Наследники Петра. Том 1. Чужое тело

Виктор поднялся в библиотеку. Здесь всё было по-прежнему: шкафы, книги, запах старой кожи. Матвей Иванович сидел за столом и что-то переписывал из толстого фолианта. Увидев гостя, он поднялся.

— Иван Григорьевич! Сегодня-то я вас не ждал. В такой день

— Князь дома?

— Дома. Но очень занят. У него сейчас господин Лефорт.

Виктор насторожился. Значит, Лефорт уже здесь? Странно: он только что был во дворце. Должно быть, вышел через другой ход и нагнал время на перекладных.

— Я подожду, — сказал он. — У меня срочное дело по каталогу. Нельзя откладывать.

— Как угодно. Я пришлю вам чаю.

Оставшись один, Виктор не стал разбирать книги. Вместо этого он бесшумно подошёл к двери в дальнем конце библиотеки — той самой, за которой несколько дней назад подслушал разговор Голицына с Лефортом. Сегодня она была приоткрыта. Виктор скользнул в щель и оказался в узком коридоре, который вёл к жилым покоям князя.

Сердце колотилось. Если его застанут здесь, объяснений не будет: архивариусу нечего делать в личных покоях хозяина. Но он должен был узнать

Коридор упирался в массивную дубовую дверь. Она закрыта, но из-под неё пробивался свет. Виктор приложил ухо к замочной скважине.

Говорили двое — Голицын и Лефорт. Голос Голицына звучал устало, но твёрдо. Голос Лефорта — холодно и чётко, словно он диктовал приказ.

— как только станет известно о смерти, немедленно собираем всех, кого сумели привлечь, — произносил Голицын. — Я представлю Совету «кондиции». Если Совет поддержит — Меншиков окажется связан. Он не сможет действовать без нашего одобрения.

— А если он не подчинится? — спросил Лефорт. — Вы же знаете его! Он скорее ударит шпагой, чем подпишет бумагу, которая лишает его власти

— Тогда мы применим иной план. Вы помните.

— Помню. Люди готовы. В полку есть те, кто выступит. Но я ещё раз повторю: убийство — крайняя мера. Я не убийца.

— Мы все не убийцы, — сухо ответил Голицын. — Мы люди закона. Но иногда закон требует жертв.

Повисла пауза. Потом Голицын продолжил:

— Где «кондиции»?

— У меня, — ответил Лефорт. — Здесь, в портфеле. Я не доверяю их никому.

— Когда настанет час, я скажу, куда их доставить. А пока — молчите и ждите.

Виктор отступил от двери. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно через весь коридор. «Кондиции» у Лефорта. В портфеле. Если бы можно было их уничтожить или хотя бы скопировать Но Меншиков запретил их трогать. Возможно, он прав. кража документов могла бы всполошить врагов раньше времени. Но знать, где они, — это действительно важно.

Он вернулся в библиотеку так же бесшумно, как и вышел. Матвей Иванович уже нёс чай. Виктор поблагодарил его, сделал несколько пометок в каталоге — для вида, — а затем, сославшись на плохое самочувствие, откланялся.

Через час он был у Зимнего.

***

Шестой час вечера. Сумерки сгущались над Петербургом, но во дворце никто не зажигал свечей — словно все боялись потревожить умирающего излишним светом. Только в приёмной горела одна-единственная масляная лампа, отбрасывая на стены дрожащие тени.

Виктор, вернувшись, нашёл Меншикова всё на том же месте, у окна. Князь выглядел измотанным до предела, но глаза его по-прежнему горели той холодной, неукротимой энергией, которая составляла главную силу этого человека. Рядом с ним стояли Бутурлин, Остерман, Апраксин и ещё несколько офицеров.

— Докладывай, — велел Меншиков.

Виктор доложил: Голицын дома, Лефорт при нём, «кондиции» в портфеле у Лефорта, готовы к представлению Совету. План: как только станет известно о смерти государя, немедленно созвать Совет и навязать «кондиции». Если Меншиков не подчинится — запасной план, вероятно, силовой.

Меншиков выслушал молча. Его пальцы выбивали дробь по эфесу.

— Значит, «кондиции» у Лефорта, — проговорил он. — Это интересно. У меня к Лефорту старые счёты. Ещё со времён его дяди.

— Можно ли перехватить документы? — спросил Бутурлин.

— Нет. Пока нет. Это вызовет тревогу, а тревога сейчас нам не нужна. Но когда Совет начнётся — Меншиков не договорил.

В этот момент из опочивальни выбежал слуга. Лицо его было белее простыни.

— Государыня зовёт, — выдохнул он. — Скорее.

Меншиков, Бутурлин и несколько офицеров бросились в опочивальню. Шумилов, не имея права войти, остался у дверей вместе с Волковым. Прошло несколько минут. Потом ещё несколько. Изнутри доносились приглушённые голоса, потом женский плач — высокий, прерывистый, полный такой муки, что у Виктора сжалось сердце.

Дверь отворилась. Вышел Меншиков — бледный, с остановившимся взглядом. Он остановился в центре приёмной, обвёл всех собравшихся долгим, тяжёлым взглядом и произнёс глухо, но так, что слышали все:

— Государь Пётр Алексеевич преставился.

Тишина упала на зал, как топор на плаху. Несколько человек перекрестились. Офицеры вытянулись. Где-то в углу заплакала женщина.

Меншиков постоял ещё мгновение и добавил:

— Объявляю о созыве Совета. Немедленно.

И началась та ночь, которая в другой истории определила судьбу империи.

***

Совет собрался в малом тронном зале Зимнего дворца через час после кончины государя. Собрались все, кто имел вес и влияние: Меншиков, Бутурлин, Апраксин, Остерман, Толстой — с одной стороны. Долгорукие (князь Алексей Григорьевич и его сын), Голицын, Лефорт — с другой. Присутствовали также несколько сенаторов, генералов и высших чинов.

Виктор стоял в тени, у колонны. Он не имел права голоса, но имел право смотреть и слушать — и запоминал каждое слово, каждый жест, каждый взгляд.

Императрица Екатерина сидела на возвышении, в кресле с высокой спинкой, но без венца. Лицо её было заплаканным, но спокойным — спокойствием женщины, которая уже всё для себя решила. Рядом с нею стояли две фрейлины. Среди них Виктор заметил Варвару Арсеньеву. Она стояла прямо, неподвижно, и только глаза её, скользнув по лицу Виктора, вспыхнули на мгновение — и погасли.

— Господа члены Совета, — начал Меншиков, выходя в центр зала. — Государь Пётр Алексеевич отошёл к Господу, не оставив завещания. Империя осталась без монарха. Мы должны немедленно решить вопрос о престолонаследии. Промедление грозит хаосом.

— Именно поэтому, — вставил князь Алексей Долгорукий, выходя вперёд, — мы должны обратиться к закону. А закон гласит, что прямым наследником государя является его внук, Пётр Алексеевич.

— Закон, — возразил Меншиков, — был установлен самим государем, который отрешил от наследства своего сына Алексея Петровича за измену. А с ним — и его потомство. Государь оставил за собой право назначать наследника по своей воле. И его волей долгие годы была Екатерина Алексеевна, коронованная им в прошлом году как императрица.

— Коронация не означает престолонаследия, — вступил в спор Голицын. Его голос звучал спокойно, почти академично. — Государь не издал указа о том, что коронация делает Екатерину Алексеевну наследницей. Закон о престолонаследии, изданный пять лет назад, не содержит такого положения.

— А закон не запрещает императору короновать свою супругу и тем самым указать на неё как на преемницу, — парировал Остерман.

Виктор слушал, затаив дыхание. Спор, который он знал по историческим книгам, оживал перед его глазами. Каждая реплика была именно той, что зафиксировали документы, — и в то же время она звучала по-новому, потому что сейчас от неё зависела реальная судьба живых людей.

— Мы можем спорить бесконечно, — вмешался Бутурлин. — Но есть факт: гвардия и армия присягают Екатерине Алексеевне. Я, как командир Преображенского полка, подтверждаю это.

— А я, как представитель старейших родов, — резко ответил Иван Долгорукий, — заявляю, что признавать Екатерину безоговорочно мы не можем. Она — иностранка. Она — низкого происхождения. Она не имеет права на престол, кроме как по воле покойного, а воля эта не высказана.

— Осторожнее, князь Иван, — тихо, но с угрозой произнёс Меншиков. — Вы говорите о вдовствующей императрице.

— Я говорю о законе. И вот что я предлагаю. — Иван Долгорукий вынул из-за пазухи сложенный лист и развернул его. — Здесь — проект решения Совета. Пётр Алексеевич провозглашается императором. Екатерина Алексеевна остаётся при нём регентшей до его совершеннолетия. Власть монарха ограничивается, как указано в отдельных пунктах. Проект составлен и одобрен.

Меншиков взял лист, пробежал по нему глазами — и его лицо окаменело. Виктор понял: это и есть «кондиции». Те самые, что прятал Лефорт в своём портфеле. Теперь они были предъявлены.

— Здесь пять пунктов, — произнёс Меншиков, поднимая глаза от бумаги. — Все они так или иначе лишают монарха реальной власти. Вы предлагаете сделать из императора куклу? А Совет — коллективным регентом?

— Мы предлагаем то, что спасёт Россию от произвола, — твёрдо возразил Голицын. — Государство не может зависеть от прихотей одного человека. Это доказала вся история последних лет. Только закон, стоящий выше монарха, может обеспечить порядок.

— Это измена! — произнёс Бутурлин.

— Это конституция! — возразил Голицын. — И если вы отвергнете её — вы отвергнете будущее!

В зале повисла напряжённая пауза. Виктор видел, как Меншиков колебался. Он мог сейчас просто арестовать Голицына и Долгоруких — гвардия была под рукой. Но это означало бы открытый раскол и, возможно, гражданскую войну. Подписать «кондиции» — означало бы превратиться в ничто. Отвергнуть без ареста — значило бы оставить врагов на свободе.

И тут вперёд вышла Варвара Арсеньева. Она покинула своё место рядом с императрицей и тихо, но отчётливо произнесла:

— Позвольте слово.

Все обернулись к ней.

— Вы спорите о законе, — сказала она спокойным, хорошо поставленным голосом. — А закон гласит, что в отсутствие прямого наследника престол переходит к тому, кого изберёт Совет. Так не будем же тратить время на споры. Предлагаю голосовать.

— Голосовать? — переспросил Долгорукий. — Прямо сейчас?

— Прямо сейчас, — воскликнул Меншиков, в глазах которого блеснула искра понимания. — Кто за то, чтобы предложить престол Екатерине Алексеевне? Прошу поднять руки!

Первым поднял руку он сам. За ним — Бутурлин. Затем — Остерман, Апраксин, Толстой. Руки поднимались одна за другой, и Виктор считал их, затаив дыхание. Когда их стало больше двенадцати, Долгорукий криво усмехнулся и тоже поднял руку — но не за Екатерину, а за то, чтобы голосование засчитали.

— Большинство — за Екатерину, — объявил Меншиков, и его голос зазвенел сталью. — Решение принято. Присяга будет принесена немедленно. А «кондиции», — он бросил лист на стол, — Совет рассмотрит позже. В спокойной обстановке.

Голицын сжал зубы. Лефорт сделал шаг вперёд, но передумал. Долгорукие переглянулись.

Никто не произнёс ни слова против.

Екатерина стала императрицей.

***

Ночь спустилась на Петербург, но город не спал. В казармах читали приказ о присяге. В домах знати при свечах обсуждали итоги дня. В церкви Петропавловской крепости готовили тело покойного государя к прощанию.

Виктор стоял у окна в одном из