Ветер над Ибирью

Да и лицо ведь совсем как у Кистеня: та же дремучая, всклокоченная борода, сросшиеся с нею усы. Глаза, как и у Ивана, маленькие и внимательные, - но в отличие от него какие-то пустые, точно мертвые.

Молчание длилось довольно долго; затем, наконец закончив рассматривать Богдана, разбойник (а кто ж это, как не разбойник!) уселся поудобнее и заговорил.

Глава 3. “Допрос”.

- Ну, - спросил он с интересом, - пошто молчишь-то? Пришел в гости - сказывай чего-нибудь, потешь хозяина!

- В гости, дядя, по доброй воле ходят! - отозвался казак. - И рук, чай, гостям не спутывают, и палкою али еще чем по голове не угощают.

- Так? - с удивлением переспросил разбойник, - ан нет, не так, брат! Я ведь иным рук да ног не спутываю, а ссекаю их, и угощаю не палкой, а топором вострым по шее... Кого как. Тебе вот пока погожу голову рубить,- поговорить надобно. А ты вот - не то молвишь. Говори: откуда идешь и зачем? Кто послал тебя?

- А сам-то ты кто таков? Сказал бы я тебе - да не знаю, кто ты; как бы не прошибиться мне!

- Ну, в этом тайны нет, - охотно откликнулся разбойник, - даже коли ты и “темный глаз”, - а думается мне, што так и есть, - все одно: про то, што услышишь сейчас, про то ты уж никому боле не расскажешь... А кличут же меня - вольной атаман Анофрей Степанов!

- Если так - то знай, - решился Богдан, - знай, что иду я с Сечи Запорожской, к атаману Ермаку Тимофеичу с вестью!

- Вот так-так! - неприкрытое, непритворное удивление плеснулось в голосе и во взгляде, - вот так-та-ак!.. Пошто ж не сказал ты про то моим людям там, у костра, - кто ты да зачем пришел? Гляди, и не так, без битья бы все и обошлось!

- Побоялся я, - признался Богдан, с облегчением переводя дух, - не знал ведь, кто они такие. А ну как - те казаки донские, которых вас ловить отрядили! - и с надеждой поглядел на разбойника. Сейчас он велит развязать его, - все ведь выяснилось!

Но разбойник почему-то медлил, раздумывая.

- А ведь правда твоя, - заключил он, - про дело такое тайное всякому говорить не след. Ну, а казаки мои... Они ведь тоже не ведали, кто ты! Вот и...

Он замолчал, выжидательно глянув на Богдана.

- Што ж молчишь ты - ровно воды в рот набрал?! Сказывай, с чем прислали тебя!

- Скажу, все скажу! Вот только доберусь до Ермака, все и передам, - мне ему лишь одному говорить велено - и никому боле!

- А убит он, атаман-то наш, - помолчав, сказал вдруг разбойник и, помедлив, перекрестился. - А умираючи, меня замест себя благословил... Так што, парень, говори мне!

Сразу видно было - лжет, лжет разбойник!

- Ну, а если так, - что ж! Так и передам я тому, кто послал меня, а тебе говорить не стану.

- А станешь, - просто сказал разбойник, и от простоты этой враз бросило в жар побледневшего запорожца, - ты - да не станешь? Нет, брат! У меня и не такие говорили... Так что не дури, а скажи ладом, - где твоя грамота?

Если попадет к нему грамота - быть беде! Неспроста он так хочет получить ее...

- Какая грамота?.. - стараясь казаться удивленным, протянул Богдан. - Мне на словах велено было передать...

- Фомка! - оторвав взор от запорожца, крикнул разбойник, - а в сумах его хорошо ты смотрел?

- Нет там ее, ватман! Нигде ее не сыскать, - отозвался один из разбойников, худощавый и вертлявый,- вот разве что в сапоге?

Он присел на корточки, сдернул с казака оба сапога, потряс их, пошарил рукою внутри, - но в сапогах ничего не было. Рубаху-то сорвать с него не догадались!

- Похоже, и вправду нету! - огорченно заключил Фомка.

- Как так - нету? - едва слышно, как бы думая про себя, произнес атаман, - как так нету?!. За эту грамоту мне бы сотню грехов простили ... И, перехватив пристальный взгляд Богдана и поняв, что тот слышал все, отвердел взглядом:

- Так-таки и нету? Ладно!.. Тогда говори, что передать велено.

- Я уж говорил, - одному Ермаку про то скажу. Тебе же, - умру, но и слова не молвлю! - с ненавистью глядя на него, с вызовом отвечал запорожец.

- Умрешь, - согласился разбойник, - и как еще умрешь-то! Сам ведь о смерти молить станешь. И допрежь того, как избавит тебя смерть от мук, все как есть, мне, - не кому-то, а мне, - расскажешь.

- Нет. Только Ермаку! - стараясь подбодрить себя криком, воскликнул Богдан.

- Да что заладил ты, ровно сорока: Ермак, Ермак... Пошто мне говорить не хошь?! - вскричал Анофрей. И, приблизив свое лицо к лицу казака, спросил вкрадчиво:

- А ежли я скажу тебе, где Ермака сыскать, - пойдешь ли к нему?..

- Пойду! - кивнул Богдан, чуя сердцем какой-то подвох.

- Та-ак... - протянул разбойник и заговорил медленно:

- Понял я теперя, што ты за птица и зачем ты к Ермаку-то рвешься, понял! А и хитер ты, парень - я ведь было и поверил тебе, что взаправду гонец запорожский ты! Почти что поверил я...

- Да что ты говоришь такое, - вскричал встревоженный Богдан, - кто ж я, по твоему?!

- Ты-то?... А помысли вот сам. Первое: коли и вправду был бы гонцом ты, - грамота у тебя была б! Второе,- да рази пошлют на такое дело такого щенка, как ты? Нет, гонца б отрядили из старшины вашей, матерого казака. Да и - третье-то - таков был бы гонец, штоб он кого из наших-то знал, и его чтоб знали... И четвертое есть - не стал бы гонец тот ломаться и отдал бы мне грамоту или на словах бы переказал, что передать было велено... А тебе вот самого Ермака вынь да положь!

Да, Ермак мне нужен; признает он меня! И чего боишься ты меня к нему привезти, какого лиха ждешь ты от меня, безоружного и веревками спутанного?!

- И вот опять - к Ермаку. Тебе, паря, верно, наказали узнать, где стан его, и - назад, к своим... Так, что ли?..

- К каким таким своим? Да за кого принял ты меня?

Разбойник помедлил; зевнув протяжно, снял шапку и неторопливо пригладил редкие, скобкою остриженные короткие волосы.

- Уф-ф-ф... Жарко; к дождю, должно?.. Спрашиваешь - за кого я принял тебя? А за того, кто ты есть. За лазутчика боярского, вот за кого! - неожиданно выпалил он в лицо Богдану.

Запорожец от удивления даже зажмурился... А ведь и верно! Чем докажет он, что и взаправду с Сечи гонцом сюда приехал? Любому ясно: раз гонец - должна быть грамота! Тем более так, если гонец - не из доверенных есаулов, никого тут не знающий; такому устную тайну и не доверишь - грамоту только! Тут кое-в чем прав атаман...

Но почему ж не хочет к Ермаку отправить тогда?.. А вот потому и не хочет, что самому ему грамота нужна - худое замыслил! Нет, не отдаст он грамоту Анофрею!

Молчишь, - небрежно процедил разбойник, - не сладко слухать?.. Не надумал правду молвить? Ладно, помогу тебе. Скажи-ка, где уловили бояры дружка мово, Ивана, Кистень по прозвищу, - знаешь такого, нет?.. - в руках разбойника появился небольшой нож.

Ага! Это же тот самый нож, что дал Богдану Кистень!

- Знаю, знаю Кистеня, - торопливо заговорил казак, окрыленный надеждой, что сейчас все выяснится. - И нож это его. А с ним, с Иваном, свел меня его брат, Ефим Подкова, - к нему-то и посылали меня с Запорожья, чтоб помог он мне Ермака сыскать... И грамота к нему была...

- И где же она, грамота та?

Ох!.. Вот еще напасть, - он ведь грамоту ту извел, когда в степи с Сузге костер разводил...

- У Подковы и осталась, - решил слукавить казак.

- И этой грамоты нет, - с насмешливым сокрушением развел руками разбойник, - вот незадача-то! Ну да ладно, бреши дальше...

И Богдан рассказал все, как было, упустив лишь то, как спас он боярина. Он не закончил еще, как вдруг Анофрей, внимательно слушавший, перебил его:

- Ну, довольно язык-то трепать, - больно складно врешь! Скажи лучше - где же он сейчас, Кистень -то?

- Ногаи убили его в степи - на троих ногаев наскочили мы, сюда едучи...

- Во-он как?... А пошто его убили, а тебя не тронули, а? - быстро спросил разбойник.

- Меня... Меня стрелою зацепили, а я их всех троих побил, и...

Речь его была прервана громким хохотом.

- Фомка, - где ты там! Подь сюды! Послухай, как брешет щенок этот. Кистеня Ванюху - матерого казачину-то! - ногаи убили, а этот Еруслан - богатырь озлился и их побил, вона как!..

- Истинно, парень - скоморохом бы быть тебе, парень, люд потешать, - отозвался Фома, - да видел ли ты их, ногаев? Знаешь ли, каковы они в сече?..

- Знаю,- процедил сквозь зубы разозленный насмешкою запорожец,- знаю. Но и знаю - каков я. А хочешь ты то узнать - развяжи руки да верни саблю мою. Узнаешь...

- Верно, - оборвав свой смех, серьезно сказал разбойник, - об Кистене толковать хватит. Теперя о тебе поговорим. И о сабельке твоей булатной заодно… Скажи-ка, сокол залетный, как там князь Бельский-то, поздорову ли?

- Не знаю такого.- угрюмо отвечал Богдан.

- Вон как? - притворно удивился атаман, - не знаешь? И не видал никогда? Вот уж диво... Да не слепец часом ли ты?!

Казак не ответил, зло глядя на глумящегося над ним разбойника.

- Ванька! - обернулся тот назад, - а ну-ка - поди сюды!

Когда кормщик неторопливо подошел, Анофрей взял лежащую рядом богданову саблю, выпростал клинок из ножен, протянул мужику:

- Ты ведь в стрельцах был, грамоте разумеешь... На вот, чти!

- Ни-ки-та Му.. Никита Мурашкин! - с трудом разобрал тот затейливую вязь букв.

“ Дедовская-то сабля, - так боярин, с которым мы оружьем обменялись, говорил! - молнией пронеслось в голове похолодевшего казака, - дедовская!..”

- Не слыхивал я что-то, - сощурился насмешливо атаман, - штоб на Сечи-то Запорожской казаки с таким прозвищем жили! А вот стольника Мурашкина мы помним, - доводилось свидеться здеся, на Волге! И знаю я, што служил у Бельского в приказе брат того стольника, - а теперь он в Астрахань переведен... Да што я тебе про то рассказываю, - ты то лучше мово знаешь! Что? Что голову уронил, боярин Василей Мкрашкин, - не сладко?.. Погоди малость, - на дыбе, чай, слаще придется...

Что было делать Богдану?!. Голова его бессильно упала на грудь. Оставалось одно, верное средство для спасения, - показать грамоту разбойнику. Но делать этого было нельзя...

- Ничего, посиди, подумай, - балагурил меж тем Анофрей, - съезжей избы у меня, правда, нету, да я, брат, такой хватан - и на дереве дыбу изладим такую, што любо-дорого тебе висеть будет! Уж я в этом деле толк знаю; оно всяко-то бывало, - не раз вашего брата на дыбу воздевал я; правду молвить - и мне на дыбе бывать приходилось... Так что мастак я в деле этом, да ты и сам сейчас увидишь... Ванька! - оборотился он к кормщику, - вона деревья, вишь? - указал он на рощицу осин на берегу впереди них. - Туды правь; там мы с боярином и потолкуем...

- Добрый человек! - рванулся к нему Богдан, - Христом - Богом молю тебя: свези меня к Ермаку! Пусть он разберет...

- Слышь, Фомка, - не слушая его, произнес разбойник недовольно, - надоели мне песни боярские, - опять он Ермака вспоминает. Наладь-ка на шоглу его, пущай повисит на ветерке, авось поумнеет...

- Негоже поступаешь, ватман, - угрюмо пробасил вдруг кормщик, - знаешь ведь, всех бояр уловленных велит батько беспременно к нему тащить. А ты его казнить хочешь...

- Ну,- ты еще поучи меня,- умен больно, как я вижу! Молчи знай. Я ведь не за шею велю весить-то за ноги, так вольготнее! А как развяжем язык ему, ежли надо будет, то и к атаману отправим...

А ведь на дыбу станут вешать - сорвут рубаху и увидят грамоту!..

- Господи, да послушай же ты меня... - но рыдающий вскрик молодого казака прервался,- Фома ловко сунул ему в рот грязную тряпку.

- Побереги голос для дыбы, - там он тебе ой как нужон будет! проговорил он весело. - А покуда помолчи.

Сильные руки опрокинули Богдана, стянули ноги веревкой, один конец ее перебросили через рею; Фомка с еще одним разбойником навалились - и запорожец, изгибаясь, закачался в воздухе ногами вверх; перед налившимися кровью глазами мелькнула Волга, струги, идущие во след их судну... И недалекая уже роща на берегу. Маленькая флотилия направлялась прямо к ней.

- Вот и ладно! – кивнув, проворчал Анофрей, - а то разбрехался тут... Молодец, Фомка! И за то скоро будет тебе награда.

- Какая награда, ватман? - довольно осклабился тот.

- А вон, - кивнул разбойник на закутанную в халат женщину, - она! Надоела уж мне: сколь дней бьюсь с ней, а она ровно кошка бешеная. Вам отдам я ее, - завтра же и отдам...

Фомка радостно усмехнулся, хотел что-то сказать, но не успел: он внезапно уставился на реку, чего-то там увидев.

- Што там? - перехватив его взгляд, Анофрей привстал, глянул туда же...

Богдану не было видно то, что заметил разбойник, - небольшой стружок, споро догонявший их.

Глава 4. “Разбойничий атаман”.

А-аа... - протянул Анофрей недовольно, - сюды едут, черти! Вот уж принесла нелегкая...

Стружок же, ходко идущий под двумя веслами и парусом, вскоре догнал их; Анофрей, досадливо сплюнул, покосился на Богдана, хотел что-то сказать, но махнул рукой и молча сел. Вертлявый же Фомка как-то сник и прошмыгнул на нос, затерявшись между гребцов.

Легкий толчок в борт известил, что стружок пристал к ним, и с него кто-то спрыгнул на нос анофриевого струга.

- Здорово, сарынь! - услыхал Богдан чей-то мягкий, густой бас. И тотчас же вразнобой загудели голоса гребцов, отвечавших на приветствие:

- Здоров будь и ты, батько!

- Сто годов жить тебе, Ермак свет Тимофеич!

- Здорово, здорово!

Донеслись приветственные крики и с прочих, идущих за ними стругов, - а было их, как еще раньше рассмотрел запорожец, больше полдюжины.

От услышанного Богдана как громом ударило, - вот он, Ермак! Сейчас он увидит его, висящего на мачте; Анофрей все расскажет, Богдана развяжут, - и, получив грамоту, поймет, что никакой не боярский он лазутчик, а и вправду гонец с Запорожья!..

Но однако все пошло не так, как представлялось Богдану.

Послышались шаги, и приехавший прошел на корму, где неподвижно сидел, набычившись, Анофрей. Теперь Ермак был виден Богдану, - но только со спины, ибо стал атаман лицом к хозяину струга.

Росту Ермак был выше среднего, а сложен ладно; легкий ветерок развевал на непокрытой его голове светло - русые волосы, - в отличии от большинства коротко остриженных разбойников, эти волосы были довольно длинны, но до плеч не доставали. Дочерна загорелая атаманова шея уходила под ворот кольчуги, перехваченной в талии толстым кожаным ремнем. А оружия никакого не было, - лишь на левую руку одета железная боевая рукавица.

- Ну, здравствуй, стало быть, есаул мой разлюбезный! - заговорил Ермак приветливо и чуть-чуть насмешливо. - А чего молчишь да бирюком смотришь? Аль не рад ты мне?

- Да незваный гость, чай, похуже татарина-то станет! - угрюмо, не тая в голосе недовольства и вызова, буркнул в ответ разбойник.

- А что? Пожалуй - прав ты, детинушка! Да вот только и православный иной - и он похуже татарина будет, а?..

- Чего надобно тебе, Ермак Тимофеев? Коли по делу пришел ты - так дело и говори, а болтать с тобою мне недосуг! - жестко произнес Анофрей.

- Дело говорить? - переспросил Ермак. - А што об нем гуторить-то? Оно - дело твое злое - сделано уже. Неделю назад, - помнишь ли?..

- А што ж, - ежли караван купецкий идет мимо меня, я и тронуть его не могу? Али...

- Купецкий, - не сбиваясь со своего спокойного тона, чуть возвысил голос атаман, перебивая, - купецкий! А то ведь был караван государев, посольский. Ты знаешь ведь, что на Круге-то порешили, - орлейных стругов не трогать! Мало мы царю досадили - и еще одну вину ты нам прибавил; теперь жди - озлится царь еще пуще... Об этом думал ли ты?! Озлится царь - не в шутку за нас возьмется!

- А озлится - и пущай! - дерзко бросил Анофрей, - мне теперя до этого дела нету! Мы всею ватагой на Яик уходить порешили отсель. И мне на Круг твой... - он грязно ругнулся.

- Вон как, - удивился Ермак, - на Яик, значит?..

И встав на корму струга, оглядел он гребцов.

- Значит, бросаете Волгу - матушку, невесть куда идти надумали... а зачем? Вы молоды все, и умирать вам еще куда как рано! А на Яик об эту пору иттить - смерть верная! Да и Круга-то осеннего дождаться надобно вам...

- Ты, Ермак Тимофеев, - привставший Анофрей говорил тяжело, с придыханием, - ты вот што, - не сбивай людей моих с панталыку... Своих вон учи, а мы, чай, люд вольной... Понял, атаман?!

- Вот тут твоя правда, - согласливо кивнул Ермак, и впервые в голосе его, все таком же спокойном, отчетливо звякнул металл, - я верховой атаман ваш! И покуда вы здесь - должны меня слушаться. Коли вы на Круг плюнете, он утрется, но вот ежели Круг на вас плюнет - утопнете! Понял?!.

Есаул молча отвернул лицо и вновь сел.

- Вот так-то лучше, - миролюбиво произнес Ермак .- Дождетесь Круга - и на все четыре стороны... Да только не запамятствовал ли ты, Анофрей Степанов, как на Яик-то иттить? А то ведь не на Яик, - на Жигули ты путь держишь али на Москву...

- У меня в степи зарыто кой-чего, - буркнул Анофрей, - забрать надобно...

- Понятно... Ну, а это кто? - не оборачиваясь, кивнул атаман на Богдана.

Сейчас, сейчас все выяснится! Запорожец замычал сквозь кляп, забился...

- Да так - сучка боярская, отозвался разбойник пренебрежительно, - вынюхивал да высматривал, ну, и уловили его...

- А пошто ты ему рот-то забил, да подвесил его еще? - словно не слышал Ермак стонов казака.

- А… Лается он,- махнул рукою Анофрей.

- Лается?.. Верно; и я б тебя лаял - пошто мучишь-то? Дознался, кто он - и голову долой. Ты ведь не кат - али у бояр научился?..

- Дело, - кивнул разбойник. - Эй, Фомка! Сыми его - и, не распутывая, в Волгу: пущай в Астрахани от меня Выродкову кланяется!

Гребцы, слышавшие это, расхохотались; усмехнулся шутке и Ермак, но вдруг, скользнув взглядом по Богдану, остановил Фому:

- Да ладно... Молод он еще, и, мыслю я – не много он нам зла сделал. Так уж на берегу его и кончите, и прикопайте – по-христиански... А я пойду, пожалуй. И помни, Анофрей, - через четыре дни жду тебя на Кругу,- без того уходить и не мысли! А пока прощай.

Он повернулся; спокойный и внимательный взгляд его задержался на миг на бледном, залитом слезами лице запорожца. Не выдержав его взора, атаман хотел что-то сказать, но, вздохнув, махнул рукою и двинулся дальше, на нос судна.

- Слышь-ка, Ермак Тимофеич! Погоди, эй! - воскликнул вдруг мужик у правила, - Он, энтот-то парень - он знаешь, чего баит?..

Ермак остановился и, обернувшись, вопросительно посмотрел на говорившего.

Кормщик открыл было рот, но тут, точно ужаленный, вскочил Анофрей.

- Т-ты! Пошто встал-то - ступай! - крикнул он. - Сказано тебе - уходи, так уходи! А не то гляди - угодишь, как тот посол, в Волгу!..

И тут Ермак побледнел; взор его сощурившихся глаз уперся в лицо Анофрия.

- Так ты... Так ты что ж - ты того посла не отпустил, ограбивши, а - уби-ил?!.

- А че, смотреть на него, што ль? - буркнул Анофрей, отворачиваясь. Он и сам понял теперь, что сболтнул лишнее, - да ведь надо было как-то заткнуть рот проклятому Ивашке Пухову!

- Он велел - всех кончать без жалости, - пояснил Пухов, - ну и... И посол, и двое бояр персицких, што с ним были, и дьяки, и стрельцы, - всех побили мы! Одну вот девку велел он оставить, - себе...

В два широких шага достиг атаман Анофрея, сильной рукою сжал его плечо, поворачивая есаула лицом к себе.

- Ты... - атаман задохнулся от негодования, - ты... Да ведаешь ли сам, што свершил ты?! Этим ты нас не токмо с царем, но и с шахом персицким поссорил; теперя беспременно они оба за нас возьмутся, враз изведут! Посол-то тот, боярин Карамышов, у царя в большой чести был; девку же эту на Москву затем везли, штоб отдать ее замуж за царевича Федора, царицею сделать, - царь-то ищет союза с Персицким шахом противу турок... А ты вот и расстроил все. Теперя не жить нам - все в железах на Москву пойдем, на дыбу да на плаху... Но ты, Анофрей - ты первым средь нас на плахе окажешься; на Кругу и судить тебя будем!

Отшвырнув разбойника в сторону, Ермак вспрыгнул на корму; вынул из-за голенища нож и, осторожно сняв с девушки халат, перерезал стягивающие ее руки ремни.

Анофрей же, поднявшись на ноги, угрюмо и исподлобья следил за атаманом; вдруг лицо его исказилось, он схватился за пистоль...

- Спрячь пистоль, дурень, - едва повернув в его сторону лицо, презрительно бросил атаман, - не тебе меня убивать! Ворон кречета - не имает, помни!

Есаул, опустивший оружие, следил за атаманом затравленным взглядом. А девушка, едва руки ее стали свободны, вскочила; стыдясь своего разорванного во многих местах платья, гибко нагнулась, подхватила халат и в одно мгновение закуталась в него. Да так и осталась стоять, сверкая своими огромными глазами.

И тут Анофрей вдруг решительно поднял пистоль - но выстрелить не успел: без замаха ударил его Ермак прямо в лицо левой рукой, одетой в железную рукавицу; со стоном упал разбойник на возвышение кормы, зажав ладонями вдребезги разбитые губы, да так и замер, лежа на боку и мыча от боли.

- Пес! На кого руку поднял?! - проворчал Ермак гневно.- Так с каждым будет, кто супротив меня пойдет! - возвысил он голос. - Теперь понятно, почему на Яик-то бежать восхотел: почуял вину за собою! И перебить всех велел в посольском караване для того, штоб видоков дел своих не оставлять... - говорил атаман, обращаясь к гребцам; те же угрюмо молчали. Да и что могли возразить они?!

И тут громкий и тревожный голос кормщика заставил его обернуться...

Девушка стояла, впившись глазами в поверженного своего насильника и мучителя; тот все стонал, ошеломленный ударом, не в силах подняться; пистоль его валялся тут же, рядом.

И вдруг персиянка стремительно шагнула вперед, наклонилась над упавшим... Издав тревожный возглас, Пухов бросил весло и шагнул к ней, а секундой позже бросился и Ермак... Но было уже поздно!

Выхватив из-за пояса разбойника нож, дважды стремительно ударила его девушка прямо в открытое горло. И отскочила в сторону, отбросив нож и увернувшись от рук попытавшегося ее схватить Ивана.

Крик, вырвавшийся из груди разбойника, был страшен и короток - почти мгновенно захлебнулся он хрипом. Однако много сил было еще в его теле - рывком вскочил он на колени, подхватил свой пистоль...

Страшен был он в этот миг - окровавленная борода,безумный стеклянный взгляд, пистоль, направленный прямо на девушку... А та стояла у противоположного борта, в двух шагах от Анофрея; глядела она в его перекошенное от злобы и ужаса лицо - и во взгляде ее не было страха, - одно лишь торжество удовлетворенной мести.

Но силы покидали разбойника вместе с потоком крови, толчками плескавшейся на палубу из разорванного горла. Пистоль вдруг дрогнул в его руке, и мягко выпал из нее. А следом за ним - но не на палубу, а назад, в Волгу,- повалился и сам Анофрей.

Глава 5. “Казацкий подарок”.

И мгновенно рухнула висевшая над рекою напряженная хрупкая тишина.

- Да что ж это!.. - ударил по ушам чей-то заполошный крик, и тотчас же отовсюду грянуло:

- Ватаман! Ватмана она...

- Ах! Ведьма она, ведьма!

- Пошто и распутали ее, змею подколодную?! В срубе ее сжечь...

- На што? Наша, наша она теперя. Шибай ее сюды, ужо потолкуем с нею...

- Дело!

Несколько человек, побросав весла, вскочили и бросились было на корму... да так и остановились разом, точно натолкнувшись на невидимую преграду.

- Тихо, псы!.. Пошто разгавкались-то?! Назад!.. - могучий, трубный голос атамана покрыл суетливые выкрики, а сам он встал на их пути; так утес вздымается, разбивая о каменную грудь свою тяжелые волны, разрывая их в брызги...

- А! - раздался в наступившем молчании торопливый возглас кого-то, - видали?! Мало бояр на Руси, еще и энтот черт над нами явился... Ну чего, чего уставился? - Своими помыкай, а мы, чай, люд вольной, не холопы твои! А вы чего стали? За борт ево, суку! Пущай не мешает нам над ведьмою суд наводить, пусть...

Теперь хорошо было видно Богдану атаманово лицо... Правильный его овал обрамляла небольшая, аккуратно подстриженная бородка и пушистые усы. Под высоким лбом из-под мохнатых бровей глядели синие глаза - синие-синие, такие, какими награждает природа на Руси пьяниц, малых детей и праведников; и смотрели на мир глаза эти спокойно и даже кротко, точно и не разбойнику принадлежат они, а доброму сельскому попику. Жила в них какая-то тихая грусть, и смягчали глаза весь облик сурового и волевого лица.