Наследники Петра. Том 1. Чужое тело

— Книги нужны при любом правлении, — возразил Виктор и пожал плечами.

— Правлении? Разве сейчас есть правление? — Капюшон усмехнулся одними губами. — Сейчас есть власть, а это разные вещи. Но вы правы, книги действительно нужны при любой власти. Особенно те, что содержат законы.

Он прошёлся вдоль стеллажей, небрежно касаясь корешков пальцами. Виктор следил за ним краем глаза, не поворачивая головы.

— Вы интересуетесь законами? — спросил незнакомец, словно между прочим.

— Я архивариус, — ответил Виктор. — Я интересуюсь всем понемногу.

— Скромный ответ. Но я заметил, что вы работали в той части библиотеки, где князь Дмитрий Михайлович хранит труды по государственному праву. Случайность?

— Случайность. Я разбираю книги подряд.

— Вот как. — Капюшон остановился напротив Виктора и вперился в него взглядом. — А что вы думаете о государственном праве? Как по-вашему, государь должен быть ограничен законом или его воля превыше всего?

Виктор мгновенно понял — это проверка Сейчас его прощупывают на предмет лояльности — или на предмет того, что он мог услышать в этом доме.

— Я простой чиновник, — ответил он, стараясь говорить ровно и без выражения. — Моё дело — бумаги. Что касается государей, я полагаю, что каждому времени — свои законы.

— Уклончиво — Капюшон криво усмехнулся. — Но не глупо. Ладно, господин Шумилов, не буду вам мешать. Работайте. — Он развернулся и направился к двери, но на пороге помедлил. — Кстати, вы не знаете, где сейчас князь Дмитрий Михайлович? У меня к нему срочное дело.

— Право, не ведаю, — ответил Виктор, молясь про себя, чтобы голос звучал естественно. — Утром он уехал, мне не докладывали куда.

— Жаль. Что ж, если увидите его раньше меня — передайте, что я жду его в своём кабинете до полуночи.

— Передам.

Капюшон кивнул и вышел. Виктор перевёл дыхание, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Этот человек был опасен. И он явно что-то подозревал.

Но Виктор получил от разговора больше, чем потерял. Во-первых, он убедился, что человек в капюшоне — действительно один из ключевых фигур заговора Голицына. Во-вторых, он узнал, что у него есть кабинет в доме князя, а сам он будет ждать князя до полуночи. Значит, его можно найти. В-третьих, он понял, что князь Дмитрий ещё не вернулся и вернётся поздно — стало быть, встречается с кем-то важным. Возможно, с кем-то из сановников, чья поддержка нужна заговору.

Нужно было выбираться отсюда.

Он подозвал Матвея Ивановича, сослался на усталость и головную боль (архивариусы, как известно, народ слабый) и отбыл. Уже в санях, на пути к дому Арсеньевых, он записал в памяти: «Человек в капюшоне — у Голицына в доме. Ждёт князя до полуночи. Имя неизвестно, лицо видел. Голицын где-то встречается с союзниками. Завтра — решительный день».

***

Дом Арсеньевых на Мойке тонул в тумане. Старый двухэтажный особняк с потемневшей от сырости штукатуркой и высокими, узкими окнами глядел на улицу сквозь этот туман. Варвара Михайловна приняла его в малой гостиной, где уже вовсю трещал камин и стоял накрытый столик с чашками, чайником и лёгкими закусками — тонко нарезанной солониной, сыром, пшеничным хлебом. Сама хозяйка сидела у камина с книгой в руке, и Виктор, войдя, на мгновение замер, поражённый картиной. Огонь освещал её лицо снизу, делая черты мягче, но и загадочнее.

— Пунктуальны, — произнесла она, откладывая книгу. — Садитесь, Иван Григорьевич.

Виктор сел в кресло напротив, чувствуя, как тепло от камина постепенно согревает лицо и руки. После холода и напряжения сегодняшнего дня это было почти блаженством.

— Вы выглядите усталым, — заметила Варвара, протягивая ему чашку. — И встревоженным.

— Деньбыл долгим а вечер ещё дольше...

— Как у всех нас. — Она помолчала, размешивая мёд в своей чашке. — Я слышала о государе. Мне жаль.

— Жаль? — переспросил Виктор, не скрывая лёгкого удивления. — Вы говорите об этом так, будто речь не об императоре, а о родственнике.

— А вы полагаете, придворные не могут испытывать человеческих чувств? — Варвара чуть приподняла бровь. — Я выросла при дворе. Я видела Петра Алексеевича и в гневе, и в милости, и в болезни. Он был жесток, порой беспощаден, но он был велик. Таких людей мало, и их уход — всегда потеря.

— Он ещё жив.

— Но уже ничем не управляет. И все это знают. Именно поэтому сейчас и плетутся все эти интриги. — Она поставила чашку на стол. — Светлейший просил передать вам кое-что. Держите.

Она протянула ему небольшой, запечатанный сургучом конверт. Печать была меншиковская: двуглавый орёл и подпись «А.М.» Виктор вскрыл конверт и развернул короткую записку:

«Бутурлин с нами окончательно. Апраксин колеблется, но, судя по всему, тоже будет с нами. Остерман выжидает. Толстой — за Екатерину. Главная угроза — Долгорукие. Завтра быть готовым в любой час. Жди приказа».

Подписи не было — только знакомый почерк Волкова. Он писал записку за князя.

— Вы читали? — спросил Виктор, поднимая взгляд.

— Нет. Князь доверяет мне только то, что я должна знать. А это — не для моих глаз. Я только посредник и фрейлина при дворе.

Виктор кивнул, пряча записку за пазуху. Он заметил, что в словах Варвары сквозила некая горечь — может быть, от того, что ей не доверяют полностью даже в собственном кругу. Или от того, что она, умная и способная женщина, вынуждена оставаться на вторых ролях.

— Вы говорили вчера, что хотели бы меня разгадать, — произнёс он осторожно. — Продвинулись в этом?

Она тихо рассмеялась.

— Вы переходите в наступление? Хорошо. Я скажу вам то, что думаю. — Она немного помолчала, и её серые глаза встретились с его взглядом. — Вы не тот, за кого себя выдаёте. Это очевидно. Вы говорите как человек, привыкший к науке, а не к канцелярским бумагам. Вы знаете вещи, которых простой подканцелярист знать не может. И вы появились из неоткуда — точнее, из монастырской кельи, откуда обычные люди не возвращаются с такими ясными глазами и таким острым умом. Я не знаю, кто вы на самом деле. Но я знаю, что вы не предатель.

Виктор молчал, и она продолжила:

— Князь Александр Данилович доверяет вам — а он не доверяет никому. Уже одно это говорит в вашу пользу. Даже не знаю чем вызвано такое довериеНо я бы хотела, Иван Григорьевич, однажды услышать от вас правду. Не для того, чтобы рассказать её другим, а для того, чтобы понять.

В камине треснуло полено, выбросив сноп искр.

— Когда-нибудь, — тихо произнёс Виктор, — я расскажу вам всё. Но не сейчас. Сейчас я могу сказать одно: я здесь не для того, чтобы вредить. Я здесь для того, чтобы помочь. Не Меншикову даже. Помочь этому времени. Помочь России не погрузиться в хаос.

Варвара долго смотрела на него, не произнося ни слова. Потом чуть заметно кивнула — не в знак согласия, а в знак того, что она принимает этот ответ.

— Я помогу вам, — сказала она наконец. — Ради России. И ради князя. Потому что завтра, когда всё решится, у него может не остаться никого, кто скажет ему правду. А вы, кажется, умеете говорить правду. Или что-то очень на неё похожее.

Она поднялась и подошла к небольшому секретеру, стоявшему в углу. Выдвинула ящик и извлекла оттуда листок бумаги, сложенный вдвое.

— Это список людей, которым князь может доверять завтра, — сказала она, протягивая листок Виктору. — Он составлен мною, не Волковым и не князем. Здесь те, кто точно будет на нашей стороне. Посмотрите.

Виктор развернул листок и пробежал его глазами. Почерк Варвары был мелким, но удивительно чётким — так пишут люди, привыкшие к аккуратной работе. Список включал около двадцати фамилий — офицеров, чиновников, нескольких иностранных резидентов. Рядом с фамилиями стояли пометки: «верен», «сомневается, но склонится», «полезен для связи с гвардией».

— Вы рискуете, передавая мне это — заметил он.

— Я рискую с того дня, как стала свояченицей Меншикова, — спокойно ответила Варвара. — Здесь, при дворе, риск — это воздух. Без него невозможно дышать.

Шумилов сложил листок и спрятал его.

— Завтра, — произнёс он, — постарайтесь быть при императрице. Если начнётся смута, у Зимнего может быть опасно.

— А вы где будете?

— Там, где прикажет светлейший. Вероятно, при гвардии.

— Будьте осторожны. — Она впервые за весь вечер дотронулась до его руки, легко, едва ощутимо, но этого касания было достаточно, чтобы внутри у Виктора что-то сжалось.

— Постараюсь, — ответил он.

И вышел в туманную ночь

***

Когда Шумилов добрался до особняка на Васильевском, было уже далеко за полночь. Слуги почти все разошлись, только старый Шталь дремал в приёмной, и Волков, как всегда, бодрствовал. Секретарь встретил Виктора у дверей кабинета.

— Ну, что нового?

— Голицын где-то встречался с союзниками. Человек в капюшоне ждёт его до полуночи в доме. Наверное очень важный разговор Я узнал достаточно, чтобы считать, что завтра они попытаются провести «кондиции» сразу после смерти государя если такое произойдёт... Они готовы действовать и настроены действовать. У них есть свой человек в Преображенском полку. И ещё один в самом дворце.

Волков выслушал, не перебивая, и его худое лицо осталось бесстрастным.

— Это всё?

— Варвара Михайловна передала мне список надёжных людей. Я передаю его вам.

Он протянул записку, но Волков покачал головой.

— Нет. Это она вам дала. Оставьте при себе. Завтра, возможно, только вы и сможете этим воспользоваться.

— Что вы имеете в виду?

Волков помолчал, потом негромко произнёс:

— Я имею в виду, Шумилов, что государь умирает. Остались часы И завтра всё изменится. Идите к себе. Поспите, если сможете. Завтра с утра князь ждёт вас в кабинете.

Шумилов кивнул и поднялся к себе в комнату. Однако спать он не лёг. Достал дневник и, при свече, дрожащей от сквозняка, записал:

«27 января, ночь. Сегодня я стоял рядом с Варварой. Я получил список верных людей. Я узнал, что завтра заговорщики скорее всего попытаются предъявить кондиции. Я знаю, что Пётр умрёт завтра. Я не знаю только одного: смогу ли я изменить то, что уже написано в книгах истории. Но я попытаюсь».

Он перечитал запись, задул свечу и лёг на кровать, глядя в тёмный потолок.

История, которую он знал, подходила к концу. Новая история ещё не началась.

И завтра он должен был написать её первую строку.

Глава 6. День

28 января 1725 года. Санкт-Петербург. День смерти императора.

Пробуждение было мгновенным. Оно не стало той вязкой, мутной полудрёмой, из которой выныриваешь медленно, словно из глубины, а резкий, почти насильственный толчок в сознание. Виктор открыл глаза и увидел прежний низкий потолок своей комнаты в западном крыле особняка Меншикова. За окном было ещё темно — та глухая, предрассветная тьма, что сгущается особенно плотно перед самым рассветом. Свеча, которую он забыл задуть, давно оплыла, оставив на медном блюдце лужицу застывшего воска.

В дверь стучали. Негромко, но настойчиво — три удара, пауза, ещё два. Так стучат люди, которым не нужно представляться.

— Встаю, — хрипло отозвался.

Он одевался в полной темноте, на ощупь застёгивая пуговицы и поправляя шейный платок. Пальцы двигались машинально, но мысли неслись галопом. Сегодня. Всё случится именно сегодня. Сомнений нет Пётр умирает. Виктор помнил дату из учебников — 28 января 1725 года, — но помнить дату и проживать её изнутри оказалось разными вещами. Тогда, в прошлой жизни, это была строка в хронологической таблице. Теперь это был день, в который ему предстояло либо выжить, либо исчезнуть — причём исчезнуть так основательно, что от него не останется даже записи в архивной ведомости.

За дверью ждал Волков. Секретарь светлейшего выглядел так, словно не спал вовсе: лицо бледное, глаза красноватые, парик сбит набок — но голос оставался твёрдым и даже будничным.

— Князь ждёт. Время не ждёт.

— Что с государем?

— Пока жив. Но, говорят, часы сочтены. Архиепископ при нём. Соборование было ещё ночью, теперь читают отходную.

Они спустились в кабинет. Особняк Меншикова, обычно полный слуг и офицеров, сейчас казался вымершим — только в людской мерцал огонёк, да у входа переминались с ноги на ногу два гвардейца в полной форме. Тишина стояла такая, что каждый шаг отдавался под сводами гулким эхом.

Меншиков был уже на ногах. Он стоял у стола, над которым разложил большую карту Петербурга — не ту, что висела на стене, а подробную, военную, с пометками карандашом. Рядом лежали списки полков, записки, несколько запечатанных пакетов. Сам светлейший был одет не в домашний камзол, а в полный генеральский мундир с орденской лентой через плечо. Шпага висела на боку — та самая, боевая, с потёртой рукоятью.

— Подойди, — бросил он Виктору, не оборачиваясь. — Смотри.

Виктор приблизился. Карта испещрена пометками. Кружками обведены Преображенская и Семёновская слободы, Зимний дворец, дом Голицыных, дворец Долгоруких у Адмиралтейства, казармы, караульные посты.

— Здесь, — Меншиков ткнул пальцем в кружок у Зимнего, — дворец. Сейчас там государыня, Бутурлин с преображенцами. Здесь, — палец переместился к Адмиралтейской стороне, — Долгорукие. У них свои люди в полку, но пока они не выступят. Здесь, — новый тычок в дом Голицыных, — наш учёный друг. Он не выступит с оружием, но бумагой может ударить так, что никакая шпага не спасёт.

— Что я должен делать?

— Едешь в Преображенскую слободу. Найдёшь сержанта Щепотьева. — Меншиков наконец поднял глаза и впёрся взглядом в Шумилова. — Того самого, что говорил тебе о «порядке» Ты говорил, он, возможно, колеблется. Вот и проверим. Передашь ему вот это.

Он протянул Виктору запечатанный пакет.

— Здесь приказ. В нём я назначаю его старшим над караулом у Зимнего дворца на сегодняшний день. Если он согласится — значит, он наш. Если откажется — ты поймёшь, что он не с ними. Тогда немедленно возвращайся и доложи.

— А если он согласится, но обманет?

— Тогда ты увидишь это по его глазам. — Меншиков усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — У тебя зоркие глаза, Шумилов. Ты уже доказал это. Полагаюсь на них. И ещё После слободы немедленно ко мне, во дворец. Понадобишься там.

— Слушаюсь!

— И вот что. — Меншиков вынул из ящика стола небольшой пистолет — короткоствольный, с потемневшей от времени рукоятью и серебряной насечкой на замке. — Возьми. В слободе сегодня может быть жарко.

Виктор принял оружие. Пистолет оказался тяжелее, чем он ожидал. Холод металла обжёг ладонь. Он проверил полку — заряжен. Сунул его за пояс, прикрыв полой камзола.

— Иди, — сказал Меншиков. — И помни: сегодня всё решится.

***

Петербург на рассвете 28 января был тих и мрачен. Низкое небо нависало над крышами тяжёлой серой пеленой, а морозный туман полз по набережным, окутывая дома и заборы. В воздухе стояла та особенная, звенящая тишина, какая бывает перед большими событиями. Даже собаки не лаяли. Весь город, казалось, замер, ожидая чего-то страшного и неизбежного.

Сани неслись по пустым улицам, разрезая полозьями свежий снег. Возница, угрюмый мужик в рваном тулупе, нахлёстывал лошадь, но не оборачивался — то ли боялся седока, то ли просто привык не задавать лишних вопросов. Виктор сидел, запахнув плащ, и мысленно повторял то, что ему предстояло сделать.

Щепотьев. Сержант первой роты. Человек со шрамом через всё лицо. Тот, кто говорил о «порядке» и «России» и обещал, что не все в полку против Меншикова. Но Голицын и человек в капюшоне упоминали его как своего. Кому верить?

Слобода встретила привычными запахами — дыма, навоза, сырой кожи. Но сегодня здесь было необычно тихо. Улицы, раньше полные солдат, спешивших по делам или просто слонявшихся без дела, оказались пусты. Только у полковых бань сидели несколько старых инвалидов — безногих и безруких ветеранов, которых оставили при части из милости. Они грелись у жаровни и не обратили на проезжего никакого внимания.

Виктор нашёл Щепотьева у караульного помещения. Того самого приземистого каменного здания, куда его приводили несколько дней назад. Сержант стоял у дверей и смотрел куда-то вдаль, за пелену тумана. При виде Виктора он не удивился — словно ждал.

— Шумилов — протянул он вместо приветствия. — С чем пожаловал?

— Пакет от светлейшего князя Меншикова, — ответил Виктор, протягивая бумагу.

Щепотьев взял пакет, сломал печать, развернул лист. Читал он медленно, шевеля губами — видно было, что грамота даётся ему с трудом, но он старается. Потом поднял глаза, и Виктор увидел в них странное выражение: не радость, не испуг, а скорее глубокую, почти мрачную задумчивость.

— Старшим над караулом у Зимнего, — проговорил он глухо. — Ответственное назначение. Особенно сегодня

— Князь доверяет тебе, — сказал Виктор.

— Доверяет? — Щепотьев усмехнулся, и шрам на его щеке побелел. — Или снова проверяет?

— И то и другое. Но разве это меняет дело? Ты сам говорил, что хочешь, чтобы Россия не погрузилась в хаос. Вот шанс это доказать.

Сержант помолчал, глядя Виктору прямо в глаза. Взгляд у него был тяжёлым, испытующим — такой взгляд бывает у людей, которые привыкли сами принимать решения и сами за них отвечать.

— Ладно, — произнёс он наконец. — Я приму назначение. Но помни, Шумилов, я служу не Меншикову. Я служу России. И если светлейший сделает что-то, что ей повредит, — я пойду против него так же, как сейчас иду против тех, кто хочет смуты.

— Я запомню, — ответил Виктор.

— Тогда иди. К десяти утра я буду у Зимнего с караулом. И да — Щепотьев вдруг понизил голос и шагнул ближе. — Передай князю: в полку сегодня ночью были люди от Долгоруких. Раздавали деньги. Многие взяли. Но не все. Есть и такие, кто не взял. Я не взял.

Виктор молча кивнул и, повернувшись, зашагал к саням. За спиной у него сержант так и остался стоять — коренастый, неподвижный, словно каменное изваяние посреди чужого, враждебного города.

***

Зимний дворец, когда Виктор добрался до него около восьми утра, был окружён гвардией. Преображенцы в зелёных мундирах выстроились вдоль набережной двумя шеренгами; их лица были суровы и сосредоточены. У ворот поставили пушки — две полевые, лёгкие, но достаточно грозные, чтобы остудить любой пыл. Офицеры переговаривались вполголоса, курили трубки, поглядывали на окна второго этажа, за которыми угадывалось какое-то движение.

Виктора пропустили беспрепятственно, видимо его имя уже значилось в списках. Внутри дворца было немногим теплее, чем снаружи, но суше: голландские печи работали исправно. В коридорах толпились придворные. Кто-то из них был в парадном, а кто-то в наспех накинутом камзоле. Лица у всех напряжённые, голоса приглушены. Смерть ещё не наступила, но её приближение ощущалось физически — в том, как тихо говорили люди, как быстро отводили глаза, как крестились перед образами.

В приёмной перед покоями императора Виктор увидел Меншикова. Князь стоял у окна и разговаривал с Бутурлиным. Оба говорили негромко, но по их позам, по напряжённым плечам и сжатым кулакам было видно, что разговор идёт о самом важном.

— Шумилов, — позвал Меншиков, заметив его. — Иди сюда. Докладывай.

Виктор вкратце передал разговор со Щепотьевым, упомянул о деньгах, розданных людьми Долгоруких в полку, и о том, что сержант согласился принять назначение, но оговорил свою верность России, а не лично князю.

Меншиков выслушал молча, потом переглянулся с Бутурлиным.

— Щепотьев — твёрдый служака, — заметил генерал. — Я его знаю. Если он сказал, что не взял денег, — значит, не взял. И если он будет у Зимнего с караулом, я за дворец спокоен.

— Но люди Долгоруких уже здесь, — возразил Меншиков. — Если они успели подкупить часть полка, то при штурме у нас могут быть проблемы

— Штурма не будет, — негромко произнёс новый голос.

К ним подходил Остерман. Вице-канцлер был в тёмно-коричневом камзоле без орденов, но с неизменным париком, букли которого сегодня казались особенно длинными. Он двигался мягко, почти неслышно, и лицо его хранило то же непроницаемое выражение, что и всегда.

— Долгорукие не пойдут на штурм, — продолжил он, останавливаясь рядом. — Они не солдаты. Они политики. Они попытаются взять власть не пушками, а голосами. Сегодня утром князь Алексей Григорьевич Долгорукий попросил срочной аудиенции у императрицы. Я полагаю, он будет настаивать на созыве Совета немедленно после — он запнулся, подбирая слово, — после того, что должно случиться.

— И они попробуют провозгласить Петра Алексеевича, — закончил Бутурлин.

— Хуже, — сказал Меншиков. — Они попробуют провозгласить Голицынские «кондиции» и ограничить власть монарха прежде, чем мы успеем что-то предпринять.

Виктор стоял рядом и слушал. Всё сходилось: «кондиции» Голицына, заговор в полку, сбор Совета, позиция Долгоруких — всё это был единый план, рассчитанный на то, чтобы лишить Меншикова власти не силой, а законом. И если этот план удастся, то не будет ни ссылки светлейшего, ни его падения — будет просто новая форма правления, в которой не останется места ни для него, ни для Екатерины.

— Что мы можем противопоставить? — спросил Бутурлин.

— Гвардию, — ответил Меншиков. — И быстроту. Мы должны предвосхитить их ход. Как только государь скончается, мы немедленно соберём Совет — но сами, а не по их приглашению. И первым вопросом поставим не престолонаследие, а присягу. Присягу Екатерине Алексеевне.

— А если они не согласятся?

— Тогда я объявлю их мятежниками! У меня есть спсики

— И у них есть списки, — заметил Остерман. — Они обвинят вас в хищениях. У них есть документы

— Документы поддельные, их можно оспорить Гвардию — нет. — Меншиков с гордым видом властно положил руку на эфес шпаги. — Сегодня решает сила. Завтра будет решать закон. Но сначала — сила.

Он повернулся к Виктору.

— Остаёшься при мне. Понадобишься для связи с внешними людьми. И вот что Когда поедешь к Голицыным — если поедешь — будь готов ко всему.

— Я готов!

В этот момент дверь в опочивальню государя приоткрылась, и оттуда вышел лейб-медик Блюментрост. Его лицо, обычно бесстрастное, сейчас было серым, как петербургское небо за окном. Он оглядел собравшихся, остановил взгляд на Меншикове и покачал головой — коротко, почти незаметно.

— Сколько? — спросил Меншиков.

— Часы. Может быть, минуты. Сознания уже нет. Государыня при нём. Архиепископ читает молитвы.

В комнате повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как потрескивает свеча в канделябре и как за окном, далеко-далеко, перекликаются гвардейцы.

— Что ж, — тихо произнёс Меншиков. — Подождём

***

Дальнейшие часы Виктор запомнил на всю жизнь — хотя впоследствии, перебирая в памяти детали, он не мог бы сказать, сколько именно прошло времени и в каком порядке следовали события. Время в то утро словно сломалось. Казалось, оно то неслось галопом, то замирало, как маятник остановившихся часов.

Он сидел в приёмной на деревянной скамье и ждал. Рядом сидели другие — офицеры, секретари, придворные, — и все молчали. Время от времени кто-то вставал, выходил во двор покурить или просто проветриться, но быстро возвращался. Все ждали одного и того же — и боялись этого ждать.

Около полудня в приёмную вошёл человек в чёрном. Виктор поднял голову и узнал того самого — в капюшоне, но теперь капюшон был откинут, и лицо его было открыто. Это был пожилой мужчина с бледным, аскетичным лицом, высоким лбом и холодными светлыми глазами. Одет он был в скромное, почти монашеское платье, но под плащом угадывалась шпага.

— Кто это? — шёпотом спросил Виктор у Волкова, оказавшегося рядом.

— Это Франц Яковлевич Лефорт-младший, — так же шёпотом ответил Волков. — Племянник покойного адмирала. Служит при Голицыне. Опасный человек.

Виктор запомнил имя. Франц Лефорт-младший. Человек в капюшоне обрёл личность, и теперь его следовало опасаться вдвойне.

Лефорт прошёл через приёмную, даже не взглянув на Виктора, и скрылся в одной из боковых дверей, ведущих в покои императрицы. Через несколько минут оттуда же вышел Меншиков — и лицо его было мрачнее тучи.

— Они уже здесь, — бросил он Виктору, проходя мимо. — И они требуют Совета. Немедленно после кончины. Я дал согласие. Игра началась.

— Что мне делать?

— Езжай к Голицыным. Узнай, там ли князь Дмитрий и что он намерен делать. Если его нет дома — значит, он уже во дворце. Тогда возвращайся немедленно. Если дома — узнай, не собирается ли выезжать. И главное Выясни где сейчас их главный козырь — эти проклятые «кондиции». Если сможешь найти их

— То что?

— То ничего, — жёстко сказал Меншиков. — Ты не будешь их красть. Но ты узнаешь, где они. Это уже много.

***

Дом Голицыных встретил Виктора тишиной. Привратник сказал, что князь Дмитрий Михайлович дома, но никого не принимает. Однако, узнав, что явился архивариус, смягчился. Матвей Иванович велел пропускать «московского книжника» в любое время.