Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 3

Акулина, привыкшая к странностям сексуально озабоченного соседа, лишь поправила подол и пошла прочь, покачивая «угодьями». Платон Пантелеймонович рухнул обратно в кресло, тяжело сопя и глядя на пустую страницу о Плинии Старшем.

– Погубили... – пробормотал он, вытирая пенсне. – Широкие поля... Ох, какие широкие... и ведь ни одного забора не поставишь, все равно вываливаются.

Левитация

Платон Пантелеймонович Похотливый стоял у окна своей заставленной фолиантами гостиной, облаченный в бархатный шлафрок цвета «я якобы учился в Сорбонне». Взгляд его, подернутый дымкой экзистенциальной грусти, покоился на зимнем петербургском небе.

«Мир есть лишь совокупность тонких вибраций, – размышлял он, поправляя пенсне. – Мы все – пленники грубой материи, и лишь дух, очищенный познанием, способен преодолеть оковы земного тяготения».

Он готовил статью. Предмет был возвышен и эфирен – левитация. Платон Пантелеймонович уже набросал в уме первые тезисы о «сиддхи», индийских йогах и таинственном феномене святого Иосифа из Купертино, который, как известно, в порыве благочестия взмывал к самым люстрам, пугая прихожан и досаждая уборщицам.

«Левитация, – думал он, – это ведь не просто фокус. Это торжество метафизики над физикой. Это когда плотность эфира в данной точке пространства под воздействием ментальной воли превышает давление атмосферного столба. По сути, человек становится легче собственного выдоха...»

В этот момент за окном произошло событие ничтожное, но роковое. Соседка из дома напротив, девица тевтонской наружности и сокрушительных форм, высунулась из окна, чтобы вытряхнуть пыльный коврик. При очередном взмахе она неловко качнулась, потеряла равновесие и на секунду – буквально на краткий миг – зависла в воздухе, прежде чем благополучно (и весьма шумно) рухнуть в сугроб.

Платон Пантелеймонович замер. В его глазах отразился полет.

– Вот оно! – воскликнул он, и голос его из бархатного баритона вдруг превратился в дребезжащий фальцет. – Прямая демонстрация закона антигравитации через призму женского естества! Ведь что есть левитация, если не высшая форма кокетства с мирозданием?

Он заходил по комнате, лихорадочно потирая руки. Стиль его мыслей начал стремительно мутировать, теряя кружева и приобретая отчетливый запах подворотни.

– Ведь возьмите бабу, господа, – забормотал он под нос, обращаясь к невидимой аудитории. – Баба – она по природе своей есть объект, стремящийся к полету. Почему? Да потому что в ней пустоты больше, чем в вакуумном насосе! Когда эта мадам вывалилась из окна, ее юбки надулись, создав аэродинамическую подушку, а похоть, скопившаяся в ее чреслах, сработала как реактивный двигатель. Это же физика, мать ее за ногу!

Платон Пантелеймонович сорвал пенсне и плюнул на паркет.

– Ученые дураки ищут энергию в атомах, а искать надо в бабьей ляжке! Вы посмотрите, как они ходят – виляют задом, создавая завихрения в ноосфере. Если бы эту Фроську из дома напротив хорошенько раззадорить в сеновале, она бы не в сугроб упала, а на Луну бы улетела, как пробка из-под дешевого сидра. Потому что бабья натура – это сплошной газ и сквозняк. Левитация – это когда ты ее за филей берешь, а она от удовольствия в потолок всасывается, как вату в пылесос тянет.

Он прижался потным лбом к стеклу, высматривая в сугробе копошащуюся девицу.

– И никакой тут святой Иосиф не нужен. Дай мне крепкую девку с низкой социальной ответственностью, привяжи к ней пару кирпичей для балласта – и я вам такую метафизику устрою, что все йоги в Ганге утопятся от зависти. Все эти высшие сферы – это просто предлог, чтобы задрать подол повыше. Дух парит, а потные подмышки тянут ввысь... Тьфу, опять гравитация победила, вон, поползла, корова, задом крутит. А ведь могла бы, стерва, парить аки херувим, если бы не грехи ее тяжкие и не рейтузы с начесом...

Платон Пантелеймонович тяжело вздохнул, оделся и вышел на улицу – раздобыть водки и чего-нибудь «мясистого». Постижение тайн мироздания всегда вызывало у него зверский аппетит.

Летаргия, летаргический сон

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне «Амброзия». Перед ним лежал свежий номер «Вестника спиритизма», а в голове теснились мысли столь высокие, что они едва не задевали люстру.

Платон Пантелеймонович мнил себя последним оплотом метафизики в этом грубом, насквозь просоленном бытом мире. Он смотрел на прохожих сквозь пенсне с таким выражением, будто видел не людей, а плохо прорисованные идеи в эманациях мирового духа.

– Ах, – шептал он, потирая сухой висок, – как скуден нынче экзистенциальный ландшафт! Люди бегут, не замечая тонких материй, окутывающих наше бренное бытие, подобно тончайшему флеру на плечах... кхм, богини.

В этот момент за соседним столиком произошло нечто из ряда вон выходящее. Старичок-профессор, мирно читавший лекцию своей внучке, внезапно замер, уронил голову на грудь и издал храп, напоминающий стон раненого тюленя. Внучка закричала: «Дедушка, это опять летаргия!»

Платон Пантелеймонович встрепенулся. Слово «летаргия» ударило его в самый центр его специфического просветительского аппарата. Он тут же принял позу наставника человечества и, обращаясь к перепуганной официантке, начал вещать гулким баритоном:

– Не пугайтесь, дитя. Летаргия, или, как говорили древние, «мнимая смерть» – это уникальное состояние патологического сна. Организм замедляет все процессы: дыхание едва уловимо, пульс – как совесть у создателя скам-коина, не прощупывается. В истории медицины были случаи, когда несчастных закапывали заживо, и они пробуждались в тесных объятиях дубовых досок... – Он на мгновение зажмурился, и его лицо исказилось странной судорогой. – Гробовая тишина, темнота, и ты лежишь там, стиснутый со всех сторон, совсем как в тот раз с той девицей в багажнике каршеринга...

Голос Платона Пантелеймоновича утратил салонную бархатистость и приобрел наждачный оттенок.

– Ведь что такое летаргия по сути? Это когда тело вроде мертвое, а внутри все зудит и просит. Вот вы говорите – замедление метаболизма. А я скажу – это чистой воды бабье коварство природы! Женщина – она ведь тоже в некотором роде летаргический объект. Лежит такая, глазами хлопает, будто в коме, а сама только и ждет, когда ты к ней с эрудицией подкатишь, чтоб потом выкачать из тебя все соки, как пылесос «Вихрь».

Он подался вперед, обдавая официантку запахом дешевого одеколона и вчерашнего коньяка.

– Знаете, почему летаргический сон так опасен? Потому что проснешься, а зубы-то уже не те, и мошонка до колен, а кругом – одни профурсетки в коротких юбках, и ни одна не оценит твоего внутреннего устройства. Я вчера видел одну такую у аптеки... У нее ляжки были такие рыхлые, будто их из манной каши слепили и об пол ударили. И вот она стоит, корова, смотрит на меня, а я думаю: «Милочка, тебе бы не в аптеку, тебе бы в летаргию лет на сорок, чтоб лицо хоть немного разгладилось об подушку».

Платон Пантелеймонович сорвал с шеи галстук-бабочку, который внезапно стал ему тесен.

– Вся эта ваша медицина – туфта! Летаргия – это когда девка прикидывается бревном, чтоб ты перед ней распинался, цветы покупал, Канта цитировал, а у нее в голове только одно – как бы половчее ухватить тебя за кошелек своими потными, когтистыми лапками. Тьфу! Да я бы сам сейчас заснул на век, лишь бы не видеть эти морды, которые только и знают, что юбками крутить да духами вонять, от которых у порядочного мыслителя мигрень и стояк одновременно!

Он грохнул кулаком по столу, перевернув кофейник. Старичок-профессор за соседним столом от испуга тут же вышел из летаргии, а Платон Пантелеймонович, тяжело дыша и вытирая вспотевшую залысину, снова нацепил пенсне и брезгливо посмотрел на окружающих, как на некачественный биоматериал.

Лидогенерация

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне и с брезгливым изяществом листал финансовый еженедельник. Его лоб, высокий и чистый, как свежевыбеленная печь, морщился от напряжения – Платон Пантелеймонович размышлял о судьбах цивилизации.

– Мир – это стройная симфония смыслов, – шептал он себе в козлиную бородку. – Все в нем подчинено закону притяжения и конверсии духа. Мы лишь искры в горниле бытия, ищущие отклика в бескрайней пустоте рынка...

В этот момент за соседний столик присел молодой человек с ноутбуком и громко произнес в телефон:

– Слушай, у нас по этой кампании лидогенерация просела! CPL зашкаливает, а лиды – сплошной «мусор». Надо срочно менять оффер.

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Слово «лидогенерация» вошло в его сознание, как раскаленный гвоздь в эскимо. Он медленно повернулся к юноше, и его глаза, еще секунду назад светившиеся светом античной философии, подернулись мутной влагой.

– Лидогенерация, говорите? – вкрадчиво начал он, и голос его приобрел тембр старой волынки, на которой играют в подвале. – Как это тонко, милостивый государь. Ведь что есть лидогенерация, если не высшая форма обольщения? Это процесс поиска потенциального интереса, сбор контактов тех, кто готов вступить с вами в... так сказать, транзакцию. Вы расставляете сети, вы выстраиваете воронку продаж – от широкого охвата до узкого горлышка, где происходит само соитие... то есть, я хотел сказать, покупка.

Юноша опешил, а Платон Пантелеймонович, уже не сдерживаясь, подался вперед. Галстук его съехал набок.

– Вы же понимаете, – зачастил он, – что лид – это как та вдовушка из третьей парадной. Она вроде и оставила вам свой номер телефона через форму обратной связи на лендинге, но это еще не значит, что она ваша! Нужно «прогреть» ее рассылками, дожать ретаргетингом, чтобы она, стерва, поняла: ваш оффер – самый сочный на этом паршивом рынке. Ведь если ваш лендинг не вызывает мгновенной эрекции... потребительского спроса, то грош цена вашему трафику!

Голос Похотливого сорвался на хриплый шепот. Он облизнул губы, в которых уже не осталось ничего от интеллигента, а проступило что-то из темных подворотен окраин.

– А эти ваши «холодные» лиды? – он почти выплюнул это слово. – Это же просто мясо! Гнилое, неподатливое мясо, которое надо мариновать в CRM-системе, пока они не размякнут и не раздвинут... свои кошельки. Ты им закидываешь лид-магнит – ну, какую-нибудь бесплатную дрянь, чек-лист или пробник, – и они, как голодные сучки, бегут на запах. А ты их потом – хвать за куки! И крутишь, крутишь рекламу, пока они не взмолятся о пощаде и не нажмут кнопку «купить».

Платон Пантелеймонович внезапно вскочил, опрокинув чашку остывшего рафа.

– CPL у него зашкаливает! Да ты посмотри на них, на этих лидов! Они же все хотят, чтобы их взяли жестко, через прямой маркетинг! Чтобы сегментация была такая, чтоб до самых печенок пробрало! Лидогенерация – это не бизнес, это грязная, потная охота на срам... то есть на спрос! Понимаешь ты, щегол, или тебе показать, как настоящий оффер выглядит?!

Юноша, бледнея, подхватил ноутбук и бросился к выходу. Платон Пантелеймонович остался стоять посреди кафе, тяжело дыша. Он поправил пенсне, которое теперь сидело на его лице как-то вызывающе непристойно, и удовлетворенно хмыкнул:

– Опять отказ. Некачественный лид пошел. Никакой конверсии, одни влажные фантазии о высокой прибыли.

Лизинг

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне и взирал на мир с той меланхоличной снисходительностью, которая свойственна лишь людям, нашедшим у себя в юности все симптомы экзистенциального кризиса по Сартру и один раз видевшим издалека профессора философии. В его руках был томик стихов, а в мыслях – судьбы Отечества и эстетика увядания.

– Взгляните, – обратился он к случайному соседу по столику, указывая тонким пальцем на залитую дождем петербургскую улицу, – как природа в своем бесконечном круговороте напоминает нам о тщете сущего. Облака, эти небесные странники, словно идеи Платона, парят над нашей грешной землей, не заботясь о том, возьмем ли мы сегодня зонт или промочим мантию бытия.

Сосед, молодой человек с портфелем, вежливо кивнул:

– Да уж, погода дрянь. А мне еще машину в лизинг оформлять ехать. Весь день насмарку.

Платон Пантелеймонович замер. Глаза его странно блеснули, а благостная маска интеллектуала на мгновение дала трещину, обнажив нечто хищное и влажное.

– Лизинг? – переспросил он, смакуя слово на языке. – Ах, юноша, вы коснулись струны куда более глубокой, чем финансовая сделка. Вы ведь понимаете, что такое лизинг в своей метафизической сути? Это когда объект вожделения принадлежит не вам, но вы имеете право им пользоваться, выплачивая регулярную дань за иллюзию обладания. Это же чистейшая антропология!

Он подался вперед, и его голос из бархатного тенора начал переходить в дребезжащий фальцет.

– Вот возьмем, к примеру, женщину. Ведь женщина – это тоже своего рода долгосрочная аренда с правом последующего выкупа, если, конечно, к тому моменту кузов не проржавеет и ходовая не рассыплется. Вы платите взносы: рестораны, цветы, обещания съездить в Геленджик. Это ваш лизинговый платеж за доступ к... кхм... эксплуатации агрегата. Но собственником-то остается природа или, упаси бог, ее мамаша!

Молодой человек попытался отодвинуть стул, но Платон Пантелеймонович уже схватил его за пуговицу пиджака. Стиль его речи стремительно портился, а терминология приобретала подозрительный душок.

– А страховка? КАСКО, мать его! Вы вкладываете в нее филлеры, ботокс, новые шмотки – это же чистое страхование рисков, чтобы какой-нибудь другой дилер не перекупил ваш контракт или чтобы она не заглохла в самый ответственный момент от внезапной мигрени. Но самое паскудное в лизинге, мой юный друг, это остаточная стоимость. Когда срок договора подходит к концу, вы понимаете, что перед вами потрепанная колымага с пробегом в триста тысяч скандалов, а выкупить ее все равно тянет, потому что привыкли, что она стоит в вашем стойле!

Платон Пантелеймонович брызнул слюной на скатерть и перешел на хриплый шепот, от которого у соседа завяли уши.

– И вот ты сидишь, смотришь на эту «комплектацию люкс», у которой уже фары не светят и бампер обвис, и думаешь: а не взять ли мне новую модель по трейд-ину? Но там же проценты! Там же новый график платежей, новые сапоги, новые выносы мозга! Лизинг – это когда ты юзаешь бабу, пока она блестит, а как только пошли первые проблемы – просто возвращаешь ее маме, пусть сама разбирается с ее ремонтом. Вот она, жизнь, парень! Сплошной пересчет амортизации между ног!

Сосед вырвал пуговицу «с мясом» и бросился к выходу. Платон Пантелеймонович проводил его мутным взглядом, вытер рот салфеткой и снова стал похож на старого аристократа.

– Невежество, – вздохнул он, поправляя галстук. – Совсем молодежь не понимает красоты экономических процессов. А ведь на улице все еще дождь... Словно слезы брошенной содержанки, у которой кончился срок аренды.

Лимитроф

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, поджав губы с таким видом, будто каждое зерно арабики проходило его личную идеологическую цензуру. Над ним висела аура суровой интеллектуальной сосредоточенности; серый костюм-тройка облегал его туловище, словно панцирь добродетели, а на колене покоился томик в кожаном переплете.

Мир вокруг казался Платону Пантелеймоновичу рыхлым и недостаточно структурированным. Он смотрел на прохожих сквозь пенсне и думал о судьбах цивилизации, о тектонических сдвигах истории и о том, что нынешнее поколение совершенно утратило вкус к метафизическому созерцанию.

– Ах, – вздыхал он про себя, поправляя галстук, – как мало ныне людей, способных оценить строгую геометрию мысли! Все суета, все тлен, и только ясный разум способен прозреть истину за пеленой обыденности.

Событие, послужившее началом падения, было до смешного ничтожным: официантка, проходя мимо, задела краем подноса газету, лежавшую на соседнем столе. Газета раскрылась на передовице с заголовком: «Политика лимитрофов в Восточной Европе».

Платон Пантелеймонович зацепился взглядом за слово «лимитроф». Его брови взлетели к залысине.

– Лимитрофы... – пробормотал он благостно, словно пробовал на вкус редкое вино. – О, как это глубоко! Как мало обыватель понимает в этом термине. Ведь лимитроф, милейшие вы мои, – это не просто государство, образовавшееся на развалинах империи. Это пограничье души, это буферная зона между хаосом и порядком. Лимитрофы – это территории, которые вечно ищут, к кому бы прислониться, чьим бы протекторатом подкормиться. Они существуют лишь постольку, поскольку их созерцает большой сосед.

Он подался вперед, и его голос, доселе бархатный, приобрел странную, дребезжащую хрипотцу.

– И ведь если вдуматься, – продолжал он, уже не глядя в книгу, а сверля взглядом проходящую мимо даму в узком пальто, – всякая баба по натуре своей – чистейший лимитроф. В ней нет самости, нет суверенитета! Она – пограничное пространство между приличием и грехом. Она стоит такая, вся из себя «независимая», а сама только и ждет, чтобы великая держава в моем лице ввела на ее территорию ограниченный контингент своих... интересов.

Глаза Платона Пантелеймоновича заблестели нездоровым маслянистым блеском. Он отставил чашку, и на его губах заиграла плотоядная ухмылка.

– Вот взять эту, в пальто, – он указал козлиной бородкой, – типичная Эстония в лучшие годы. Гордая, сухая, но мы-то знаем: стоит только нажать на экономические рычаги, стоит только шепнуть про аннексию в темной парадной, как вся ее лимитрофная спесь рассыпается в прах. Она же так и жаждет, чтобы я устроил ей глубокую демаркацию границ! Чтобы я ворвался в ее внутренние воды без объявления войны и показал, что такое настоящий имперский скипетр.

Стиль его окончательно потерял лоск. Платон Пантелеймонович тяжело задышал, расстегивая верхнюю пуговицу сорочки. От былого эрудита остался лишь старый сатир с потным лбом.

– Ишь, вышагивает, кобыла породистая! Думает, она субъект международного права? Хрена с два! Ты объект экспансии, милочка. Твои лимитрофные ляжки так и просят, чтоб я их оккупировал по самые помидоры. Я бы тебе устроил такую геополитику на сеновале, что ты бы у меня все пакты о ненападении забыла. Наклонилась бы за пособием по деколонизации, а я тут как тут – со своим вето на твой девичник. Эх, шкура государственного значения, жаль, санкции не позволяют прямо сейчас перейти к акту прямой агрессии в туалете этого заведения!

Он громко хохотнул, вытер рот рукавом пиджака и уставился на испуганную официантку глазами человека, который только что заново перекроил карту мира.

Лубрикант

Платон Пантелеймонович Похотливый стоял у окна своей гостиной, облаченный в шелковый халат цвета заветренной севрюги, и с прискорбием взирал на затянутое тучами петербургское небо. Мысли его, подобно тяжелым баржам, величественно дрейфовали в океане мировой истории.

– Взгляните, – обратился он к пустому креслу, в котором, по его представлению, сидела вся мировая интеллигенция. – Это небо напоминает мне упадок Римской империи. Серость, отсутствие ясных ориентиров и эта фатальная влажность, предвещающая крушение основ. Мир, господа мои, страдает от трения социальных пластов! Глобализация – это ведь, в сущности, попытка притереть друг к другу то, что по природе своей шероховато.

В этот момент за окном приземлился голубь и, потеряв равновесие на обледенелом отливе, нелепо заскользил, отчаянно хлопая крыльями.

Платон Пантелеймонович замер. Его зрачки расширились, а благообразная физиономия начала медленно наливаться багровым цветом.

– Вот! – воскликнул он, тыча пальцем в стекло. – О чем я и говорю! Отсутствие должного скольжения губит цивилизации! А все почему? Потому что вы, неучи, даже в быту забыли про великое таинство лубрикации, проще говоря, смазки. Взять хотя бы Зинаиду из второй парадной. Идет, бедрами скрипит, как несмазанная телега времен крепостного права. А ведь достаточно одного тюбика на водной основе, чтобы превратить это мучительное сопротивление в симфонию!

Он нервно заходил по комнате, и его лексикон, доселе напоминавший передовицу дореволюционной газеты, начал стремительно линять.

– Вы же, козлы, даже не понимаете разницы. Есть силикон – это же вещь! Не сохнет, воды не боится, можно хоть в бассейне, хоть в грозу на сеновале кувыркаться. А вы все по старинке, слюни пускаете или, не дай бог, вазелин тащите. Вазелин – это ж смерть презервативу, это ж химия, разъедающая саму суть бытия и латексную плоть!

Платон Пантелеймонович сорвал с шеи галстук. Глаза его горели лихорадочным блеском.

– Если баба «на сухую» идет в бой – это же военное преступление! Лубрикант – это не просто гель, это дипломатия между плотью и плотью. Бывают они с подогревом, чтоб искры из глаз летели, бывают со вкусом клубники, хотя кому нужна клубника, когда там такая жара начинается? Главное – гибридные составы. Это как метис в пятом колене: и скользит долго, и смывается легко, не оставляя пятен на твоей никчемной совести и простынях.

Он прижался лбом к холодному стеклу, тяжело дыша и оставляя на нем мутное пятно.

– Мировая политика, говорите? Санкции? Тьфу! Дайте мне цистерну качественной смазки на глицериновой основе, и я притру любые конфликты. А Зинаида... эх, Зинаида. Если бы она знала, что пара капель пропиленгликоля отделяет ее от статуса богини, она бы не на рынок за картошкой ползла, а скользила бы в мои объятия, как намыленная выдра в прорубь. Без трения, господа. Без лишнего, мать его, трения!

Платон Пантелеймонович замолчал, глядя, как голубь все-таки сорвался вниз. В комнате пахло пыльными книгами и нездоровым предвкушением вечера.

Лукративность

Платон Пантелеймонович Похотливый стоял у окна своей хрущевки, облаченный в бархатный шлафрок, который носил еще его дед. Он взирал на весенний бульвар с той снисходительной грустью, какая свойственна лишь людям, прочитавшим в жизни больше двух книг и понявшим, что третья была лишней. Воздух был прозрачен и чист, как помыслы младенца или, по крайней мере, как финансовая отчетность благотворительного фонда.

«Мир, – думал Платон Пантелеймонович, поправляя пенсне, – есть лишь совокупность категорий, стремящихся к гармонии. Взгляните на этот свет! Разве не лучезарен он в своем бескорыстии?»

Тут взгляд его упал на свежую газету, где в заголовке жирным шрифтом красовалось слово «лукративный». Похотливый замер. Это слово, пахнущее латынью и банковскими хранилищами, вонзилось в его сознание, словно острая шпилька в мягкое филе.

– Лукративность! – произнес он вслух, обращаясь к пыльной герани. – Какое возвышенное понятие. Происходит от латинского lucrativus – приносящий выгоду, пользу, доход. В узком смысле это не просто прибыль, а сама суть стяжательства, когда всякая деятельность направлена на извлечение личного гешефта. Это фундамент цивилизации!

Он прошелся по комнате, и его мысль, встав на рельсы железной логики, понеслась в бездну.

– Но позвольте, – продолжал он, и его глаза подозрительно заблестели. – Разве природа не лукративна в своей основе? Разве солнце светит просто так? Нет, оно инвестирует свои фотоны в рост капусты, чтобы та стала толще. А если мы перенесем этот почтенный термин на человеческие отношения? Ведь женщина, господа, это самый лукративный проект во Вселенной.

Платон Пантелеймонович резко дернул шнурок халата. Приличный член общества внутри него испарился, уступив место существу с совсем иными ценностями.

– Взять хоть бывшую мою, Нюрку из овощного. У нее лукративность в каждом изгибе была прописана, – он сплюнул на ковер, и его слог внезапно утратил бархатистость. – Сидит, бывало, такая вся из себя в кружевах, морду малюет, а в глазах – чистый дебет с кредитом. Каждая ее юбка – это инвестиционный портфель, в который я вбухивал бабло, как в черную дыру. И ведь как тонко работала, шельма! Сначала закинет наживку – мол, «ой, Платоша, у меня чулки поползли», а сама уже прикидывает, сколько с этого нытья ей чистой прибыли обломится в виде водки или новых рейтуз с начесом.

Он размашисто зашагал по комнате, задевая локтем антикварную этажерку.