд толпился у моста, оттеснённый за дорогу, по которой мчался нескончаемый кортеж элиты двух эпох. Я прибился к группировке протестующих тёток во главе с депутатом Марычевым, которые хором кричали, что Кровавому Николашке не место в усыпальнице царей. Рядом стояли те, кто сомневался в экспертизе и подлинности останков, в основном же были обычные зеваки.