Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 3

Леонид Карпов

Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 3

Криптовалюта

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, поджав губы с таким видом, будто лично курировал поставки зерен из Эфиопии. Его пенсне, державшееся на переносице исключительно честным словом и капелькой пота, отражало суету петербургской улицы.

Платон Пантелеймонович размышлял о судьбах цивилизации. Он видел в прохожих не людей, а лишь несовершенные атомы, хаотично блуждающие в поисках смысла, который был доступен лишь ему – хранителю высокой морали и обладателю полного собрания сочинений Жака Деррида (впрочем, неразрезанного).

– Мир вырождается, – шептал он в пенку капучино. – Дух слабеет, материя торжествует. Нет былой строгости линий...

В этот момент за соседний столик присел юноша в худи. Он шумно поставил ноутбук и радостно воскликнул в телефон:

– Майнинг-ферма окупилась! Биткоин пробил потолок, перехожу на эфир и солану!

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Слово «солана» отозвалось в его сознании чем-то южным, томным и подозрительно пахнущим дешевыми духами. Он погладил свою козлиную бородку и, обращаясь к пространству, начал свой неизбежный спуск к любимой теме.

– Вот она, трагедия современности, – звучно проговорил он. – Криптовалюта. Цифровой суррогат. Ведь что такое блокчейн, если отбросить шелуху терминов? Это распределенный реестр. Цепочка блоков, где каждое звено подтверждает предыдущее. Не кажется ли вам, молодой человек, что это до боли напоминает структуру... хм... борделя?

Юноша поперхнулся латте. Платон Пантелеймонович, не дожидаясь ответа, продолжал, и голос его приобрел маслянистый оттенок:

– Вы говорите «децентрализация». Ха! Это же чистый разврат. Когда нет единого эмиссионного центра, когда каждая... гм... транзакция видна всем, но анонимна – это же свальный грех в масштабах Интернета! Биткоин – это стареющая матрона: дорогая, медленная, требует огромных энергозатрат, чтобы просто поддерживать форму. А ваши альткоины? Это же молоденькие потаскушки с вокзала. Сегодня они «пампятся», завтра «дампятся», и каждый встречный норовит влить в них свою ликвидность.

Платон Пантелеймонович подался вперед, его пенсне опасно накренилось.

– А этот ваш майнинг? Вы же втыкаете свои... видеокарты в розетки, греете воздух, пыхтите над хешрейтом. Это же чистая физиология! Вы ищете «хеш», как похотливый матрос ищет щель в заборе женской бани. А смарт-контракты? Это же просто договор о неразглашении после грязного дельца. Вы входите в позицию, вы ждете лонга, вы боитесь ликвидации... Боже, да вы просто описываете свои влажные фантазии в коде!

Голос Похотливого сорвался на хриплый шепот, он уже не скрывал плотоядной ухмылки:

– Рынок волатилен, как баба с похмелья. Сначала она дает тебе «зеленую свечу», заманивает, обещает иксы, а потом – р-раз! – и ты в глубокой просадке, с пустым кошельком и сифилисом на жестком диске. Крипта – это не финансы, милейший. Это одна сплошная, потная, вонючая оргия цифр, где каждый блок жаждет притереться к соседнему.

Юноша быстро захлопнул ноутбук и почти выбежал из кофейни. Платон Пантелеймонович проводил его торжествующим взглядом, вытер со лба испарину и удовлетворенно вздохнул.

– Просвещение – тяжелый крест, – резюмировал он, жадно разглядывая официантку, чья юбка, по его мнению, была подозрительно похожа на график резкого обрушения курса.

Криптология

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, поджав губы с таким видом, будто за кухонной стойкой варили не латте, а судьбы человечества. Он поправил пенсне и окинул зал взором пресыщенного демиурга. Вокруг кипела жизнь – бессмысленная, хаотичная, совершенно не структурированная глубокой мыслью.

«Мир, – думал Платон Пантелеймонович, – есть лишь совокупность зашифрованных сигналов. Мы все – узлы в огромной сети, где каждый взгляд – это ключ, а каждое молчание – протокол безопасности».

На столе перед ним лежала книга по прикладной криптологии. Он нежно погладил обложку. Криптология была его страстью, его способом смотреть на бытие. Он видел в ней божественный порядок. Шифрование – это ли не высшее проявление воли, когда истина прячется от недостойных за частоколом алгоритмов?

В этот момент за соседний столик присела пара. Девушка, расстегивая тяжелое пальто, нечаянно задела локтем сахарницу. Белые крупинки рассыпались по полированному дереву, образовав бесформенное пятно.

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Его зрачки расширились. В рассыпанном сахаре он увидел не небрежность, а энтропию, требующую немедленной дешифровки.

– Вы видите это? – обратился он к юноше, который бросился собирать сахар салфеткой. – Не смейте! Вы уничтожаете код! Это же чистой воды стеганография – искусство скрытой передачи информации, когда сообщение прячется внутри другого, безобидного объекта. В данном случае – в хаосе углеводов.

Молодые люди замерли. Платон Пантелеймонович подался вперед, его голос приобрел вибрации старой виолончели.

– Поймите, невежды, вся история цивилизации – это борьба за конфиденциальность. От древнегреческой «сциталы», где кожаную ленту наматывали на палку, до «Энигмы» Третьего рейха. Вы думаете, криптография – это просто циферки? Нет! Это асимметричное шифрование нашей души. У нас есть открытый ключ, который мы дарим всем, и закрытый ключ, который... – он осекся, и в глазах его вспыхнул нездоровый, маслянистый огонек.

Стиль его речи начал стремительно тяжелеть, как намокшее в канаве сукно.

– Вот взять, к примеру, хеширование. Это когда ты берешь массив данных и превращаешь его в уникальную строку. Необратимо! Как фарш обратно в мясо не провернуть. С бабами – та же история. Вот смотришь на нее – вроде бы открытый текст, читай – не хочу. А на самом деле там такая криптостойкость, что никакой брутфорс не возьмет. Атака по словарю? Ха! Чтобы вскрыть эту систему, нужно знать ее индивидуальные уязвимости.

Он облизнул губы. Благообразный петербуржец в пенсне куда-то исчез, на его месте сидел субъект с тяжелым дыханием.

– Каждая девка – это, по сути, зашифрованный контейнер. Ты к ней со своим «протоколом Диффи-Хеллмана», мол, давай обменяемся секретными ключами по незащищенному каналу в парадной, а она тебе – фиг, у нее там квантовое распределение ключей. Сидит, зараза, ноги скрестила – вот тебе и шифр перестановки. Ты ее за коленку, а она те в ответ – ошибку 403, доступ запрещен.

Юноша попытался увести подругу, но Платон Пантелеймонович уже схватил его за рукав.

– Стой, дурень! Ты хоть знаешь, что такое «атака посредника»? Это когда ты думаешь, что шепчешь ей на ушко нежности, а на самом деле между вами вклинился какой-нибудь Ашот из шашлычной и весь трафик перехватывает! А ее юбка? Это же классический блочный шифр. Чем короче блок, тем быстрее происходит дешифровка содержимого. Я вчера одну такую видел – там длина ключа была всего восемь бит, прикрывала чисто символически, весь алгоритм наружу торчит, так и хочется внедрить свой вредоносный код в ее базу данных...

Девушка вскрикнула и потянула спутника к выходу. Платон Пантелеймонович кричал им вслед, разбрызгивая слюну на учебник:

– У нее же там асимметричное шифрование! Там дыра в безопасности размером с уязвимость нулевого дня! Хеш-код не сходится, слышите?! Там соли мало! Добавьте соли в ее хеш, иначе любой хакер прокачает через этот бэкдор свои эксплойты по самые гланды!

Когда за парой захлопнулась дверь, Платон Пантелеймонович тяжело осел на стул. Он поправил пенсне, которое теперь сидело криво, и вновь стал похож на почтенного профессора.

– Дикари, – вздохнул он, глядя на сахар. – Совершенно не разбираются в защите информации. А ведь без надежного шифрования любая баба – это просто общедоступный сервер, куда каждый встречный норовит залить свои дампы.

Он заказал еще один кофе и принялся ждать следующую криптографическую уязвимость.

Куколдизм

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел на веранде кофейни. Майский вечер в Санкт-Петербурге дышал негой. Прохожие казались Платону Пантелеймоновичу персонажами пасторали, недостойными его тонкого онтологического анализа. Он поправил пенсне, мысленно воспаряя к высотам геополитики. По его авторитетному мнению, малые нации слишком настойчиво требуют суверенитета, совершенно не понимая прелести подчинения крупным державам.

Вдруг идиллию нарушил резкий звук. Молодой человек за соседним столиком неловко взмахнул рукой. Его недопитое латте выплеснулось прямо на белоснежные брюки сидевшего напротив господина.

– Ах, пардон, ради бога! Я оплачу химчистку! – в ужасе воскликнул виновник.

Пострадавший господин сидел за столиком со своей роскошной спутницей в умопомрачительном декольте. Отерев салфеткой мокрое колено, он благодушно улыбнулся испуганному юноше:

– Пустяки, молодой человек, не переживайте вы так! С кем не бывает. Оленька, душенька, – обратился он к своей даме, – сходи-ка к стойке, закажи юноше новое латте взамен разлитого. И сиропчику ему попроси, карамельного. А то у него руки от волнения трясутся.

Глаза Оленьки вспыхнули интересом, она с готовностью поднялась и одарила юношу многообещающим взглядом.

Платон Пантелеймонович замер. В его глазах блеснул зловещий огонь познания. Тонкая нить макроэкономики в его разуме мгновенно порвалась, обнажив ржавую арматуру его истинной страсти.

«Какое малодушие, – подумал Платон Пантелеймонович, чувствуя, как внутри закипает привычный зуд. – Какое тотальное, экзистенциальное куколдоугодничество! Ведь это чистой воды суррогатное соитие духа!»

Он не выдержал. Он подался вперед, обращаясь к опешившему соседу в испачканных брюках. Голос его поначалу звучал велеречиво, как на лекции по философии.

– Милостивый государь, вы зря транслируете эту мнимую христианскую покорность. Ваша реакция – это же чистейший, рафинированный куколдизм в его социально-бытовой проекции! Вы ведь не знаете, что это такое, правда? Общество глухо к терминам! А ведь куколд – от старинного французского слова, намекающего на кукушку, подбрасывающую яйца – это не просто рогоносец. Это, батенька, целая философия добровольного кушанья чужих объедков! Это когда субъект испытывает извращенное, низинное удовольствие от осознания того, что его законным имуществом или правами пользуется другой, более доминантный самец. Вы сейчас позволили ему осквернить ваши порты, и улыбаетесь, как последний рохля!

Соседи по столику попытались отодвинуться, но Платона Пантелеймоновича было уже не остановить. Приличные слова стремительно вымывались из его лексикона, уступая место тяжелой, приземленной правде жизни. Пенсне сползло на кончик носа.

– Да что там брюки! – рявкнул он, переходя на хриплый бас и брызгая слюной. – Вы посмотрите глубже! Куколдизм – он же везде! Настоящий куколд – это ведь кто? Это терпила высшего разряда. Он сажает свою бабу на переднее сиденье чужого мерса, сам лезет в багажник и оттуда подглядывает в щелочку, как волосатый кавказец мнет ее дородные бока! И ведь слюни пускает, придурок! Ему в кайф, понимаете? Когда чужой мужик прилетает на его территорию, расчехляет свой агрегат и начинает обрабатывать его благоверную по полной программе, пока этот законный супружник в углу сопли на кулак наматывает и дергается в конвульсиях!

Прохожие начали оглядываться. Официант бочком двинулся к стойке администратора. Платон Пантелеймонович уже полностью погрузился в пучину своей навязчивой идеи, растеряв весь лоск.

– Вот и ты сейчас! – ткнул он пальцем в пострадавшего господина. – Тебе штаны залили, твое эго растоптали, а ты и рад! Ты ж мечтаешь, небось, чтоб этот сопляк к тебе домой пришел, разложил твою матрешку на кухонном столе среди грязных тарелок, а ты бы им пиво подносил да полотенце держал, пока они там пыхтят и потеют! Тьфу! Весь мир – одна сплошная куколд-вечеринка, где нормальные мужики смотрят, как чужие жеребцы топчут их баб, и еще добавки просят!

Платон Пантелеймонович тяжело задышал, завалился назад на стул и залпом допил остывший раф, дико озираясь по сторонам в поисках новых признаков глобального разврата.

Культуртрегер

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, поджав губы так сильно, словно удерживал ими по меньшей мере государственную тайну или томик Канта. Его пенсне, укрепленное на переносице с трагической решительностью, отражало суету петербургской улицы. Платон Пантелеймонович мыслил категориями вечности, а его внутренний монолог напоминал передовицу дореволюционной газеты.

«Мир, – думал он, поправляя безукоризненный галстук, – нуждается в Культуртрегере. Не в простом обывателе, а в носителе духа. Ведь кто такой культуртрегер? Это не только исторический колонизатор, несший свет европейского просвещения в дикие земли. Это миссия! Это трансляция высших смыслов в хаос бытия. Я – сеятель на этой каменистой почве».

Он обвел взглядом зал. За соседним столиком молодая мать пыталась впихнуть в капризного ребенка кусок круассана. Платон Пантелеймонович поморщился.

– Сударыня, – изрек он гулким баритоном, – вы нарушаете гармонию момента. Культуртрегерство начинается с самодисциплины. Вы взращиваете не личность, а потребителя, в то время как наша задача – экспорт этических ценностей.

Мать испуганно моргнула. В этот момент официант, спешивший мимо, задел краем подноса фикус. Лист растения мазнул Платона Пантелеймоновича по щеке, а на столик упала тяжелая, влажная капля воды.

Пантелеймонович замер. Взгляд его остекленел. Логическая машина внутри его черепа, смазанная специфическим маслом, пришла в движение.

– Вот! – воскликнул он, и голос его вдруг приобрел неприятную, маслянистую хрипотцу. – Типичный пример провала просветительской миссии. Культуртрегер, говорите? А ведь что такое «культура» в ее первозданном, так сказать, соку? Это же возделывание. Вспашка. И вот этот фикус, он же как баба нечесаная – лезет тебе прямо в рожу своими отростками.

Он наклонился к опешившей женщине, и его пенсне сползло на кончик носа.

– Вы думаете, я о высоком? Да бросьте. Все эти ваши ценности – это просто обертка. Вот взять хоть этих миссионеров в Африке. Шли, дескать, нести свет. А сами что? Глядели на местных девок, у которых из одежды – одно ожерелье на пузе, и слюни пускали. Культуртрегерство – это же чистой воды сублимация желания завалить кого-нибудь в кусты под соусом изучения алфавита.

Платон Пантелеймонович громко прихлебнул остывший кофе и вытер рот рукавом, забыв про салфетку.

– И погода сегодня такая же... потная. Липкая, как ляжки рыночной торговки. Гляньте в окно: небо серое, будто простыни в дешевом номере, где клопы и пахнет вчерашним перегаром. Все эти ваши разговоры о духе – чепуха для импотентов. Мир – это большая, заросшая бабища, которая ждет, чтоб ее как следует приложили об забор, а не читали ей стишки про фиалки.

Он яростно зачесал пятерней козлиную бородку, превращая ее холеный клинышек в растрепанный веник.

– Культуртрегер я, ага... Я бы сейчас этой «культуре» так вдул, чтоб у нее искры из глаз посыпались. А вы тут с круассанами... Тьфу! Тесто рыхлое, как живот у Аграфены из третьей парадной, – ни упругости, ни задора, одно разочарование и кислятина во рту.

Платон Пантелеймонович встал, опрокинув стул, и, не расплатившись, побрел к выходу, на ходу расстегивая жилет и что-то бормоча про «мясистые подробности» бытия.

Кундалини

Платон Пантелеймонович Похотливый восседал в кофейне «Амброзия» с таким видом, будто само пространство вокруг него остро нуждалось в дезинфекции и интеллектуальной правке. Тонкие губы его были брезгливо сжаты; поправив пенсне, он окинул посетителей взором античного божества, которое по ошибке забрело в дешевый балаган и теперь с трудом скрывает свое разочарование в человечестве.

Мир вокруг казался ему сложным механизмом, заведенным рукой не слишком расторопного часовщика. Платон Пантелеймонович размышлял о прецессии равноденствий и о том, как хрупка мембрана между цивилизацией и первобытным хаосом.

«Мы лишь искры в горниле вечности», – записал он в блокнот каллиграфическим почерком, любуясь изяществом буквы «ять», которую он продолжал использовать из чистого эстетического эгоизма даже во второй четверти 21 века.

Но тут за соседним столиком случилось непоправимое: тучная дама в шляпке-пирожке неловко потянулась за эклером и опрокинула чашку латте. Молочная пена поползла по скатерти, напоминая очертаниями материк Австралию.

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Его зрачки расширились.

– Посмотрите на это излияние, – произнес он вслух, обращаясь к опешившему официанту. – Видите ли вы в этом хаосе проявление спящей энергии? Это же чистейший символизм пробуждения Кундалини!

Официант замер с подносом. Платон Пантелеймонович подался вперед, его голос приобрел вкрадчивую и тревожную хрипотцу.

– Вы, молодежь, невежественны. Вы думаете, Кундалини – это просто слово из йога-тура в Гоа? О нет. Это огненная змея, дремлющая в основании позвоночника, в муладхара-чакре. Она свернута в три с половиной оборота, как пружина в дешевом матрасе, и ждет... ждет, когда ее пощекочут правильными пассами. И когда она просыпается, она прет вверх через сушумну, прошибая чакры, как прапорщик двери в каптерку!

Платон Пантелеймонович облизал пересохшие губы. Его безупречный галстук съехал набок, а высокопарный тон начал стремительно линять, обнажая натуру куда более приземленную.

– Просветление, говорите? Духовный рост? Не смешите мою седую мошонку! Эта змеюка, когда встает, она же ищет выхода. И выход этот, дружочек, всегда один – в биологическую нишу. Вот посмотрите на ту мадам с эклером. У нее же в глазах – чистый застой праны в районе таза! Ей бы не кофе лакать, а чтобы ее Кундалини кто-нибудь хорошенько прочистил.

Он перешел на полушепот, и в его лексиконе прорезались нотки портового кабака.

– Ведь что такое женщина без пробужденного канала? Это ж просто мебель, дрова. А когда у нее там, внизу, змея заворочается – у-у-у, брат! Там такая жара начинается, что никакой огнетушитель не спасет. Она ж тогда не о высоком думает, не о Гете с Ницше. Ей подавай грубую, мужицкую стыковку, чтоб искры из глаз и штукатурка с потолка.

Официант попытался отойти, но Похотливый вцепился ему в рукав, брызжа слюной на скатерть.

– Вся эта ваша мировая политика – тьфу! Просто у мировых лидеров Кундалини в узлы завязалась, оттого и санкции. А девкам что надо? Им надо, чтоб змея эта до макушки дошла и там расцвела лотосом. А путь к этому лотосу лежит через такие дебри, где приличный человек и сапоги испачкает. Я вот вчера видел одну в метро... такая фифа, в очках. А по глазам вижу: Кундалини-то у нее не просто спит, она там храпит на весь вагон! И ждет она не принца, а здорового хама, который ей эту энергетику так распрямит, что она неделю сидеть не сможет, зато – просветленная!

Платон Пантелеймонович откинулся на спинку стула, тяжело дыша. Его взгляд, еще минуту назад искрившийся интеллектом, теперь мутно блуждал по коленям проходящих мимо дам.

– Да… энергия… – пробормотал он, вытирая пот со лба засаленным платком. – Все в мире – змеи и дыры, голубчик. Остальное – суета и тлен.

Он снова взял блокнот и, криво улыбаясь, приписал под «искрой в горниле»: «...и каждой искре нужен хороший шомпол».

Кунштюк

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне «Амброзия», прихлебывая остывший цикорий из майсенского фарфора. Его ум, сей драгоценный кристалл чистейшей воды, сегодня был занят созерцанием мирового порядка. За окном расстилался серый петербургский полдень, похожий на плохо выстиранную манишку обедневшего аристократа.

«Как бренно бытие, – размышлял Платон Пантелеймонович, поправляя пенсне. – Природа замерла в ожидании катарсиса. Тучи нависли над Исаакием, точно неразрешенные противоречия в поздних трактатах Шопенгауэра. Все в этом мире подчинено строгому ритму, скрытому от глаз профанов».

В этот момент за соседним столиком произошло нечто из ряда вон выходящее. Молодой человек в нелепой кепке, пытаясь достать из бумажника карту, нечаянно выронил на пол старинную монету. Та со звоном покатилась к ногам Платона Пантелеймоновича.

– О, юноша, – пропел Похотливый, поднимая предмет, – вы обронили не просто металл. Это же редчайший кунштюк. Знаете ли вы, что само это слово, пришедшее к нам из немецкого (Kunststück), означает не просто ловкий фокус или антикварную вещицу? В широком смысле – это искусство искусности, некая диковинка, механизм, созданный для удивления чувств. В XVIII веке кунштюком называли и сложную табакерку с секретом, и акробатический кульбит, и даже хитроумную политическую интригу.

Юноша растерянно кивнул, но Платон Пантелеймонович уже не мог остановиться. Его глаза подозрительно заблестели, а голос из бархатного баритона начал превращаться в вязкий шепот.

– Кунштюк, милейший, всегда подразумевает наличие скрытого механизма. Пружинки. Понимаете? Вот и в политике так же: жмешь на одну кнопку – вылетает птичка, а на деле – аннексия территорий. А взять, к примеру, женщин… Ведь любая баба – это тот же кунштюк, только без инструкции по эксплуатации. И если у монетки этой ребро гладкое, то у какой-нибудь Людки из овощного все нутро в зазубринах, честное слово.

Платон Пантелеймонович подался вперед, обдав собеседника запахом дешевого коньяка, который внезапно проступил сквозь аромат парфюма.

– Вы вот на чеканку смотрите, а я вижу суть. Любой кунштюк требует смазки. И баба требует. Только не масла, а чтобы ей в уши всякую дрянь заливали, пока она ноги не раскинет, как циркуль на уроке геометрии. Я вчера такую «диковинку» в трамвае заприметил – фифа в шляпке, а глаза – как у голодной кобылы. Иду я за ней, значит, и думаю: какой бы мне кунштюк провернуть, чтоб она свой «секретный механизм» разомкнула?

Голос Похотливого сорвался на хрип. Пенсне сползло на кончик носа.

– Подваливаю, стало быть, и говорю: «Мадам, у вас шнурок развязался». Она нагибается – и вот он, истинный кунштюк природы! Корма такая, что никакой Шопенгауэр не опишет. Я ей сразу про метафизику, мол, разрешите в ваш внутренний мир заглянуть со всем моим философским энтузиазмом. А она мне – сумкой по харе. Вот вам и все изящные искусства, сударь. Весь мир – сплошная кунсткамера, где вместо экспонатов – потасканные девки с претензией, а вместо науки – сплошное непотребство под одеялом. Тьфу!

Платон Пантелеймонович сунул монету в карман в качестве платы за лекцию, вытер вспотевший лоб несвежим платком и снова уставился в окно, где дождь продолжал омывать грешную землю, столь не соответствующую его высоким идеалам.

Купажирование, купаж

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, окутанный облаком собственного величия и ароматом пережаренной арабики. Его чело, изборожденное думами о судьбах Отечества, казалось монументальным. Вокруг суетились «маленькие люди» с их ничтожными заботами, но Платон Пантелеймонович созерцал сущее. В его голове проносились образы античных портиков и геополитических узлов, которые он, несомненно, развязал бы одним движением брови.

– Суть бытия, – цедил он сквозь зубы, глядя на прохожих, – есть не что иное, как стремление хаоса к упорядоченности. Мы все – лишь искры в горниле истории.

Случайное событие, перевернувшее этот философский алтарь, было тривиальным: официант за соседним столиком, бледный юноша с дрожащими руками, смешивал в стеклянном графине два вида лимонада.

Платон Пантелеймонович замер. Его взгляд остекленел.

– Купажирование... – прошептал он, и в этом шепоте уже слышался скрежет зубовный. – О, невежественная толпа! Вы пьете и не знаете, что в этом сосуде происходит таинство смешения. Купаж! Это же не просто сливание жидкостей. Это искусство облагораживания посредственного за счет превосходного. Чтобы скрыть изъяны одного сорта вина или коньяка, к нему добавляют другой, дабы создать букет, превосходящий сумму его частей. Ассамбляж, если угодно!