Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 3

В этот момент за соседний столик присела дама. Она была в узком шелковом платье цвета спелой сливы, и, садясь, неловко задела сумочкой сахарницу. Белые кубики рассыпались по полу, а один, самый бойкий, подкатился прямо к штиблету Платона Пантелеймоновича.

Персонаж вздрогнул. Его взор упал на обтянутое шелком колено дамы. В его голове манихейская космогония сделала крутой вираж.

– Вот оно! – воскликнул он вдруг громко, обращаясь к опешившей официантке. – Наглядная иллюстрация пленения Света! Видите этот сахар? Это чистая субстанция, дух, упавший в грязь нашего дольнего мира. Но почему он упал? Из-за движения! А что есть движение материи, как не похоть архонтов, стремящихся сожрать божественную эссенцию?

Он подался вперед, и его приличный фасад начал давать трещину. Глаза заблестели нездоровым, сальным светом.

– Ведь Мани четко говорил: Тьма увидела Свет и возжелала его. И вот эта дамочка, – он ткнул пальцем в сторону соседки, – она же ходячая западня для духа! Вы посмотрите, как это платье облепило ее телеса. Это же чистый Гнозис наоборот. Эти бабы – они же как живые ловушки, расставленные темным Демиургом. У нее там, под шелком, сто процентов, целое гнездо архонтов копошится. Манихейцы знали, что спасение – в аскезе, в отказе от размножения, потому что каждый новый ребенок – это новая тюрьма для украденного Света. А эти... только и думают, как бы тебя в эту тюрьму заманить, обкрутить своими ляжками и выкачать из тебя все благородное сияние.

Голос Платона Пантелеймоновича сорвался на хриплый шепот, а лексикон стремительно потерял петербургский лоск.

– Ишь, вырядилась, кобыла сливяная. Сидит, сахарницу хвостом задела, типа случайно. А сама небось уже прикинула, как меня, философа мирового уровня, в койку затащить, чтоб я там в ней окончательно со смешением материй ознакомился. Знаем мы ваши манихейские штучки. Тьма – она же ненасытная, ей все мало. Ей подавай мужское семя, чтоб еще больше мяса наплодить. Тьфу! Глядишь на нее – вроде приличная, а внутри – сплошной мрак, бурление соков и желание захапать мой светлый элемент в свои потные объятия. Слышь, милочка, ты свой элемент-то прикрой, а то у меня от твоего дуализма уже в штанах манихейство начинается, архонты их за ногу!

Дама, побледнев, схватила сумочку и пулей вылетела из кофейни. Платон Пантелеймонович тяжело задышал, вытер вспотевший лоб и снова поднял мизинец.

– Вот так всегда, – печально резюмировал он, обращаясь к пустому стулу. – Истина слишком тяжела для этого грешного мира. Свет ушел, осталась одна липкая Тьма. Официантка! Водки и селедки, надо же как-то заземлить этот божественный огонь.

Манкирование

Платон Пантелеймонович Похотливый восседал за кофейным столиком с такой монументальной скорбью на лице, словно лично присутствовал при падении Византии и до сих пор не мог простить человечеству этой неосмотрительности.

Его безукоризненная залысина, кокетливо отороченная пушком волос неопределенного цвета, сияла в лучах полуденного солнца, как купол храма забытой мудрости, а в прищуренных глазах застыло благостное оцепенение человека, постигшего тщету всего сущего. Он наблюдал за падением кленового листа с грацией римского сенатора, поправляя пенсне.

– Эфемерность бытия, – прошептал он в пространство. – Мир рассыпается на атомы, и лишь истинная дисциплина духа удерживает нас от падения в бездну хаоса.

Вокруг шумел Санкт-Петербург, но Платон Пантелеймонович видел лишь симфонию закономерностей. Его мысли парили в эмпиреях, пока за соседним столиком не раздался резкий звук. Молодой человек в помятом пиджаке захлопнул ноутбук и воскликнул:

– Опять он манкирует своими обязанностями! Я ему отчет, а он в ответ – тишина!

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Слово «манкирование» вошло в его сознание, как раскаленный гвоздь в масло. Он медленно повернул голову, и его глаза заблестели недобрым, маслянистым огоньком.

– Вы сказали – манкирует? – переспросил он голосом, в котором благородная патина внезапно сменилась скрипом несмазанной телеги. – О, юноша, вы коснулись великой и страшной темы. Знаете ли вы, что само манкирование – это не просто прогул или пренебрежение долгом? Это французское manquer – отсутствовать, недоставать. Это когда человек, призванный быть на посту, вдруг становится дыркой от бублика.

Юноша опешил, а Платон Пантелеймонович уже подался вперед, и его пенсне сползло на кончик носа.

– Манкировать можно государственным советом, можно панихидой, можно даже чисткой зубов. Это искусство пустоты! Но взгляните глубже. Разве вся наша история – не цепь манкирований? Наполеон манкировал зимним обмундированием под Москвой, и что вышло? Сплошной конфуз и обмороженные пальцы. Но ведь это все прелюдия! – Его голос стал тише и хриплее. – Самое страшное манкирование, милейший, происходит не в кабинетах. Оно происходит в альковах!

Платон Пантелеймонович облизал губы, и в его взгляде появилось нечто отчетливо плотоядное. Высокопарность начала осыпаться с него, как штукатурка с дореволюционного борделя.

– Вот взять бабу. Ну, скажем, Клавку из третьей парадной. Идешь к ней, весь такой на накрахмаленных чувствах, а она что? Она манкирует! Ты ей про метафизику плоти, а она морду воротит, мол, голова у нее болит. Это же чистой воды саботаж генофонда! Она манкирует своими прямыми, так сказать, отверстиями и обязанностями. Разляжется, корова, и думает, что ей за это орден дадут. А ты стоишь перед ней, как дурак, со своим манкированным агрегатом, и хоть бы хны.

Платон Пантелеймонович сплюнул на кафельный пол и вытер рот рукавом, окончательно забыв про Античность.

– А эти, которые в мини-юбках? Это же сплошное манкирование приличиями ради того, чтобы у честного мужика в штанах восстание Уота Тайлера случилось. Идут, жопами крутят, манкируют стыдом, а как до дела – так «ой, не трогайте, я не такая». Вся их натура – это один большой недочет, сплошное отсутствие нужного вещества в нужном месте. Гниль и манкирование! Тьфу!

Он дико огляделся, схватил трость и, не расплатившись, побрел к выходу, бормоча под нос:

– Манкируют... все манкируют... даже пиво сегодня недолили, суки, манкировали ценной жидкостью в пользу пены...

Маргинал

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в шавермичной «Питерский Сверток», поджав губы так сильно, словно удерживал ими всю рушащуюся культуру Европы. Перед ним лежал томик Канта, прижатый к столу холеным пальцем. Платон Пантелеймонович созерцал окружающую действительность с той смесью брезгливости и сострадания, с какой античный бог взирал бы на копошение навозных жуков.

– О, времена, о, нравы! – думал он, поправляя пенсне. – Куда катится этот хрупкий мир? Посмотрите на эти тучи над бульваром. В них нет барочной пышности, одна лишь экзистенциальная серость, напоминающая о неизбежной энтропии бытия. Даже политические дебаты в парламенте нынче лишены той сократической искры, что грела нас в золотой век разума.

Он потянулся за чашкой кофе, стремясь прикоснуться к теплу в этом холодном мире интеллектуального сиротства. Но в этот миг за соседним столом произошло непоправимое.

Грузный мужчина в поношенном ватнике, типичный представитель того слоя, который в энциклопедиях стыдливо именуют маргиналами, неосторожно задел локтем сахарницу. Белые кубики посыпались на пол, а сам господин, чье лицо напоминало плохо пропеченный ржаной хлеб, густо и хрипло выругался.

Платон Пантелеймонович замер. В его голове, словно шестеренки в заржавевшем часовом механизме, заскрежетали мыслительные процессы.

– Вот оно, – прошептал он, и глаза его опасно блеснули. – Вот он, истинный лик маргинала. Ведь кто такой маргинал в высшем, так сказать, метафизическом смысле? Это существо, застрявшее в межпространственной щели между социальными сословиями, как застревает соринка в щели паркета. Он – отброс системы, живущий на периферии сознания, человек-окраина, не знающий ни этикета, ни депиляции.

Он подался вперед, вдыхая запах дешевого табака, исходивший от соседа.

– И ведь что характерно, – продолжал Платон Пантелеймонович уже вслух, обращаясь к буфетчице, протиравшей его столик. – Эта маргинальность, эта неухоженность бытия всегда ведет к одному. К первобытной, животной тяге к бабе! Ведь если человек маргинал, если он спит на газетах и пьет денатурат, у него же в башке только одно – как бы какую-нибудь зачуханную Машку за углом прижать.

Голос его стал ниже, аристократическая бледность сменилась пятнистым румянцем.

– Гляньте на его руки! Этими клешнями только и лапать потных девок в подворотнях. Маргинал – он же как кобель на помойке. Ему не нужны прелюдии, ему подавай грязную юбку и побольше мяса. У него же логика простая, как у табуретки: завалить, задрать и чтоб орала на весь район. Политика? Погода? Ерунда! Все в мире – это огромная, потная, колышущаяся бабья ляжка, которую этот маргинальный элемент жаждет укусить своими гнилыми зубами.

Платон Пантелеймонович уже не смотрел на Канта. Он тяжело дышал, разглядывая буфетчицу так, будто хотел проверить ее на соответствие своим маргинальным фантазиям.

– Вот вы, голубушка, думаете, вы кофе несете? Нет, вы несете искушение для этого косматого чудовища! Он же вас сейчас прямо здесь, на сахарных кубиках, того… употребит по-свойски, по-маргинальному. С матерком, с перегаром, чтоб коленки об асфальт в кровь! Потому что мир – это большая грязная яма, а мы в ней – лишь похотливые черви, ищущие, где бы приткнуть свое естество…

Он сорвал пенсне и жадно уставился на пятно от кофе на своей штанине, которое в его воспаленном мозгу уже приняло очертания чего-то крайне непристойного.

Маркетинг

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, поджав губы с тем видом благородной скорби, который обычно приберегают для похорон выдающихся филантропов. В его руках дымилась крохотная чашка эспрессо, а в мыслях ворочались глыбы мирового порядка. Он взирал на суету петербургского проспекта как античный философ на возню муравьев.

«Мир превратился в сплошной фасад, – размышлял Платон Пантелеймонович, поправляя пенсне. – Все суть репрезентация. Мы живем в эпоху симулякров, где истинное бытие подменено яркой оберткой».

В этот момент к соседнему столику подошел официант и поставил перед розовощеким юношей картонный стенд с надписью: «Акция: 1+1 на крафтовое пиво! Узнай вкус настоящего хмеля».

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Его зрачки сузились. В голове щелкнул невидимый тумблер.

– Вот оно! – воскликнул он, обращаясь к испуганному юноше. – Вы видите это, молодой человек? Это же классический маркетинг – искусство впаривать пустоту, прикрываясь высшими смыслами. Вы думаете, вам предлагают пиво? Нет! Вам продают ценностное предложение!

Он подался вперед, и его голос приобрел вкрадчивые, маслянистые нотки.

– В маркетинге все как в жизни. Сначала идет сегментация рынка. Они смотрят на вас и решают: «Ага, этот лопух потянет на целевую аудиторию». Потом – позиционирование. Нужно выделиться из толпы, понимаете? Как девка на панели, которая нацепила леопардовые лосины, чтобы ее заметили среди серых пальто. Это же брендинг! Создание эмоциональной связи. Они обещают вам «вкус настоящего», а на деле просто пудрят мозги, чтобы вы поглубже залезли в свой кошелек.

Платон Пантелеймонович облизал губы, и его глаза подозрительно заблестели.

– Это же чистая воронка продаж, милейший! Сначала – Attention, привлечение внимания. Как когда девица в метро специально роняет сумочку, чтоб ты, дурак, подорвался ее поднимать. Потом – Interest. Она тебе улыбается, ты уже думаешь: «Ого, какая мадам». Дальше – Desire, желание. Ты уже представляешь ее без этого дурацкого плаща, а она тебе – хрясь! – и УТП под нос. Уникальное торговое предложение. Мол, у меня не просто ноги, а ноги с гарантией качества и программой лояльности.

Юноша попытался отодвинуться, но Платон Пантелеймонович уже вошел в раж. Его галстук съехал набок, а лексика начала стремительно терять налет петербургской интеллигентности.

– А дальше – Action! Понимаешь, щегол? Закрытие сделки! Ты ведешь ее в кабак, покупаешь это самое «крафтовое», а она, стерва, уже считает твой LTV – пожизненную ценность клиента. Сколько она с тебя еще вытрясет, пока ты не превратишься в неликвидный актив. Это же чистый директ-мейл: залезла тебе в подкорку, насрала там обещаниями неземного блаженства, а на деле – обычный товар с истекающим сроком годности. Все это их «продвижение» – сплошной съем! Выставляют свои прелести, как товар на полке в «Пятерочке», подсвечивают правильным маркетинговым соусом, чтоб ты, козел, не заметил целлюлита на их стратегии.

Он тяжело задышал, глядя на пустую чашку.

– Весь мир – это одна большая распродажа поношенных надежд. Сначала тебе строят глазки через таргет в соцсетях, а когда ты уже готов на все, оказывается, что это был просто дешевый кликбейт, и баба-то – обычная б/у упаковка без внутреннего содержания. Маркетинг, милок, это когда тебя имеют, а ты еще и за вход платишь.

Платон Пантелеймонович откинулся на спинку стула, вытер пот со лба и снова водрузил пенсне на переносицу.

– Впрочем, – добавил он ледяным тоном, – современная геополитика страдает от тех же симптомов отсутствия честного позиционирования.

Маркиз де Сад

Февральский Санкт-Петербург напоминал вскрытый и наспех замороженный труп сверхдержавы. Острый, как скальпель, ветер со стороны Финского залива резал прохожих по лицу, а серая каша под ногами застывала грязными торосами.

Платон Пантелеймонович Похотливый шел по набережной Мойки, глубоко упрятав нос в воротник побитого молью енотового тулупа. Его ум, вопреки стуже, парил в эмпиреях метафизики. Он размышлял о феноменологии духа Гегеля и о том, как безупречно кристаллическая структура инея на чугунных решетках отражает трансцендентальную чистоту немецкого идеализма.

Вдруг у фонаря на Синем мосту он заметил господина в старинном, подбитом куньим мехом рединготе, который с явным наслаждением подставлял лицо колющему ледяному насту. На его бледном, порочном лице блуждала тонкая улыбка эстета.

– Сударь, – обратился незнакомец к Платону Пантелеймоновичу на безупречном, изысканном французском. – Не находит ли ваша душа упоения в этой жестокой стуже? Позвольте представиться: Донасьен Альфонс Франсуа де Сад. Я наблюдаю за этим городом и вижу, что природа здесь – истинный садист. Она карает плоть, и в этом ее высшее благо.

Платон Пантелеймонович приподнял заиндевевшую шапку.

– О, маркиз! Какая встреча. Меня зовут Платон Пантелеймонович Похотливый. Вы, наверное, в курсе, что ваша великая фамилия послужила названием для весьма интересной сексуальной девиации – садизма. А вот с моей все просто. «Похоткой» в наших южных уездах называли дикий полевой хвощ, обладающий исключительными целебными свойствами – он очищал кровь от дурных соков. Мои предки были травниками, спасавшими народ от горячки. Моя фамилия буквально означает «Очищающий». Хотя, – тут Платон Пантелеймонович прищурился, – некоторые формы лихорадки, знаете ли, требуют очень специфического... контактного лечения.

Де Сад выслушал все это и кивнул, а Похотливый продолжил:

– Маркиз, разумеется, ваш манифест «Философия в будуаре» и концепция абсолютного эгоизма мне глубоко близки. Вы ведь учили, что человек должен следовать за самыми темными законами природы, отбросив оковы религиозной морали?

– Именно так, мой друг! – воскликнул маркиз, беря Похотливого под руку. – Природа разрушительна. Она создает жизнь через уничтожение и боль. Настоящий суверенный разум обязан перешагнуть через предрассудки добродетели. Жажда удовольствия через господство, подчинение чужой воли и причинение страданий – вот истинная свобода, скрытая под тонкой коркой цивилизации! Общество лицемерно прячет свои пороки, вместо того чтобы возвести их в ранг абсолютного закона!

Де Сад говорил увлеченно, долго, скрежеща зубами от интеллектуального восторга. Он цитировал свои трактаты о том, что страдание объекта лишь удваивает наслаждение субъекта, и что истинный аристократ духа находит оргазм в полном разрушении чужой автономии.

Платон Пантелеймонович слушал, и под его меховой шапкой привычно зашевелились шестеренки его собственной, железобетонной логики. Высокая философия де Сада мгновенно преломилась через призму его навязчивой идеи, растопив зимний лед.

– Как вы тонко подметили, дорогой Донасьен, – прохрипел Платон Пантелеймонович, и его голос внезапно утратил академический лоск, опустившись до глухого, плотоядного баса. – Вся эта ваша деструктивная метафизика и отрицание морали – чистая правда. Ведь если отбросить шелуху, то все эти ваши философские плетки и кандалы придуманы ради одного. Чтобы девки не ломались, сучки.

Маркиз слегка приподнял бровь, удивленный столь резким переходом.

– Вот вы, маркиз, графские титулы имеете, книжки в Бастилии писали... А сути-то бабьей до конца не прочухали! – Похотливый бесцеремонно схватил де Сада за лацкан дорогого редингота, обдавая его перегаром из лука и дешевого коньяка. – Какая, к черту, суверенная свобода через боль? Посмотри на этих питерских баб зимой! Нацепят на себя пуховики до пят, как матрасы ходячие, рейтузы с начесом натянут – хрен подберешься. Это же чистый садизм над мужиком! Природа, говоришь, карает? Да это они нас карают, стервы, своим недоступным видом!

Де Сад попытался высвободить воротник, но хватка петербургского эрудита была мертвой. Стиль Платона Пантелеймоновича окончательно рухнул в бездну площадной брутальности.

– Ты думаешь, почему они в тиранство играют? Да им просто хорошего пистона в подвале не вставляли! Вся эта их добродетель зимняя – до первого темного угла у Обводного канала. Стоит ее, заразу, из пуховика этого козлиного вылущить, к теплой батарее в хрущевке прижать, так вся ее гордость на пол стечет вместе с тушью покупной. Они же только и ждут, чтоб пришел нормальный кобель, взял за патлы и показал, кто тут философ, а кто сосать пришел. И все твои книжки, Донасьен, про то, как они визжат под плетью – это ж просто описание обычной пятницы в Купчино, когда бабам денег на шмотки не дали, и они огребли по заднице за свой длинный язык!

Великий проповедник абсолютного порока побледнел. Он, привыкший к изысканным оргиям в замках и утонченному насилию, с ужасом смотрел на этого сибирского медведя в пенсне, который брызгал слюной, хрипел и плотоядно косился на проходящую мимо торговку пышками.

– Но позвольте, мсье... Я говорил об эстетике зла и разрушении бытия... – пролепетал бледный аристократ.

– Эстетика – хренетика! – рявкнул Похотливый, окончательно переходя на матерный сип. – Маркиз Детсад какой-то! Бытие ее разрушить надо! Нагнуть ее на этот самый сугроб, юбку на голову накинуть, чтоб не гавкала про свои права, и вдуть так, чтоб у нее из ушей пар пошел! Вот тебе и вся метафизика природы, понял, француз недоделанный?!

Маркиз де Сад, чей утонченный ужас перевесил всю его философию жестокости, резко вырвался, оставив кусок меха от редингота в кулаке Похотливого, и в панике побежал по обледеневшему мосту, скользя и матерясь на старофранцузском.

Платон Пантелеймонович брезгливо бросил мех на лед Мойки, тщательно вытер козлиную бородку платком, поправил пенсне и снова устремил взор на Исаакиевский собор. На его лице вновь засиял свет чистой христианской скорби о падении нравов современного общества.

Маркитант

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне и с глубоким презрением созерцал суету за окном. В руке он держал томик Монтеня, хотя взглядом больше ласкал проплывающие мимо шелка прохожих дам. Мысль его, подобно упитанному шмелю, неспешно гудела над судьбами цивилизации.

– Двадцать первый век, – шептал он в кружевной платочек, – это закат пассионарности. Мы утратили ту возвышенную монументальность, что была присуща эпохе великих потрясений. Где ныне тот стальной хребет истории, на который нанизывались судьбы народов?

В этот момент за соседним столиком юный студент, готовящийся к экзамену по истории военного быта, громко произнес своему товарищу:

– Нет, ну ты представь, каково это – быть маркитантом в армии Наполеона? Тащить на себе весь этот скарб!

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Брови его взлетели к залысине, а глаза за пенсне хищно блеснули.

– Маркитант! – воскликнул он, внезапно подавшись вперед и вторгаясь в личное пространство юноши. – Вы упомянули маркитантов, молодой человек? Ах, эта святая каста снабженцев при армейских частях, допущенная к торговле съестными припасами и напитками! Вы видите в этом лишь логистику, но я вижу в этом экзистенциальный нерв! Ныне-то слово обмельчало, превратилось в плебейское «торгаш» – так называют любого мелкого лавочника, спекулирующего смыслом жизни. Но в те времена торговля плотью и порохом была искусством, а не просто обменом дензнаков на суррогат!

Студент опешил, а Платон Пантелеймонович, уже не сдерживая разливающееся в груди томление, заговорил быстрее:

– Ведь кто такой маркитант? Это тот, кто следует за полком, неся утешение. В их фургонах, среди окороков и бочонков с дешевым вином, билось сердце самой жизни. Они – кровь войны! И заметьте, – его голос стал на октаву ниже, – среди них было предостаточно женщин. Маркитантки! О, эти пышные вдовы и дерзкие девки, которые под свист ядер разливали водку, не забывая поправлять корсет.

Он облизнул губы, и его возвышенный слог начал давать трещину, как старая штукатурка под напором бурьяна.

– Вы только представьте эту картину: грязища по колено, вонь от пороха и немытых тел, а тут она – в короткой юбке поверх шаровар, с махоньким бочонком на бедре. И вот этот самый маркитант, этот снабженец, он же понимал толк в мясе. А мясо, оно ведь бывает разное, понимаете? Не только говядина в котле.

Глаза Похотливого замаслились, он перешел на хриплый шепот, а его ладонь начала выписывать в воздухе округлые, недвусмысленные жесты.

– Эта маркитантка, она ведь как та кобыла в обозе – выносливая и всегда готова, чтобы ее запрягли. Сидит она на своем фургоне, задница в три обхвата, юбку задрала, чтоб обветривалось, и ржет, как полковая лошадь. Солдатики к ней в очередь, как за кашей, а она им – и выпить, и закусить, и приласкать так, что кости хрустят. Там же в палатках за фургоном такая свара шла, похлеще Аустерлица! Пот, вопли, юбки за уши, пахнет кислятиной и девкой нечесаной – вот она, настоящая история-то!

Платон Пантелеймонович окончательно забыл про Монтеня. Его лицо покраснело, а галстук съехал набок.

– Снабжение, говорите? Да она любого генерала так «снабдит», что у того эполеты отвалятся! Грязная, потная, в волосах солома, а под юбкой – целый склад боеприпасов, и каждый хочет туда свой штык воткнуть...

Студенты, похватав тетрадки, в ужасе ретировались. Платон Пантелеймонович остался один. Он тяжело дышал, глядя в пустую чашку, и на его губах блуждала мечтательная, совершенно непристойная улыбка.

– Маркитанты... – выдохнул он. – Великие люди. Знали, на чем империю строить.

Матримониальный

Платон Пантелеймонович Похотливый дегустировал тишину кофейни «Амброзия» с таким видом, будто принимал парад планет. Его губы были сжаты в узкую, надменную нить, удерживающую внутри титанические пласты европейской мысли. На мраморном столе покоилась свежая газета, чье амбре из типографской сажи и предчувствия катастроф казалось Платону Пантелеймоновичу благовонием.

Дрожащим от интеллектуального восторга пальцем он водрузил на переносицу пенсне и устремил взор к пышным завиткам лепнины, безмолвно вопрошая небеса о судьбах мироздания. Его мысли, облеченные в тяжелый бархат высокого слога, неспешно плыли над суетой: «О, бренность бытия! Мы лишь искры в горниле истории, мимолетные тени, ищущие приюта в лабиринтах духа…»

В Санкт-Петербурге шел дождь. Платон Пантелеймонович усмотрел в этом слезы самой Клио по утраченному имперскому величию. Он чувствовал себя последним хранителем сакрального пламени, существом почти эфирным.

В этот момент за соседний столик присела дама. Она была в дождевике, который неприятно шуршал, и громко заказала себе эклер. Но событием, ставшим роковым, был не эклер. Из ее сумочки выпала маленькая брошюра под названием «Матримониальный вестник: Узы и обязательства».