Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 3

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Слово «матримониальный» вонзилось в его сознание, как раскаленная спица в кусок масла жирностью восемьдесят две целых и пять десятых процента. Его брови взлетели, а лицо приобрело выражение брезгливой сосредоточенности.

– Матримониальный… – прошептал он, и голос его из бархатного стал похож на скрип чего-то несмазанного. – Посмотрите на это, господа. Матримониальный вопрос – это ведь корень, это базис! Мы думаем: политика, союзы государств, пакты… Чушь! Все это лишь сублимация одного древнего, как навоз, инстинкта.

Он обратился к даме, которая уже занесла ложечку над эклером:

– Вы, сударыня, вероятно, полагаете, что брак – это союз душ? О, святая простота! Матримония – это система легализованного потребления плоти под соусом гражданского кодекса. Это когда ты подписываешь бумажку, чтобы иметь законное право залезть под юбку без риска получить канделябром по кумполу. Ведь что такое женщина в матримониальном контексте? Это же, пардон, объект инвестиций с сомнительной отдачей.

Платон Пантелеймонович подался вперед, его глаза подозрительно заблестели, а изысканный слог начал облетать, как штукатурка в дешевом притоне.

– А я вам скажу! Все эти свадебные марши Мендельсона – это просто похоронный звон по мужской свободе в угоду бабскому коварству. Она стоит у алтаря, вся в белом, как свежевымытый унитаз, а сама уже прикидывает, как твои алименты будут покрывать ее походы по кабакам. Матримониальный союз – это когда ты за право пощупать ее за ляжки в пятницу вечером отдаешь всю свою зарплату, почку и право голоса!

Дама поперхнулась эклером. Платон Пантелеймонович уже не шептал – он вещал, размахивая руками, на которых вздулись жилы.

– Матримония – это грязная сделка! Сначала она тебе строит глазки, вся такая фифа, духами «Красная Москва» несет, а через неделю после загса – халат в пятнах от борща, бигуди на башке и вечное: «Где деньги, Платоша?». И ты сидишь, как дурак, обложенный этими обязательствами, а она, стерва, только и ждет, чтоб ты копыта откинул и жилплощадь ей оставил. Все это бабье племя – оно же только об одном и думает: как бы поудачнее пристроить свой зад на мягкое, прикрывшись «священными узами». Матримониальный, тьфу! Обычное скотство, только с печатью и кружевами.

Он грохнул кулаком по столу, перевернув чашку с остывшим кофе.

– Дайте им волю – они нас всех в стойло загонят! Матримония – это когда ты платишь за то, что раньше в кустах за пятак получал! Грязь, везде одна похотливая грязь, прикрытая кружевами!

Платон Пантелеймонович тяжело задышал, вытирая пот со лба газетой. Дама, подхватив сумку, пулей вылетела из кофейни. Похотливый посмотрел ей вслед, сплюнул на паркет и снова поправил пенсне.

– О, времена, о, нравы… – вновь возвышенно произнес он, глядя в потолок. – Никакого уважения к полету чистой мысли. Одни инстинкты.

Мачизм

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне «Амброзия», поджав губы так, словно внутри него совершалось таинство мироздания. Его пенсне, слегка запотевшее от паров эспрессо, придавало его взгляду ту особую глубину, которая обычно встречается у пророков или у людей, страдающих хроническим несварением. Платон Пантелеймонович созерцал капли петербургского дождя на стекле и размышлял о преходящем.

«Мир, – думал он, поправляя бархатный жилет, – есть лишь совокупность метафизических вибраций. Геополитическая турбулентность в Юго-Восточной Азии, колебания курса валют, даже этот серый октябрьский небосвод – все это лишь тени в пещере, о которой писал мой великий тезка. Истинный философ видит за хмурыми тучами не циклон, а волю к самоутверждению космоса».

В этот момент за соседним столиком произошло событие, перевернувшее ход мировой истории. Хрупкая официантка, пытаясь уклониться от слишком широко расставленных локтей посетителя в кожаной куртке, неловко задела поднос. Чашка с двойным латте покачнулась и с тихим шлепком опрокинулась, залив брюки посетителя липкой белой пеной.

– Эй, коза, ты че творишь! – гаркнул посетитель, вскакивая. – Ты знаешь, сколько эти штаны стоят? Смотри, куда прешь, корова!

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Его взгляд, еще секунду назад блуждавший в эмпиреях, мгновенно сфокусировался на мокром пятне и разгневанном мужчине. В голове Похотливого щелкнуло реле, переводя мысли с рельсов платонизма на колею сурового жизненного опыта.

«А ведь в этом рыке, в этом первобытном негодовании сокрыта вся суть мачизма», – прошептал он себе под нос, и его голос вдруг приобрел хрипотцу.

– Посмотрите на этот экземпляр, – обратился он к пустому стулу напротив. – Перед нами не просто разгневанный обыватель. Это Мачо, носитель идеи господства, возведенной в абсолют. Мачизм – это ведь не просто привычка чесать подбородок и смотреть исподлобья. Это целая доктрина, где женщина – лишь досадная помеха на пути к величию его, прости господи, штанов.

Платон Пантелеймонович наклонился вперед, его пенсне сползло на кончик носа.

– Видите, как он раздувает ноздри? Это он демонстрирует свою исключительную мужественность через агрессию и полное отсутствие эмпатии. Для такого субъекта любая юбка – это либо мишень, либо обслуживающий персонал, который должен по струнке ходить. Мачизм, милостивые государи, это когда ты самоутверждаешься за счет того, что можешь рявкнуть на девчонку, а потом хвастаться в зассанном гараже, как ты ее «построил». Это культ силы, где вместо мозгов – тестостероновая жижа.

Тут Платон Пантелеймонович осекся, и в его глазах зажегся нехороший, маслянистый огонек. Дистанция между философией и инстинктом сократилась до нуля.

– Хотя, если разобраться по совести, – продолжал он, и его тон стал вязким, как деготь, – бабы-то эти только такого обращения и заслуживают. Понаберут по объявлению косоруких куриц, которые только и умеют, что задом вилять да кофе разливать. Глянь на нее: стоит, ресницами хлопает, дура дурой. А сама небось только и ждет, чтоб ее за этот фартук покрепче прихватили да в подсобку затащили.

Он шумно втянул носом воздух, и его благообразный облик окончательно рассыпался.

– Мачизм – штука правильная, ежели в корень смотреть. Бабу надо держать в узде, чтоб знала, чье мясо жрет. Разлила кофе? Получи в лоб, а потом пошли ее полы мыть, пока коленки не сотрутся. Они ж, сучки, только силу и чуют. Иной раз посмотришь на такую – кобыла кобылой, а голос повысишь, за шкварник возьмешь, так сразу и течь начинает, и в глазах покорность, как у побитой сучки. Все эти их нежные чувства – туфта для недоносков. Им подавай такого вот борова, чтоб вонял потом, перегаром и властью. Чтоб взял ее, хрупкую такую, об косяк приложил для профилактики, а потом отымел так, чтоб она неделю сидеть не могла и только о нем, хозяине, и грезила.