Отпуск Глеба

Она не смотрела в его сторону. Но он знал: она видит.

— Пришёл, — сказала она, когда он подошёл к сетке. Голос был ледяным, не как вчера.

— Пришёл, — Глеб скинул сандалии. — Ты сегодня злая.

— Догадливый, — она взяла мяч, подбросила, ударила — в стенку, с такой силой, что отскок едва не сбил чайку. — Слышала я про твои ночные похождения.

— И что же ты слышала?

— Что ты не спишь один, — она резко повернулась. Глаза сузились, на скулах заходили желваки. — Сначала мороженица, потом та, в чёрном. В одну ночь. Или я ошибаюсь?

— Не ошибаешься, — спокойно ответил Глеб. — Но я тебе не врал. Я говорил: я не твой.

Она подошла к сетке, вцепилась в неё пальцами.

— А мог бы быть, — прошипела она. — Если бы не бегал за каждой юбкой.

— А ты бы смогла? — он посмотрел ей в глаза. — Смотреть, как я ухожу к другим? Не ревновать? Не устраивать сцен?

Она замерла. Губы дрожали.

— Нет, — выдохнула она. — Не смогла бы. Но ты мог бы попробовать.

— Полина, — Глеб обошёл сетку, встал рядом. — Я не пробую. Я живу. И я честен. Если тебе больно — не играй. Не приходит.

— А если я хочу играть, но мне больно? — голос её сорвался. — Что тогда?

Он взял её за руку, сжал.

— Тогда ты решаешь. Я не могу сделать, чтобы не больно. Могу только не врать.

Она вырвала руку.

— Иди ты, — бросила она. — Иди к своим.

Развернулась и пошла прочь — к выходу с площадки, к набережной. Глеб не побежал за ней. Стоял, глядя, как удаляется её фигура — хвост, красный топ, белые шорты. На полпути она споткнулась, чуть не упала, выпрямилась и пошла дальше.

Он вздохнул. Сел на песок, подставил лицо солнцу.

«Если уйдёт — значит, не моя. Если вернётся…»

Прошло минут десять. Он уже взял мяч, собирался кидать в стену, когда услышал шаги за спиной. Быстрые, злые, хрустящие по песку.

Она вернулась. Села рядом, тяжело дыша. Смотрела на море, а не на него.

— Ты — козёл, — сказала она.

— Знаю.

— Ты пользуешься тем, что мы все в тебя влюблены.

— Не пользуюсь. Я просто есть.

— Это ещё хуже, — она повернулась, и в её глазах блестели слёзы, но она не плакала. — Потому что от тебя нельзя отмахнуться. Ты не врёшь, не лезешь, не обещаешь. И от этого хочется… ещё больше.

Глеб не ответил. Протянул руку, и она вцепилась в неё, как тонущая.

— Поцелуй меня, — сказала она хрипло. — Зло. Чтобы запомнила.

— Не буду зло, — ответил он, наклоняясь. — Буду честно.

Он поцеловал её — не нежно, но и не грубо. Просто. Губы были горячими, солёными — от слёз, от пота, от моря. Она ответила — жадно, кусая, царапая ногтями его плечи.

Когда они отстранились, она тяжело дышала.

— Это ничего не значит, — сказала она.

— Конечно, — он улыбнулся. — Ты уже говорила.

— Заткнись.

Она поцеловала сама — быстро, в уголок губ, и встала.

— Завтра в это же время. Научишь меня подаче, — сказала она, отряхивая шорты. — И не вздумай приводить своих подружек. С ними я играть не буду.

— Не приведу, — пообещал Глеб. — Только ты и я. Волейбол.

— И ревность, — добавила она. — Много ревности.

— С ней мы справимся.

Она не ответила. Ушла — на этот раз медленно, не оглядываясь. Но на полпути остановилась, крикнула:

— И Глеб!

— М?

— Ты всё равно козёл. — И усмехнулась — впервые за сегодня по-настоящему.

Он помахал ей рукой, и она скрылась за поворотом.

Глеб остался сидеть на песке, чувствуя, как её пальцы оставили следы на его предплечьях.

«Полина, — подумал он. — Твоё доверие — это возвращение после того, как ушла. Это тяжелее всего. Но ты вернулась».

Он встал, отряхнулся.

«Следующая — Кира. Коротко, на пляже. Потом — Катя, бар, урок. И Вера — вечером».

На часах было три.

«Успеваю. И розу обещал новую? Нет, Кира сказала «может быть». Посмотрим».

Он пошёл к душу, смывая песок и её слёзы.

Пляж, полотенце и девушка, которая признала поражение

Глеб нашёл Киру на VIP-пляже отеля — там, где шезлонги стояли редко, а между ними натянуты белые тенты. Она лежала на животе, загорая, в бикини цвета фуксии — верёвки, треугольники, почти ничего. Длинные волосы разметались по полотенцу, на спине блестели капельки масла для загара.

Он подошёл, сел на песок рядом. Она не повернула головы, только приоткрыла один глаз.

— Ты? — спросила лениво. — А я думала, ты сегодня занят.

— Занят, — ответил Глеб. — Но для тебя нашёл время.

— Для меня нужно не время, — она перевернулась на спину, потянулась, и её грудь — маленькая, упругая — приподнялась под тонкой тканью. — А жертвы.

— Розу принёс?

— Нет. Ты сказала «может быть». Я решил не рисковать.

Она усмехнулась.

— Умный. — Она села, поджав ноги, и Глеб заметил, как её бедро коснулось его колена. Она не отодвинулась. — Слушай, Глеб.

— Слушаю.

— Ты вчера… — она запнулась, что было на неё не похоже. — Ты был хорош. Не хуже, чем я думала.

— Это комплимент?

— Это констатация факта. — Она взяла его за подбородок, повернула его лицо к себе. — Но не думай, что я теперь побегу за тобой. Игра продолжается. Просто счёт стал ничейным.

— А я и не бегу, — он улыбнулся. — Я стою на месте. Ты сама приходишь.

Она отпустила его подбородок, фыркнула.

— Не воображай. Просто ты… забавный. И не ноешь. Это редкость.

— Я не ною, потому что мне хорошо.

— Со мной?

— В том числе.

Она посмотрела на него долгим взглядом — изучающим, как Женя, но с другим оттенком. Не холодным, а тёплым, почти удивлённым.

— Глеб, — сказала она.

— М?

— Ты когда-нибудь влюблялся?

— Влюблялся? — Он задумался. — Не знаю. Наверное, нет. Я больше люблю жить.

— Это одно и то же, — она наклонилась, поцеловала его в щёку — быстро, почти по-дружески. — Если однажды влюбишься — скажи мне. Я хочу посмотреть, как ты будешь мучиться.

— Договорились, — он поймал её руку, поцеловал пальцы. — А ты? Если влюбишься — скажешь?

Она выдернула руку, но без злости.

— Я не влюбляюсь. Это неэффективно. — Она встала, отряхнула песок с ягодиц. — Завтра будет групповуха? — спросила усмехаясь.

— Посмотрим, — ответил Глеб. — А ты готова?

— Я всегда готова, — она накинула прозрачную тунику, взяла сумку. — Но не рассчитывай, что я буду делить тебя с кем попало. Если уж играть — то с достойными.

— Даша — достойная?

Кира поморщилась.

— Мороженица? Она слишком… добрая. — Она вздохнула. — Но если тебе нравится — твоё право. — Она уже собралась уходить, но обернулась. — Глеб.

— М?

— Завтра. Бар. В десять. Не опаздывай. И розу не надо — просто будь.

Она ушла, покачивая бёдрами, и Глеб смотрел ей вслед — на её спину, на волосы, которые струились по спине.

«Кира, — подумал он. — Твоё доверие — это приглашение без условия. «Просто будь». Это больше, чем роза».

Он встал, отряхнулся.

«Катя — бар. Урок второй. Вера — вечером. Итоги — дома».

На часах было четыре.

«Успеваю».

Бар, виски и женщина, которая даёт урок

Глеб зашёл в бар отеля без десяти десять. Вечер выдался тёплым, но он накинул льняной пиджак — Катя в прошлый раз смотрела на его плечи, и ему хотелось выглядеть так, чтобы она смотрела ещё.

Она сидела на своём обычном месте — у окна, спиной к залу. Чёрное платье с открытой спиной, волосы собраны в низкий пучок, на столе — бокал с «Macallan» и второй, пустой, для него. Она не обернулась, когда он подошёл.

— Садись, — сказала, кивнув на стул напротив. — Не стой столбом.

Он сел. Она повернула к нему голову — серо-голубые глаза, холодные, но с искрой.

— Ты сегодня в пиджаке, — заметила она. — Хочешь понравиться?

— Хочу не замёрзнуть, — ответил Глеб. — Вечер прохладный.

— Врёшь, — она усмехнулась. — Но тебе идёт.

Она пододвинула к нему бокал. Виски был тёмным, янтарным, пах торфом и дымом. Глеб сделал глоток — горло обожгло, приятно.

— За что пьём? — спросил он.

— За доверие, — неожиданно ответила Катя. — Ты вчера был хорошим учеником. Сегодня — второй урок.

— Какой тема?

— Поцелуи. — Она отставила свой бокал, положила локти на стол. — Ты целуешься неплохо, но не используешь главный инструмент.

— Какой?

— Язык, — она сказала это без тени смущения. — Не просто всовывать, а играть. Дразнить. Отступать. Заставлять ждать.

Глеб смотрел на неё, на её губы — накрашенные тёмной помадой, почти чёрной, на то, как она облизнула их, готовясь.

— Покажешь? — спросил он.

— Покажу, — она встала, обошла стол, села на стул рядом — так близко, что её бедро коснулось его бедра. — Но без рук. Только губы.

— Почему?

— Потому что руки — это лень. Настоящий поцелуй — это разговор. А в разговоре важны паузы.

Она повернулась к нему, взяла его за подбородок — пальцы холодные, уверенные.

— Смотри на меня, — сказала она. — И повторяй.

Она приблизилась, но не поцеловала. Остановилась в миллиметре, дыша ему в губы. Её дыхание пахло виски и мятой. Глеб не шевелился.

— Первое правило, — прошептала она. — Не бросайся. Жди, пока партнёр сам потянется.

Она чуть отодвинулась. Он потянулся — и она поймала его губы своими. Легко, почти невесомо. Нижняя губа скользнула по его нижней, язык коснулся уголка рта — и отступил.

— Видишь? — прошептала она, не отстраняясь. — Дразни.

Она поцеловала снова — чуть дольше, с нажимом. Её язык скользнул внутрь, играя с его языком, отступая, возвращаясь. Глеб ответил, и она замерла.

— Медленнее, — сказала она ему в губы. — Ты торопишься.

Она отстранилась, посмотрела в глаза.

— Теперь твоя очередь.

Глеб наклонился, повторил её приёмы: сначала лёгкое касание, пауза, потом глубже, но с отступлениями. Она не закрывала глаз — смотрела на него, оценивая.

— Лучше, — сказала она, когда он отстранился. — Но не идеально.

— Научусь, — ответил он. — У меня хороший учитель.

Она усмехнулась, но в глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Ещё один урок, — сказала она. — Самый важный.

— Какой?

Она взяла его за руку, положила его ладонь себе на шею — на пульс.

— Чувствуешь? — спросила она.

Он чувствовал. Битьё, частое, сильное.

— Когда целуешь, следи за реакцией, — сказала Катя. — Не только за губами. За дыханием, за пульсом, за тем, как напрягаются мышцы. Это и есть доверие. Когда тело говорит раньше, чем слова.

— А твоё тело что говорит? — спросил Глеб.

Она убрала его руку, встала.

— Что урок окончен, — ответила она, поправляя платье. — Завтра в это же время. Третий урок.

— Какой тема?

— Не скажу. Придёшь — узнаешь.

Она взяла сумочку, бросила на стол купюру.

— И Глеб, — сказала уже у выхода.

— Да?

— Ты не безнадёжен. — Она улыбнулась — впервые так открыто, почти тепло. — Приходи завтра. Я, кажется, начинаю верить, что ты стоишь моего времени.

Она ушла, и Глеб остался сидеть, глядя на пустые бокалы.

«Катя, — подумал он. — Твоё доверие — это урок. Ты даёшь мне знание, а взамен просишь только внимания. Это дорогого стоит».

Он допил виски, встал. На часах было одиннадцать.

«Вера — на пирсе. Последняя сегодня. Самая тихая. Самая важная».

Он вышел на набережную, чувствуя на губах привкус её помады — горьковатый, вишнёвый. И тепло её пульса под его пальцами.

Пирс, чай и девушка, которая положила голову на колени

Глеб пришёл на старый пирс за полночь. Луна висела низко, почти касаясь воды, и дорожка серебра тянулась от горизонта до самых свай. Ветер стих, и море казалось чёрным зеркалом, только изредка по глади пробегала лёгкая рябь.

Вера сидела на своём обычном месте — на бетонном парапете в конце пирса. Обхватив колени руками, поджав ноги. На ней был тот же серый мешковатый свитер, но сегодня волосы были распущены и падали на лицо, пряча его.

Глеб подошёл, сел рядом. Достал термос — мятный чай, с мёдом, сладкий и тёплый. Открутил крышку, налил в пластиковую кружку, протянул.

— Держи.

Она взяла, не глядя. Поднесла к губам, отпила. Поставила кружку на бетон.

— Ты сегодня долго, — сказала она. Голос — тихий, без интонаций.

— Дела, — ответил Глеб. — Много девушек, мало времени.

Она не улыбнулась, но уголки губ чуть дрогнули.

— Я знаю. Я видела, как ты ходишь. С одной, потом с другой, потом с третьей. — Она повернула к нему лицо — бледное, с тенями под глазами. — Ты устаёшь?

— Немного. — Он тоже отпил чай. — Но это хорошая усталость.

— А со мной? — спросила она. — Ты тоже устаёшь?

— С тобой — отдыхаю, — честно ответил Глеб. — Потому что ты не требуешь. Не играешь. Просто… есть.

Она смотрела на него долго, изучающе. Потом вдруг подвинулась ближе, положила голову ему на колени.

Он замер. Её волосы пахли дождём и сухой травой. Они были тонкими, чуть влажными от ночной сырости, и рассыпались по его бёдрам. Он осторожно, боясь спугнуть, провёл рукой по её голове, по спине, чувствуя под толстовкой острые позвонки.

— Глеб, — прошептала она.

— М?

— Ты первый, кто не боится моей тьмы. Все отворачиваются, а ты — нет.

— Я не отворачиваюсь, — он гладил её по волосам, медленно, успокаивающе. — Я просто рядом.

— Это больно, — сказала она. — Когда кто-то рядом. Потому что привыкаешь, а потом он уходит.

— Я уйду, — согласился Глеб. — Но я вернусь. Не знаю когда, но вернусь.

— Обещаешь?

— Обещаю быть честным.

Она подняла голову, посмотрела на него снизу вверх. Глаза влажные, но не от слёз — от того странного света, который бывает у людей, которые давно не надеялись.

— Поцелуй меня, — попросила. — В губы. Я готова.

Он наклонился, поцеловал — нежно, почти невесомо. Её губы были холодными, пахли мятой и чаем, и она отвечала робко, но искренне, приоткрывая рот, касаясь его языка своим.

Он отстранился, и она снова уткнулась в его колени.

— Спасибо, — прошептала. — Не знаю, за что, но спасибо.

— За чай? — улыбнулся Глеб.

— За то, что есть, — ответила она. — За то, что не врёшь.

Они сидели так долго, глядя на море. Луна поднялась выше, и вода стала светлой, почти серебряной. Где-то далеко кричала ночная птица, и пахло йодом и водорослями.

— Глеб, — сказала Вера.

— М?

— Ты будешь приходить завтра?

— Приду.

— С чаем?

— С чаем.

Она вздохнула, закрыла глаза.

— Тогда я буду ждать. — И добавила чуть слышно: — Кажется, я начинаю верить, что ты не врёшь.

Глеб не ответил. Он гладил её по волосам, чувствуя, как её дыхание становится ровнее, как тяжелеют веки. Она почти уснула.

— Вера, — позвал он тихо.

— М?

— Пойдём, я провожу.

Она нехотя поднялась. Он взял термос, кружку, подал ей руку. Она взялась — холодная ладонь, тонкие пальцы.

— Не надо провожать, — сказала она. — Я сама.

— Как скажешь.

Она сделала шаг, обернулась.

— Завтра. Здесь. В это же время.

— Договорились.

И ушла — тихо, крадучись, растворилась в темноте. Глеб остался стоять, глядя ей вслед.

«Вера, — подумал он. — Твоё доверие — это самая тяжёлая ноша. И самая ценная. Я не сломаю её. Обещаю».

Он пошёл к гостевому дому, чувствуя, как её волосы всё ещё пахнут на его пальцах — дождём и грустью.

«Последняя сцена сегодня — итоги. Блокнот. И конверт».

Номер, блокнот и девушка, которая не сдаётся

Глеб вернулся в гостевой дом около часа ночи. Коридор был пуст, только дежурная лампочка горела тусклым жёлтым светом. Он прошёл на цыпочках, открыл дверь, заперся на ключ.

В комнате было душно. Он распахнул окно, впуская ночную прохладу, пахнущую морем и мокрым песком. Скинул пиджак, рубашку, шорты — остался в одних плавках. Прошёл в ванную, включил воду.

Душ был тёплым, почти горячим. Глеб стоял под струями, закрыв глаза, и чувствовал, как уходит напряжение дня. С лица — Катин поцелуй и холодный виски. С плеч — Полинины царапины. С губ — Веры робкое прикосновение. С пальцев — запах Яниной клубники и Дашиной ванили.

«Пять дней, — подумал он. — Восемь девушек. Две — уже ближе, чем я планировал. Остальные — на подходе».

Он выключил воду, вытерся, нанёс крем — автоматически, не думая. Вышел в комнату, сел на пол, скрестив ноги. Подушку не взял — пол был тёплым, и лёгкая жёсткость помогала сосредоточиться.

Медитация. Двадцать минут.

Он закрыл глаза, выровнял дыхание. Вдох — четыре. Задержка — два. Выдох — шесть.

Мысли приходили и уходили: Даша, её улыбка и «привыкай». Женя, её пульс 94 и шоколад с миндалём. Лада, её стихи и «я умею любить в бреду». Яна, её слёзы и «ты не прогнал меня». Полина, её возвращение и «ты всё равно козёл». Кира, её «просто будь». Катя, её урок и «ты не безнадёжен». Вера, её голова на коленях и «я начинаю верить».

Он не прогонял их. Просто смотрел, как они проплывают мимо, как облака. И возвращался к дыханию.

Через двадцать минут он открыл глаза. В комнате стало тише — только море шумело за окном и часы тикали на тумбочке.

Он достал блокнот, ручку.

«День 5.

Даша — «привыкай». Доверие как улыбка. Она перестала бояться. Но боится привыкнуть. Это нормально.

Женя — пульс 94. Доверие как формула. Она признала влияние. Это её способ сказать «ты мне нравишься».

Лада — стихи, поцелуй в лоб. Доверие как поэзия. Она даёт мне свои сны. Я должен быть осторожен.

Яна — слёзы, «ты не прогнал». Доверие как война. Она не слышит «нет», но услышала границы. Надеюсь.

Полина — возвращение после ссоры. Доверие как ревность, которую она не может победить. Но она вернулась.

Кира — «просто будь». Доверие как игра без условий. Это её максимум. Пока.

Катя — урок, пульс на шее. Доверие как передача знания. Она вкладывает в меня. Это страшно и приятно.

Вера — голова на коленях. Доверие как тишина. Самое тяжёлое. Самое ценное.

Я готов. Я не боюсь. Я живу».

Он закрыл блокнот, отложил в сторону. Поднялся, подошёл к окну. Море было спокойным, почти чёрным, только луна рисовала на воде серебряную дорожку.

Он уже хотел ложиться, когда заметил — под дверью что-то белеет.

Конверт.

Глеб вздохнул, подошёл, поднял. Белый, плотный, без подписи. Внутри — не фотография, а маленький плюшевый брелок. Череп, обтянутый розовым бархатом, с блестящими стразами вместо глаз.

Он повертел его в пальцах. Дешёвый, но жутковатый. От него пахло клубникой — её духами.

На обороте конверта — каллиграфическим почерком: «Ты не прогнал меня. Значит, я ещё могу. Любовь не терпит спешки. Я подожду. Я всегда умею ждать».

Глеб постоял, глядя на брелок. Потом сунул в ящик тумбочки, к остальным подаркам.

«Яна, — подумал он. — Твоё доверие — это одержимость. И с ней придётся жить. Пока».

Он лёг в постель, натянул одеяло до подбородка. За окном шумело море, и где-то далеко кричала ночная птица.

«Завтра — новый день.».

Он закрыл глаза и провалился в сон — без снов, только ровное дыхание и тепло чужого тела, которое он нёс в себе как память.

Глава 6. Ревность и первые трещины

Утро, кофе и взгляд из тени

Глеб проснулся в семь, как обычно, без будильника. Тело помнило вчерашний день: рассвет с Ладой, замеры с Женей, волейбол с Полиной, ужин с Дашей, урок с Катей, ночной пирс с Верой. И два конверта от Яны.

Он потянулся, хрустнув позвоночником, и сел на кровати. За окном — яркое солнце, крик чаек, запах йода и жареного кофе. Кто-то внизу уже двигал стулья в кафе «У мечты».

«День шестой, — подумал Глеб. — Я больше не турист. Я почти местный. Тело привыкло к жаре, к морю, к бегу по набережной. Даже песок в сандалях не раздражает».

Он встал, прошёл босиком на кухню, выпил стакан тёплой воды с лимоном. Лимонная кислота щипнула нёбо, и он почувствовал, как просыпается каждая клетка.

Зарядка. Планка — полторы минуты. Отжимания — двадцать пять (прибавил пять со вчера). Мышцы горели приятно, с той лёгкой усталостью, которая говорит: «Я жив, я силён, я справлюсь».

Контрастный душ. Крем после загара. Льняная рубашка — светло-серая, свежая. Шорты цвета хаки. Кеды. Очки-полярики в карман. Пшик парфюма — цитрус и кедр, чуть меньше, чем обычно, чтобы не перебивать запах моря.

Он вышел на балкон. Даша уже была у кафе — раскладывала стулья, поправляла вывеску. Хвост сегодня высокий, открывает шею. Белая футболка обтягивает грудь, и Глеб заметил, как при движении ткань натягивается на сосках.

«Она знает, что я смотрю, — подумал он. — И не прячется. Это новое. Вчерашняя ночь что-то изменила».

Он спустился, толкнул дверь. Колокольчик звякнул, Даша обернулась и улыбнулась — той улыбкой, которую он помнил по утру после секса: смущённой, тёплой, почти собственнической.

— Ты рано, — сказала она, протирая стойку.

— Соскучился, — он сел за свой столик у окна. — И кофе хочу. Чёрный, без сахара.

— Знаю, — она поставила чашку перед ним, и их пальцы встретились. Она не отдёрнула, провела по его ладони кончиком указательного пальца. — Как спалось?

— Хорошо. — Он сделал глоток. — А тебе?

— Тоже. — Она покраснела. — Я… я думала о тебе.

— Плохие мысли?

— Хорошие, — она облизала ложку — медленно, задумчиво, и Глеб заметил, как её язык обводит край. Внутри потеплело. — Слушай, Глеб…

— М?

— Ты сегодня… с кем-то ещё?

Он не стал врать.

— С Женей — замеры. Потом волейбол с Полиной. Потом пикник с Ладой. Вечером — бар с Катей.

Даша кивнула, но в глазах мелькнула тень.

— Много, — сказала она.

— Я не выбираю, — ответил он. — Я просто живу.

— Я знаю, — она вытерла стойку, хотя та была чистой. — Иди. Не отвлекай.

Он допил кофе, встал, подошёл к стойке.

— Даш, — позвал тихо.

— Что?

Он наклонился и поцеловал её в щёку — быстро, почти невесомо. Она не отстранилась, но и не ответила. Только выдохнула.

— Вечером зайду, — сказал Глеб. — Если захочешь поговорить.

— Заходи, — ответила она, и в голосе прозвучала грусть, которую она пыталась скрыть.

Он вышел, и колокольчик звякнул. На набережной было свежо, пахло кофе и морем. Глеб сделал несколько шагов и замер.

Полина стояла у фонарного столба в двадцати метрах. На ней были шорты и топ-алкоголичка, волосы собраны в хвост, лицо — злое. Она смотрела на кафе, на него, на Дашу за стеклом. Не подошла. Просто повернулась и пошла к волейбольной площадке.

«Она всё видела, — понял Глеб. — И её ревность сегодня будет жёсткой».

Он вздохнул, сунул руки в карманы и пошёл в порт, к Жене.

«Женя — безопасная. Женя — это цифры и пульс. Там я отдохну от ревности. А потом — Полина. И, может быть, скандал».

Он ускорил шаг, чувствуя, как ветер холодит щёку, которую только что целовала Даша.

«День только начинается, — подумал он. — И он будет горячее, чем вчера. В прямом и переносном смысле».

Порт, приборы и девушка, которая перешла к практике

Глеб пришёл в порт без пятнадцати десять. Женя уже стояла на пирсе, склонившись над треногой. Сегодня на ней были белые шорты, ещё короче обычного, и серая блузка, почти просвечивающая. Волосы распущены — редкость, значит, она либо не успела собрать, либо хотела выглядеть иначе.

— Ты не опоздал, — сказала она, не оборачиваясь. — Удивительно.