Наследники Петра. Том 1. Чужое тело

Никто не произнёс ни слова против.

Екатерина Алексеевна стала императрицей.

IX

Ночь спустилась на Петербург — та самая ночь, которая в другой истории, в той истории, которую Виктор знал, стала первой ночью нового царствования. Но город не спал. В казармах читали приказ о присяге — громко, отрывисто, так, чтобы каждое слово было слышно до самого дальнего угла. В домах знати, за плотно задёрнутыми шторами, при свечах, вполголоса обсуждали итоги дня — кто победил, кто проиграл, кому теперь искать покровительства, а кому — готовиться к ссылке. В Петропавловской крепости, в соборе, готовили тело покойного государя к прощанию — обмывали, облачали в императорскую мантию, клали в гроб, обитый золотой парчой.

Виктор стоял у окна в одном из коридоров Зимнего дворца — в том самом, откуда был виден Нева и шпиль собора, — и смотрел на ледяную гладь реки. Луна, полная, яркая, вышла из-за туч и заливала всё вокруг серебряным, холодным, почти нереальным светом. И в этом свете, в этой тишине, в этом запахе воска и ладана, который доносился из церкви, он чувствовал странную, свинцовую усталость — и одновременно невероятный, головокружительный подъём.

История только что совершилась у него на глазах. И она пошла почти так, как в реальности — той реальности, которую он знал по учебникам и архивам. Почти — но не совсем. Были ли эти «почти» результатом его действий? Или история шла своим чередом, независимо от него, а он был только зрителем, который вообразил себя участником? Он не знал. И, может быть, никогда не узнает.

— Вы ещё здесь?

Он обернулся. Перед ним стояла Варвара Арсеньева. Она сняла траурный чепец, и её тёмные, густые волосы рассыпались по плечам, как тёмный шёлк. В полумраке коридора, в этом лунном, серебряном свете, который падал из окна, она казалась почти призраком — но призраком тёплым, живым, человеческим.

— Должен был дождаться приказаний, — ответил Виктор, и голос его, когда он говорил, звучал хрипло, как будто он не пользовался им несколько часов.

— Приказаний не будет до утра, — сказала Варвара, и в её голосе прозвучала та мягкая, почти ласковая настойчивость, которая бывает у женщин, когда они заботятся о ком-то. — Князь уехал в казармы — принимать присягу у гвардии. Волков при нём. Идите спать.

— Не могу, — признался Виктор, и это было правдой. — Слишком много мыслей. Они не дают покоя.

— Знаю, — сказала Варвара, и она подошла ближе, встала рядом, тоже глядя в окно — на Неву, на луну, на далёкий, уходящий в небо шпиль собора. — Сегодня вы хорошо поработали, Иван Григорьевич. Я видела, как вы стояли у колонны. Вы всё запоминали. Каждое слово, каждый жест.

— Привычка, — ответил Виктор. — Привычка человека, который привык иметь дело с бумагами.

— Хорошая привычка, — сказала Варвара. — Я слышала, вы были у Голицыных сегодня. Вы рискуете больше многих. Я это ценю.

— Вы тоже рискуете, — заметил Виктор. — Ваше выступление в Совете... Это было смело.

— Я свояченица Меншикова, — ответила Варвара, и в её голосе прозвучала та горечь, которая была там всегда, когда она говорила о своём положении. — У меня нет выбора. Я должна быть там, где нужна князю.

— А у меня есть выбор? — спросил Виктор, и в этом вопросе было больше, чем просто слова.

Она обернулась к нему, и её серые глаза, ясные, проницательные, встретились с его взглядом. В них не было игры, не было кокетства, не было той придворной сладости, которая так часто встречалась у женщин её круга. Была только правда — та самая правда, которую она обещала узнать.

— У вас — не знаю, — сказала она. — Иногда мне кажется, что вы явились из другого мира. Там, откуда вы пришли, выбор, наверное, был иным. Более... свободным.

Виктор промолчал. Что он мог сказать ей? Что он пришёл из двадцать первого века? Что он — историк, который изучал эту эпоху, эту смерть, этот Совет, этих людей? Что он знает, что будет через два года, через пять, через десять? Что Меншиков падёт, что Екатерина умрёт, что на престол взойдёт Пётр II, которого погубят Долгорукие? Нет. Не сейчас. Может быть, никогда.

— Я не спрашиваю, — сказала Варвара, и в её голосе не было обиды, а было только терпение — то терпение, которое бывает у людей, которые умеют ждать. — Я подожду. Но запомните, Иван Григорьевич: сегодня вы помогли. Вы помогли не Меншикову, не Екатерине, не гвардии. Вы помогли России. Если когда-нибудь вам понадобится помощь — придите ко мне. Я не забуду. Я умею платить добром за добро.

Она повернулась и ушла — бесшумно, как тень, как призрак, как сон, который тает с первыми лучами солнца. А Виктор остался стоять у окна, глядя на луну над Невой, и в голове его, как заклинание, как молитва, как приговор, звучали слова, которые он повторял про себя уже много раз, с того самого дня, когда очнулся в монастырской келье.

Будущее не написано. И я буду его писать.

Глава 7. Новая императрица

I

Утро после переворота который решил судьбу престола и который, как многим казалось, закончился победой Меншикова и воцарением Екатерины, — выдалось на редкость тихим и морозным. Ветер, всю предыдущую ночь бушевавший над Невой, срывавший снег с ледяных торосов и завывавший в трубах Зимнего дворца, стих к рассвету, словно и он, надышавшись стужей и устав от человеческой суеты, улёгся отдыхать. Теперь город лежал под густой, ослепительно белой пеленой инея, покрывшего крыши, набережные, шпили, пушки у дворцовых ворот; иней этот был таким плотным, таким сверкающим, что казалось, сама природа позаботилась о том, чтобы нарядить Петербург в траур по ушедшему императору.

Солнце не показывалось. Серое, низкое, тяжёлое небо — которое словно навсегда поселилось над Петербургом в эти январские дни, — нависало над крышами; в этом ровном, бестеневом, почти беспросветном свете Зимний дворец казался особенно мрачным, особенно чужим. Потускневшая, осыпавшаяся штукатурка, закопчённые факелами портики, часовые у входа в надвинутых на брови треуголках, неподвижные, как статуи, — всё это создавало впечатление, что дворец не живёт, а только переживает, терпит, ждёт.

Виктор почти не спал. Он вернулся в особняк Меншикова около трёх часов ночи — или, может быть, около четырёх; он не мог бы сказать точно, потому что время в ту ночь текло урывками, спотыкаясь, останавливаясь, — когда присяга была уже принесена и гвардейские полки разошлись по казармам, оставив у дворца лишь усиленный караул. Волков, встретивший его в приёмной, молча указал на дверь его комнаты. Виктор, не раздеваясь, не снимая даже шейного платка, рухнул на кровать в углу. Но сон, едва придя — тёплое, чёрное, обещающее забытье, — тут же разбился о лихорадочные обрывки мыслей, мелькавших перед закрытыми глазами, как обрывки киноплёнки: бледное, осунувшееся лицо Голицына, сжимающего в руке папку с «кондициями»; Варвара в тусклом свете коридора, её серые глаза, в которых отражалось пламя свечи; пистолет в руке Меншикова, ледяной, тяжёлый, с потемневшей рукоятью; кривая, надменная усмешка Ивана Долгорукого, когда он поднимал руку за Екатерину, — усмешка, которая говорила: «Мы согласны, но мы не смирились».

И эта мысль — что они согласились голосовать, согласились признать Екатерину, подняли руки, но не смирились, — не отпускала его, как зубная боль, как заноза, засевшая глубоко под кожей. Голицын и Долгорукие отступили тактически, но не стратегически. Они проиграли битву, но не войну. А война эта, только что начавшаяся, перешла теперь в новую фазу — фазу, в которой оружием были не шпаги и не голоса, а терпение, хитрость и выжидание.

II

Шумилов поднялся в седьмом часу (или, может быть, в восьмом — он опять не мог бы сказать точно), обтёр лицо ледяной водой из медного кувшина, которая привычно обожгла кожу и прогнала остатки сна, быстро оделся и спустился вниз. Особняк Меншикова, ещё вчера казавшийся вымершим, затаившим дыхание, сегодня гудел, как потревоженный улей.

В приёмной не протолкнуться — такая толпа собралась там с самого раннего утра. Офицеры в зелёных мундирах, с орденами и без, с лицами, ещё не отошедшими от ночного возбуждения; чиновники в скромных кафтанах, с папками под мышкой, с цепкими, оценивающими взглядами; просители — купцы, помещики, какие-то подьячие, — надеявшиеся попасть к светлейшему и вымолить себе милость; курьеры в грязных сапогах, только что с дороги, с пакетами в руках. Все они прибыли с первыми лучами — вернее, с первым серым светом, — надеясь, что теперь, после смерти Петра, Меншиков, ставший не просто первым вельможей, но фактическим правителем империи при новой императрице, примет их, выслушает, решит их дела.

Лица у всех были возбуждённые, настороженные, у некоторых — откровенно испуганные. Люди перешёптывались, оглядывались, пытались угадать, кто теперь в фаворе, а кто будет сослан в дальние губернии, кто получит новые поместья, а кто лишится старых, кому улыбаться, а перед кем заискивать. В воздухе стоял запах пота, нестиранного белья, дешёвого табака и дорогих духов — всё смешалось в этой толпе, в этой давке, в этом нервном, лихорадочном ожидании.