Наследники Петра. Том 1. Чужое тело

— Я помню одного Шумилова, — задумчиво произнёс Голицын. — Служил при воеводе в Старой Руссе ещё в девяностых годах. Не ваш ли батюшка?

Виктор похолодел. Это была ловушка — или случайность? Настоящий Шумилов мог что-то знать о своём отце, но Виктор не знал ничего. Он понятия не имел, служил ли отец Шумилова в Старой Руссе или нет.

— Мой отец служил в Новгородской губернской канцелярии, — ответил он осторожно. — Был подканцеляристом. Воеводы Старорусского я не застал, мал был.

Голицын смотрел на него несколько мгновений — так долго, что Виктору показалось, будто сердце остановилось, — потом кивнул.

— Хорошо. Приступайте. Матвей Иванович, покажите господину Шумилову каталоги. И принесите ещё кофе.

Виктор перевёл дыхание.

***

Работа в библиотеке заняла следующие три часа. Матвей Иванович, оказавшийся толковым и немногословным помощником, принёс стопку старых каталогов — писанных на голландской бумаге, в кожаных переплётах с медными застёжками, — и оставил Виктора одного. Тот принялся за разбор, и вскоре его захватило привычное чувство исследовательского азарта.

Собрание действительно было великолепным. Труды по истории, юриспруденции, философии. Латинские авторы, французские энциклопедисты, немецкие правоведы. Пуфендорф и Гроций, Лейбниц и Локк, Бэкон и Монтень. Книги на греческом и древнееврейском. Рукописи — византийские хроники в переводах, русские летописи, богословские трактаты. Здесь была целая стена, посвящённая государственному праву. Кстати, именно на неё, как заметил Виктор, чаще всего падал взгляд хозяина библиотеки. Хозяин дома активно интересовался законами.

Он работал быстро, обладая навыком, который дают годы архивных изысканий: книга за книгой, шифр за шифром, пометка в описи. Но при этом он не забывал слушать и смотреть. В библиотеку то и дело заходили люди — не только Матвей Иванович, но и другие. Один раз заглянул молодой человек в мундире Семёновского полка — племянник князя, Василий Владимирович, — но, увидев чужого, тут же вышел и закрыл дверь. Ещё через час, когда Виктор разбирал нижний ярус у окна, дверь отворилась снова, и на пороге появился незнакомец, ради которого, как чуял Виктор, он сюда и был послан.

Человек лет пятидесяти, сухощавый, в тёмном немецком платье — без парика, с редкими волосами, зачёсанными набок, — с кожаным портфелем под мышкой и выражением лица, которое Виктор определил бы как «профессорское неодобрение». Именно таким он и представлял себе немецкого законника Беккера.

Незнакомец осмотрел зал, заметил Виктора, чуть нахмурился, но ничего не сказал и прошёл в дальний угол, где стоял стол с бумагами. Там он сел, раскрыл портфель, вынул несколько листов и принялся что-то писать. Виктор, оставаясь на своём месте, не сводил с него остарожного взгляда.

Прошло около четверти часа. В библиотеку вошёл сам князь Дмитрий Михайлович. Он прямиком направился сразу к немцу. Они заговорили естественно по-немецки — негромко, но Виктор, знавший язык достаточно, чтобы читать научные статьи, общий смысл всё же улавливал.

— проект почти готов, — говорил Беккер, раскладывая листы. — Я изложил основные положения так, как обсуждали в прошлый четверг. Власть монарха ограничивается в трёх пунктах: объявление войны и заключение мира, введение новых податей, назначение высших чинов. Всё это переходит к Совету.

— К Верховному Тайному Совету, — поправил его Голицын.

— Да, к Верховному Тайному Совету. Без его согласия ни одно из этих действий не будет иметь законной силы. Кроме того, монарх не вправе казнить дворянина без суда и лишать его имения без доказанной вины. Это пункт четвёртый.

Голицын взял лист, пробежал глазами.

— Хорошо. Но необходимо добавить пункт о престолонаследии. Монарх не может назначать наследника по своей воле. Это должно решаться с согласия Совета.

— Это пункт пятый, — кивнул Беккер. — Я учту.

Виктор замер, делая вид, что изучает переплёт старинного Евангелия. Верховный Тайный Совет. Ограничение власти монарха. «Кондиции», которые в реальной истории будут предложены Анне Иоанновне в 1730 году после смерти Петра II. Но здесь, сейчас, Голицын готовит этот проект ещё при живом, хотя и умирающем, Петре. Для кого? Для Екатерины? Для Петра Алексеевича? Или, может быть, для себя — как условие, на котором он готов поддержать того или иного претендента на престол?

— Когда проект будет готов полностью? — спросил Голицын.

— Через неделю.

— Хорошо. Тогда и обсудим. А теперь идёмте обедать, господин Беккер. И вы, господин Шумилов, прошу к столу.

Виктор вздрогнул. Голицын смотрел прямо на него — и в его глазах мелькало что-то, похожее на усмешку. Неужели заметил? Или просто приглашает из вежливости?

— Благодарю, ваше сиятельство, — произнёс он, откладывая Евангелие. — Вы очень любезны.

***

Обед подали в малой столовой — такой же скромной, как и всё в этом доме, но с хорошим вкусом. Дубовый стол, фаянсовая посуда, серебряные приборы. Подавали уху из судака, варёную телятину с солёными огурцами, пироги, яблочный взвар. За стол сели четверо: сам князь Дмитрий Михайлович, Матвей Иванович, господин Беккер ну и Шумилов он же Виктор. Последний, всё ещё теряясь кто он есть на самом деле, держался настороженно, но старался есть с аппетитом. Наверняка голодный архивариус вызовет больше подозрений, чем обедающий с удовольствием.

Голицын за столом был более разговорчивее, чем в библиотеке. Расспрашивал о Москве, о Разрядном приказе, о том, какие книги сейчас в ходу у московской знати. Потом неожиданно повернул тему:

— А вы, Иван Григорьевич, ведь, говорят, у светлейшего князя Меншикова бывали?

Виктор чуть не поперхнулся ухой.

— Бывал, — ответил он, вытирая губы салфеткой, чтобы скрыть секундную заминку. — По делам канцелярии. Сверял описи по новгородским вотчинам.

— Понимаю. — Голицын отпил взвара. — Светлейший — человек хозяйственный. Любит, чтобы всё было учтено.

В этом «любит, чтобы всё было учтено» Виктору послышалась нескрываемая ирония. Князь Дмитрий, кажется, отлично понимал, что Меншиков учитывает не только свои доходы, но и чужие слабости.

— Скажите, Иван Григорьевич, — продолжал Голицын, и тон его стал мягче, доверительнее, — а вам никогда не казалось, что Россия сейчас находится на перепутье? Что старые формы правления уже не годятся, а новые ещё не родились?

Это был опасный разговор. Архивариус из Разрядного приказа не должен обсуждать с тайным советником вопросы государственного устройства. Но и отмалчиваться нельзя. Голицын точно проверяет его — не формально, а по существу.

— Казалось, — ответил Виктор, тщательно подбирая слова. — Всякий, кто имеет дело с бумагами, видит, сколь многое зависит от воли одного человека. Когда человек этот мудр и силён — система работает. Когда слабеет — даёт сбои. Сейчас

Он осёкся.

— Договаривайте, — мягко поощрил Голицын.

— Сейчас меня тревожит будущее, ваше сиятельство, — произнёс Виктор, встречая его взгляд. — Государь болен. А престолонаследие неясно. Если начнётся смута, все наши бумаги, описи и реестры полетят в пропасть.

Голицын чуть наклонил голову, обдумывая услышанное. Беккер замер с вилкой в руке. Даже Матвей Иванович, до того молчавший, поднял глаза.

— Вы правы, — негромко сказал Голицын. — Именно поэтому я сейчас и работаю над тем, чтобы смуты не было. — Он помедлил. — Вы историк, архивариус. Вы знаете, сколько раз Россия страдала от произвола. Я хочу, чтобы в будущем произвол стал невозможен. Понимаете?

— Понимаю, — спокойно ответил Виктор.

И он действительно понимал. Голицын был не интриганом в обычном смысле этого слова. Он был идеалистом — тем более опасным, что его идеализм опирался на знание законов и истории. Он хотел ограничить самодержавие — не ради личной власти, как Меншиков, а ради того, что считал общим благом. И если его проект будет принят, Россия может пойти совершенно иным путём.

Но пойдёт ли? В реальной истории «кондиции» провалились. Анна Иоанновна их разорвала, а Голицын умер в опале. Здесь же всё может сложиться иначе — если Меншиков переиграет Голицына сейчас.

За столом возникла пауза. Голицын допил взвар и поднялся.

— Что ж, благодарю за беседу, Иван Григорьевич. Возвращайтесь к работе, если желаете. А нам с господином Беккером пора вернуться к нашим бумагам.

Аудиенция была окончена.

***

До вечера Виктор перебирал книги и размышлял. К шести часам он составил черновик описи, разложил книги по разделам и попрощался с Матвеем Ивановичем.

— Придёте завтра? — спросил тот.

— Если позволит князь.

— Князь велел вас ждать. Работы много.

«Значит, я им ещё нужен, — подумал Виктор. — Или они хотят держать меня под присмотром».

Уже в санях, по дороге на Васильевский, он сопоставлял услышанное. Голицын готовит конституционный проект — те самые «кондиции», которые должны ограничить власть монарха. Проект почти готов. Немец Беккер — явно опытный юрист, возможно, из Гёттингена, как упоминал Меншиков. Князь Дмитрий ведёт двойную игру. Внешне он лоялен Екатерине и Совету, а на деле готовит почву для переворота — не военного, а юридического.

Но как он собирается проводить «кондиции» через Верховный Тайный Совет? Кто его союзники? Долгорукие? Вряд ли: они с Голицыными никогда не ладили. Скорее, князь Дмитрий рассчитывает на поддержку старой московской аристократии и на то, что Меншиков, занятый борьбой за престол, упустит бумажную войну.

Что ж, этого Меншиков не упустит. Теперь, когда у Шумилова есть доказательства, светлейший получит всё, что нужно для удара.

Вечером, в особняке на Васильевском, он подробно доложил Меншикову об увиденном и услышанном. Князь слушал, стоя у окна. Сумерки сгущались над Невой, и лицо Светлейшего было неподвижным, как гипсовая маска.

— «Кондиции», — повторил он задумчиво. — Значит, Голицын хочет связать государя по рукам и ногам. А сам через Совет будет вертеть страной как захочет. Умно Очень умно. Но ничего не выйдет!

— Что прикажете делать Ваша Светлость?

Меншиков отвернулся от окна и глянул на Виктора тяжёлым взглядом.

— Пока ничего. Ходи к нему, втирайся в доверие. Узнай, кто ещё посвящён в этот проект. И жди моего приказа. — Он помолчал. — И вот что Завтра — двадцать седьмое. Государь умирает. Я это знаю. Когда это случится — начнётся главное. Будь готов в любой час к любой ситуации.

— Я готов!

— Молодец. Теперь иди. И запомни — Голицын тебя проверяет! Он наверняка не поверил ни одному твоему слову. У него нюх, как у старого лиса. Будь осторожен

Виктор поклонился и вышел.

В своей комнате он сел и сделал запись в дневник:

«26 января. Был у Голицыных. Работал в библиотеке. Слышал разговор с Беккером: готовят кондиции — ограничение самодержавия через Верховный Тайный Совет. Пять пунктов, включая престолонаследие. Голицын умён и опасен. Проверял меня и кажется, не поверил.. Меншиков приказал продолжать внедрение. Государь умирает. Счёт уже идёт на дни».

Он перечитал написанное и почему то подумал о Варваре

Виктор-Шумилов задул лампу и лёг в кровать. Он устал, но сон не шёл: перед глазами стояло лицо Голицына — умное, спокойное, с той особой печальной усмешкой, которая бывает у людей, знающих больше, чем говорят.

В голову пришла мысль: «Если я ошибусь, меня убьют. Не Меншиков — так Голицын. Не Голицын — так Долгорукие. Не Долгорукие — так случайность. Здесь, в этом времени, жизнь хрупка. Один неверный шаг, и она прервётся навсегда».

И всё же... всё же он чувствовал странное воодушевление. Он был внутри истории — не снаружи, не за архивным столом, а внутри. И пока он внутри, он может на неё влиять.

Глава 5. Затишье перед бурей

27 января 1725 года. Санкт-Петербург. За день до смерти императора.

Двадцать седьмое января началось не так, как предыдущие дни. Не было солнечных лучей, что пробиваются сквозь окна, не было мерного скрипа половиц под шагами слуг. Вместо этого утро пришло серым, тяжёлым, словно на город опустилась плотная, непроницаемая завеса облаков. Тишина в особняке Меншикова стояла такая глубокая, точно весь дом затаил дыхание.

Иван Шумилов проснулся от этой тишины. Он лежал в постели, глядя в потолок, и чувствовал нечто странное — не тревогу даже, а больше похоже на пустоту под ложечкой, то самое ощущение, которое бывает, когда долго ждёшь неизбежного и оно наконец подступает вплотную. Он сел, спустил ноги на холодный пол, плеснул в лицо ледяной воды из кувшина и выглянул в окно. За окном ничего не изменилось. Всё те же заснеженные крыши, тот же шпиль собора, тот же дым из труб. Но что-то неуловимо переменилось в самой атмосфере. Воздух стал плотнее, звуки — глуше, и даже воробьи, обычно копошившиеся в кормушке у кухни, куда-то исчезли.

Он одевался медленно, тщательно, словно готовился не к очередному дню, а к решающему сражению. Тёмно-синий камзол, который он надевал на малый приём, был аккуратно сложен на стуле. Шумилов встряхнул его, проверил, не осталось ли пятен, повязал свежий шейный платок. Застёгивая пуговицы, он мысленно повторял всё, что знал о сегодняшнем дне. По историческим источникам, 27 января Пётр ещё был жив, хотя и находился в крайне тяжёлом состоянии. Он исповедался в третий раз за время болезни несколько раз терял сознание. Во дворце собирались ближайшие сподвижники. Меншиков почти не покидал покоев императрицы. Именно в этот день, по некоторым историческим свидетельствам, Екатерина окончательно решилась бороться за престол — или, вернее, её убедили в неизбежности этой борьбы.

В реальной истории всё это уже случилось три столетия назад. Но здесь оно только начиналось.

Он спустился в людскую, где обычно завтракали приближённые слуги и мелкие чиновники. Здесь было необычно многолюдно для столь раннего часа. Повар хлопотал у печи. Движения его были нервными, суетливыми. Дворецкий, пожилой немец по фамилии Шталь, расхаживал взад-вперёд, отдавая приказания. Несколько офицеров в зелёных мундирах, которых Виктор прежде не видел, сидели за дальним столом и негромко переговаривались. При появлении незнакомца они замолчали и оглядели его с тем особым цепким вниманием, какое военные проявляют к тем, кто не носит их мундира.

— Доброе утро, — произнёс Виктор, занимая свободное место. Ему подвинули краюху ржаного хлеба и кружку горячего взвара. Шумилов моментально принялся за еду, стараясь не выдать внутреннего напряжения.

— Князь уехал затемно, — негромко сообщил Шталь, наклоняясь к его уху. — Велел передать, что вернётся к полудню. Вас просили дожидаться.

— Хорошо. Что слышно из дворца?

Шталь пожал плечами, но в этом движении было больше знания, чем он хотел показать.

— Говорят, государю хуже. С ночи кровь пошла горлом. Лекарь Блюментрост не отходит от постели. Государыня никого не принимает.

Он помедлил и добавил совсем тихо:

— Говорят, государь исповедался перед архиепископом. Это плохой знак.

За дальним столом офицеры снова заговорили, и Виктор напряг слух, стараясь уловить обрывки фраз. Они обсуждали не столько здоровье государя, сколько возможные последствия его смерти. Полк, кажется, готовился к выступлению Один из офицеров упоминал, что гвардия получила приказ быть в полной боевой готовности, другой сетовал на нехватку патронов, третий — на то, что преображенцев могут послать к Зимнему дворцу в любой час.

«Значит, уже началось, — подумал Виктор. — Сейчас невидимые нити натягиваются между дворцами и казармами, и скоро они зазвенят».

Доев хлеб и допив взвар, он поднялся в свою комнату и провёл следующие несколько часов за чтением бумаг. Точнее — делал вид, что читает. На самом деле он обдумывал ситуацию.

За прошедшие дни он многое узнал. Долгорукие подкупают солдат и готовят аресты. Голицыны разрабатывают конституционный проект и тоже связаны с недовольными в гвардии. Человек в капюшоне координирует действия заговорщиков. Щепотьев — сержант, говоривший о «порядке» и «России» — возможно, двойной агент. Козлов — вероятный враг. И на всём этом фоне — смертельно больной император, не оставивший наследника.

История, которую Виктор изучал по книгам, была готова повториться. Но теперь он был не зрителем. Теперь он мог вмешаться.

Вопрос был в том, как именно нужно вмешатсья...

Он достал из потайного отделения шкафа дневник и записал несколько строк, которые пришли ему в голову:

«27 января. Утро. Государю хуже. Слухи о кровотечении. Меншиков при дворе. Я в доме, жду приказаний. Что я знаю: завтра Пётр умрёт. Послезавтра начнётся схватка. Меншиков победит в этой схватке, но через два года падёт. Как этого избежать? Как переиграть не только врагов, но и саму историю?»

Он перечитал написанное и подчеркнул последнюю фразу. Переиграть историю — вот в чём была его задача. Но для этого нужно не просто знать будущее. Нужно быть умнее, чем он был до сих пор.

***

К полудню в особняке наконец послышалось движение. За окнами, выходившими во двор, застучали копыта, заскрипели сани. Слуги забегали, поправляя ливреи. Иван Григорьевич выглянул в окно и увидел, как из саней грузно выбирается Меншиков — в тяжёлой бобровой шубе, с лицом, серым от усталости. Князь не оглянулся по сторонам, даже не бросил привычного резкого слова слугам, он просто прошёл в дом тяжёлой, размашистой походкой, и уже по одной этой походке было видно: он не спал если не всю ночь, то большую её часть.

Через несколько минут Волков постучал в дверь Виктора.

— Князь зовёт. Немедленно.

В кабинете Меншикова было полутемно. Шторы зачем-то задёрнуты, а в углу горели только две свечи. Сам светлейший стоял у окна, спиной к вошедшему, и, кажется, даже не обернулся, когда дверь отворилась.

— Дверь, — бросил он глухо.

Виктор притворил за собой створку и остался у порога, ожидая.

— Был у государя. — Меншиков повернулся, и Виктор увидел его лицо. Оно осунулось за одну ночь: под глазами залегли тени, щёки впали, а кожа приобрела тот сероватый оттенок, какой бывает у людей, не спавших несколько суток. Но глаза остались прежними — цепкими, живыми, волчьими. — Соборовали сегодня ночью. Архиепископ сам причащал. Кровь горлом шла — едва остановили. Государь в сознании, но слаб. Блюментрост говорит — отёк лёгких, может, до завтра не дотянет.

Он замалчал и прошёлся по комнате. Скрип половиц под каблуками был единственным звуком в тишине.

— Спрашивал я у государя о наследнике, — продолжил он глухо. — Молчит. То ли не в силах слова сказать, то ли не решил, то ли то ли решил, да не нам, червям, объявлять. На столе у него бумага лежала, чистая. Перо в чернильнице. А надписи нет. Так и лежит

Он остановился и упёрся взглядом в Виктора.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю, — ответил Виктор. — Если государь не назначит наследника, начнётся борьба между теми, кто претендует на престол. И победит тот, у кого больше силы.

— Именно. — Меншиков подошёл ближе, и Виктор физически ощутил исходившую от него тяжёлую, сдерживаемую энергию. — У Долгоруких уже готовы списки тех, кого арестовать в первую ночь после смерти. У Голицыных — их проклятые «кондиции», проект, который они хотят навязать Совету. У Толстого и Апраксина — свои расчёты. Первый за Екатерину, но ждёт у моря погоды, а второй колеблется и может уйти к той стороне, которая покажется ему сильнее. А у меня — только гвардия. Да ещё — ты.

Виктор молчал, ожидая продолжения.

— Ты зачем вчера был у Голицыных? — спросил Меншиков.

— Как вы приказали. Работал с библиотекой. Узнал, что князь Дмитрий готовит «кондиции» — проект ограничения самодержавия. Пять пунктов: объявление войны и мира, налоги, назначение высших чинов, престолонаследие и четвёртый пункт о дворянстве — всё это должно перейти в ведение Верховного Тайного Совета. Проект должен быть представлен завтра. Я же докладывал

Меншиков выслушал, не перебивая. Его пальцы снова выбивали дробь по эфесу шпаги.

— Это я знаю. Подзабыл за всей этой суетой Напомни, что ещё?

— Я там услышал разговор князя Дмитрия с человеком в чёрном плаще — тем, кто допрашивал меня в Преображенской слободе. Они обсуждали завтрашний день. Голицын сказал, что завтра, как только станет известно о смерти государя, он представит проект Совету. Что он заручился голосами. И что Меншиков будет занят смутой в полку.

— Смутой? — Меншиков усмехнулся. — Это они так называют своих подкупленных крикунов? Хорошо. Пусть думают, что я буду занят. Смотрю и день смерти уже определили А я буду занят совсем другим

— Ещё, — продолжил Виктор, — ваш сержант Щепотьев. Он, оказывается, тоже причастен к заговору. Человек в капюшоне упомянул его имя и сказал, что он на Адмиралтейской стороне.

Меншиков нахмурился.

— Щепотьев? Значит, он всё-таки с ними. Жаль. Я думал его дальше использовать — Меньшиков резко замолчал затем потёр свой подбородок. — Ладно, это меняет дело. Я велю Бутурлину проверить Щепотьева. А ты сегодня снова пойдёшь к Голицыным. У тебя есть предлог — ты у них архивариусом числишься. Иди, работай, смотри, слушай. Узнай, где завтра будет князь Дмитрий и его люди. Мне нужно знать их главные точки. Завтра может всё решиться

— А если не узнаю?

— Узнаешь. — Меншиков испытующе посмотрел на него. — Ты, Шумилов, за эти дни столько всего узнал, что я начинаю думать тебе либо везёт, как никому в свете, либо ты что-то знаешь заранее.

Виктор похолодел, но не отвёл взгляда.

— Мне везёт, — сказал он. — И ещё я умею слушать.

— Тогда слушай дальше. Но будь осторожен! Если Голицын тебя заподозрит — ты оттуда не выйдешь. По крайней мере, не выйдешь целым.

— Я понимаю Ваша Светлость.

— И ещё одно. — Меншиков чуть понизил голос. — Моя свояченица, Варвара Михайловна, просила тебя навестить сегодня вечером. Сразу после Голицыных. У неё есть для тебя что то есть...

При этих словах Виктор снова почувствовал то странное стеснение в груди, которое возникало когда речь заходила об Арсеньевой. Не страх. И не влюблённость. А скорее — предчувствие, что встреча с ней всегда оборачивается чем-то важным.

— Слушаюсь, — ответил он и вышел.

***

День клонился к вечеру, когда Виктор подъехал к дому Голицыных на набережной Мойки. Погода испортилась окончательно. С залива потянуло сыростью, небо затянуло сплошной пеленой, а на город начал опускаться густой, почти осязаемый туман. В нём звуки становились глуше, расстояния — обманчивее, а привычные очертания зданий — зыбкими, словно весь Петербург погружался в некое промежуточное состояние между явью и сном.

У крыльца Шумилова встретил всё тот же старый привратник, который провёл его в дом. Внутри пахло всё теми же книгами и воском, но теперь к этим запахам примешивалось что-то ещё — едва уловимый аромат лекарственных трав, доносившийся из дальних комнат. Кажется, в доме кто-то болел.

Матвей Иванович, секретарь князя, вышел навстречу с обычной своей вежливой, чуть настороженной улыбкой.

— Иван Григорьевич, рад вас видеть. Сегодня у нас небольшой переполох: князь уехал по делам, вернётся поздно. Но библиотека в вашем распоряжении. Работы много, вчера вы едва начали нижний ярус.

— Я как раз на это и рассчитывал, — ответил Виктор, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — Хочу разобрать хотя бы часть латинских авторов.

— Прекрасно. Я провожу.

Они поднялись по лестнице. В коридорах пустынно, только в дальнем конце галереи промелькнула чья-то тень — кажется, того самого немецкого законника Беккера, который сновал по дому с озабоченным видом. Виктор проводил его взглядом и отметил про себя: немец здесь, значит, работа над «кондициями» продолжается.

В библиотеке было тихо. Высокие окна уже потемнели, и Матвей Иванович собственноручно зажёг несколько свечей. Виктор уселся за стол, разложил бумаги, раскрыл каталог и принялся за работу — но мысли его были далеко от книг.

Где князь Дмитрий? Куда он поехал? С кем встречается? Если узнать это сейчас — можно будет доложить Меншикову точные сведения. Но как узнать? Дом почти пуст, а те, кто здесь, явно не настроены откровенничать с чужим архивариусом.

Прошло около часа в бесплодных размышлениях, когда в коридоре послышались шаги — тяжёлые, уверенные, не Матвей Иванович. Виктор поднял голову и прислушался. Шаги приближались, и вскоре дверь библиотеки отворилась. На пороге стоял человек в чёрном плаще.

Тот самый.

Человек в капюшоне, допрашивавший его в Преображенской слободе.

Сердце Виктора пропустило удар, но он заставил себя сохранять спокойствие. В конце концов, здесь он не арестованный, а архивариус, присланный из Москвы. Враги не должны знать, что он их узнал.

— Добрый вечер, — произнёс человек в капюшоне, и его глухой голос показался Виктору ещё более зловещим в тишине библиотеки. — Не помешал?

— Ничуть, — ответил Виктор, откладывая перо. — Я работаю с каталогом.

— Да, Матвей Иванович предупредил. — Капюшон подошёл ближе, и Виктор впервые смог разглядеть его лицо. Оно было бледным, с тонкими чертами, с высоким лбом и глубоко посаженными глазами — лицо человека умственного труда, а не солдата или царедворца. И всё же в этом лице таилось что-то угрожающее. — Архивариус из Москвы. Редкий гость в наше время, когда всем заправляют солдаты да царедворцы — произнёс он.