Отпуск Глеба

— Нетерпеливая? — прошептал он.

— Терпеливая, но не с тобой.

Он отнёс её на кровать, уложил, навис сверху.

— Раздевайся, — сказал он.

— Раздевай сам.

---

Он стянул с неё платье — одним движением, через голову. Остались только чёрные кружевные трусики и такие же лифчик. Он расстегнул лифчик, и её грудь выпала — маленькая, упругая, с тёмными сосками, напряжёнными, как струны.

— Красиво, — сказал он, наклоняясь.

— Не говори комплиментов, они меня не трогают.

Он взял сосок в рот, и она замерла, выдохнув. Он лизал, покусывал, играл языком, чувствуя, как её тело расслабляется и тут же напрягается снова.

Он спустился ниже, целуя живот, пупок с пирсингом, край трусиков. Она вцепилась в его волосы, направляя, но он не торопился.

— Глеб, — прошептала она.

— Не зови, — сказал он. — Я сам решу, когда.

Он снял с неё трусики, и она осталась полностью обнажённой. Тёмные волосы на лобке, блестящие от желания. Он провёл пальцем по влажной щели — она вздрогнула, застонала.

— Пожалуйста, — вырвалось у неё.

Он вошёл в неё пальцем — одним, потом двумя, раздвигая, подготавливая. Она выгибалась, кусала губу, чтобы не кричать.

— Хватит, — сказала она хрипло. — Я готова.

Он снял шорты, и она увидела его член — твёрдый, пульсирующий, с каплей на головке. Она облизнула губы.

— Иди сюда, — позвала.

---

Он вошёл резко, одним движением, и она вскрикнула — от неожиданности, от удовольствия. Он замер, не двигаясь, и она застонала, пытаясь качнуть бёдрами.

— Не торопись, — сказал он, прижимая её запястья к постели. — Сначала посмотри на меня.

Она подняла глаза — расширенные, влажные, зрачки затмили радужку.

— Ты… ты дразнишь меня.

— Я проверяю, готова ли ты подчиниться.

Она выгнулась, пытаясь высвободиться, но он держал крепко.

— Никогда, — прошептала она.

Он начал двигаться. Медленно, глубоко, считая про себя. Раз, два, три, четыре, пять — пауза. Шесть, семь, восемь, девять, десять — пауза. Она стонала, сбиваясь на крик.

— Быстрее, — попросила она.

— Проси лучше.

— Пожалуйста, быстрее.

Он ускорился — резко, жёстко, вбиваясь в неё, и она закричала, вцепившись в его спину. Пятнадцать ударов — стоп. Она замерла, тяжело дыша.

— Ещё, — выдохнула.

— Проси.

— Пожалуйста, — она уже не играла. — Пожалуйста, не останавливайся.

Он снова начал — теперь ритм стал хаотичным, как электронный бит: три быстрых, два медленных, пауза, пять быстрых, пауза. Она стонала в унисон, и когда он в очередной раз замер, внутри неё, она кончила — с судорожным всхлипом, сжимаясь вокруг него.

Он дал ей отдышаться, потом перевернул на живот, вошёл сзади — глубоко, сильно, беря за волосы, слегка натягивая.

— Смотри на меня, — сказал он.

Она повернула голову, и он увидел её лицо — растерянное, покорное, счастливое.

— Теперь ты моя, — прошептал он.

— Да, — ответила она. — Только сейчас.

Он кончил, уткнувшись ей в плечо, и они упали на простыни, мокрые, дрожащие.

---

Она отстранилась первой, встала, пошла в ванную. Глеб лежал, глядя в потолок. Слышал шум воды, потом тишину.

Она вернулась с мокрыми волосами, накинув халат.

— Не влюбляйся, — сказала она, садясь на край кровати.

— А ты? — спросил он.

— Я не умею.

— Учись.

Она посмотрела на него долгим взглядом, потом вдруг легла рядом, уткнулась носом ему в плечо.

— Останься, — прошептала. — Ещё немного.

Глеб обнял её, и она не сопротивлялась. Пахло от неё вином, сексом и розами.

— Ты играешь лучше, чем я думала, — сказала она.

— Это не игра, — ответил он. — Это жизнь.

Она не ответила. Уткнулась глубже, и через минуту он услышал, как её дыхание выровнялось — она спала.

Он не двигался, глядя в окно на луну и море.

«Кира, — подумал он. — Ты говоришь, что не умеешь. Но ты умеешь. Просто боишься. Как и все».

Он закрыл глаза, и они пролежали так до первых петухов.

А потом он встал, тихо оделся и вышел, оставив на тумбочке розу — уже увядшую, но всё ещё красивую.

Тень, улыбка и девушка, которая ждёт

Глеб вышел от Киры около трёх ночи. Коридор отеля был пуст, лишь дежурные лампы горели тусклым жёлтым светом. Он прошёл на цыпочках мимо чужих дверей, спустился по лестнице и толкнул выход на набережную.

Ночь была тёплой, но после кондиционера в номере Киры воздух казался липким, тяжёлым. Пахло йодом, влажным песком и гниющими водорослями — отлив обнажил полосу дна, и запах стоял густой, солёный, почти приторный.

Глеб шёл медленно, чувствуя, как ноги гудят от долгого дня, как внутри всё ещё бьётся пульс — не только от секса, а от насыщенности. «Две девушки. Два мира. Два танца. И я — между ними, не выбирая, не сравнивая. Просто запоминая».

Он свернул к гостевому дому, прошёл мимо скамейки, где днём сидели старушки, мимо фонтана с питьевой водой, мимо кустов жасмина, которые пахли так сильно, что кружилась голова.

И вдруг остановился.

В тени старого платана, у самого ствола, стояла фигура. Светловолосая, маленькая, в светлом платье, которое почти светилось в темноте. Она не двигалась, только смотрела на него — пристально, не мигая.

Яна.

Глеб замер. Её глаза блестели в лунном свете — огромные, голубые, с почти прозрачными ресницами. Губы чуть приоткрыты, на щеках — розовый румянец, хотя на улице было темно. Она улыбалась — той же кукольной улыбкой, что в первый день у храма.

— Не спишь? — спросила она тихо, не выходя из тени.

— Уже иду спать, — ответил Глеб, не сбавляя шага. — А ты?

— Жду тебя. — Она склонила голову набок, и прядь волос упала на лицо. — Ты был с ней. С той, в чёрном. Я видела.

Глеб не остановился. Прошёл мимо, почти касаясь её плеча.

— Яна, уже поздно. Иди домой.

— Я хочу быть там, где ты, — прошептала она ему в спину.

Он обернулся. Она стояла всё так же, прижавшись к стволу, и её лицо было бледным, почти призрачным.

— Не надо, — сказал он мягко, но твёрдо. — Мы поговорим завтра. Днём. На набережной. Хорошо?

Она кивнула, но не сдвинулась с места.

— Ты обещаешь?

— Обещаю.

— Тогда иди, — она улыбнулась, и в улыбке её была грусть и что-то ещё — тёмное, прячущееся. — Я подожду. Я всегда умею ждать.

Глеб развернулся и пошёл к двери гостевого дома. У самого порога он оглянулся — её уже не было. Только ветер шевелил ветки платана, и в воздухе пахло клубникой.

«Яна, — подумал он, входя в тёмный коридор. — С тобой будет сложнее, чем со всеми. Но и с тобой придётся разговаривать».

Он поднялся к себе, тихо открыл дверь, заперся на ключ. В комнате было темно и душно. Он отодвинул штору — луна светила в окно, заливая пол серебром.

Разделся, встал под душ. Вода была прохладной, и он стоял долго, глядя, как струи стекают по лицу, по груди, по ногам, смывая запах Даши (ваниль), запах Киры (шоколад), запах ночной набережной (йод) и запах Яниной клубники.

«Завтра — новый день. Вера, Полина, Катя, Женя, Лада. И Яна. И снова Даша с Кирой. И надо не запутаться, не сломать, не обидеть».

Он вытерся, лёг в постель, не зажигая света. Перед сном машинально посмотрел на дверь — и замер.

Под дверью лежал белый конверт. Такой же, как вчера.

Глеб встал, подошёл, поднял. На конверте — его имя, написанное аккуратным, детским почерком. Внутри — фотография. Он и Даша на сапе, смеются, вода вокруг. Снято с берега, через телеобъектив. На обороте — те же слова, что вчера: «Ты мой».

Он выдохнул, сунул фото в ящик тумбочки, рядом с вчерашним.

«Яна, — подумал он, ложась и закрывая глаза. — Твоя любовь пугает. Но и притягивает. Надеюсь, ты не сделаешь глупостей».

Море шумело за окном, и где-то далеко кричала ночная птица. Глеб провалился в сон — без снов, без мыслей, только ровное дыхание и тепло чужого тела, которое он нёс в себе как память.

Завтра наступит. И он будет готов.

Глава 5. День, когда тишина заговорила

Утро, кофе и девушка, которая перестала прятать улыбку

Глеб зашёл в кафе «У мечты» без четверти девять. Утро было свежим, солнце уже поднялось, но ещё не жгло — только золотило деревянный настил набережной. Колокольчик звякнул, и Даша подняла голову из-за стойки.

Она была в белой футболке и джинсовых шортах, хвост сегодня высокий, открывающий шею. Щёки розовые — то ли от жары, то ли от его появления. Когда он подошёл, она отвела взгляд, но уголки губ дрожали.

— Ты рано, — сказала она, протирая стаканчик.

— Соскучился, — Глеб опёрся локтями о стойку. — И кофе хочу. Чёрный, как всегда.

— А как всегда — это какой?

— Твой, — он улыбнулся. — Самый вкусный.

Она фыркнула, но отвернулась к кофеварке, пряча улыбку. Глеб смотрел, как она двигается — ловко, привычно, но сегодня в её движениях была какая-то новая мягкость. Когда она ставила перед ним чашку, их пальцы встретились. Она не отдёрнула.

— Держи, — сказала тихо.

— Спасибо.

Он сделал глоток. Кофе был крепким, горьковатым, с нотками карамели — таким, как он любил. Она запомнила.

— Даш, — позвал он.

— М?

— Ты сегодня какая-то… другая. Счастливая.

Она покраснела — теперь уже явно, от шеи до корней волос.

— Не говори глупости, — она взяла ложку, облизала её — медленно, не специально, просто задумавшись. Глеб заметил, как её язык обводит край, и в животе потеплело.

— Я серьёзно, — сказал он. — Тебе идёт.

Она не ответила, но, когда зашла новая посетительница — молодая мама с коляской, — Даша вдруг вышла из-за стойки, подошла к его столику и быстро, почти украдкой, чмокнула его в щёку.

— Это за вчера, — прошептала. — И не смотри на меня так.

— А как? — спросил он, касаясь пальцами того места, где её губы оставили тепло.

— Как на мороженое. Я же растаю.

Она вернулась к стойке, но всю сцену, пока обслуживала посетительницу, бросала на него короткие взгляды. Глеб пил кофе, чувствуя, как внутри разливается спокойное, тёплое счастье.

«Даша, — подумал он. — Ты доверяешь мне. И это дорогого стоит».

Когда она закончила, он подошёл к стойке, положил ладонь на её руку.

— Сегодня вечером я занят. Но завтра — может быть, снова сап? Или ужин?

Она сжала его пальцы.

— Может быть, — ответила она. — Но не обещаю. Я… я боюсь привыкнуть.

— Привыкай, — он посмотрел ей в глаза. — Я не кусаюсь.

Она засмеялась, и в этом смехе не было прежней робости. Только радость. И лёгкая грусть — как предчувствие.

— Иди уже, — сказала она, вырывая руку. — У тебя, наверное, график.

— График? — он сделал удивлённое лицо.

— Я знаю, — Даша подмигнула. — Ты сегодня с утра уже с той, с очками? Или с бледной?

— С очками, — честно ответил Глеб. — И с бледной — вечером. А днём — волейбол с Полиной. Бар с Катей. И одна… странная девочка, которая оставляет конверты.

Даша нахмурилась.

— С конвертами — это опасно, Глеб. Будь осторожен.

— Буду, — он поцеловал её в лоб. — Ты тоже. Не скучай.

Он вышел, и колокольчик звякнул весело, провожая. На набережной пахло кофе и морем.

«Первая — Даша. Доверие как улыбка. Лёгкое, почти невесомое. Но оно есть».

Он достал телефон, проверил время. 9:15. До встречи с Женей в порту — сорок пять минут.

«Успею. И купить ей шоколадку. Она вчера говорила, что любит».

Глеб улыбнулся и пошёл к рынку.

Порт, приборы и девушка, которая признала влияние

Глеб зашёл в кондитерскую лавку на углу, купил две плитки тёмного шоколада — одну с миндалём, другую просто горькую, 75% — и сунул в рюкзак. До порта было пять минут быстрым шагом.

Женя уже стояла на пирсе, склонившись над треногой. Сегодня на ней были те же шорты, но другая блузка — белая, почти просвечивающая на солнце. Волосы стянуты в низкий хвост, очки блестят. Она не обернулась, когда он подошёл.

— Ты не опоздал, — сказала она, не поднимая головы. — Это уже система.

— Я тренируюсь, — Глеб протянул ей термос. — Кофе. Чёрный, без сахара.

Она взяла, открутила крышку, понюхала. Сделала глоток.

— Терпимо. — Вернула термос. — А это что? — кивнула на его рюкзак.

— Шоколад, — он достал плитку с миндалём. — Ты говорила, что любишь.

Она посмотрела на плитку, потом на него. В её серых глазах мелькнуло что-то — удивление? смущение? — но быстро исчезло.

— Я говорила про шоколад из автомата. Ночью. Это было давно.

— А я помню, — Глеб положил плитку на край треноги. — Держи. Не будет таять.

Женя не взяла. Но и не отказалась.

— Ладно, — сказала она, отворачиваясь. — Работаем. Сегодня — калибровка датчиков. Нужно снять показания с трёх точек.

Он кивнул, достал блокнот.

— Пиши: время 9:58, температура воздуха 22.1, влажность 57 процентов.

Глеб писал, поглядывая на неё. Она двигалась быстро, чётко, без лишних жестов. Но сегодня он заметил, что иногда она задерживает взгляд на нём — на секунду дольше, чем нужно. И когда их руки случайно касались, передавая прибор, она не отдёргивала.

— Жень, — сказал он через полчаса.

— Что?

— Ты сегодня какая-то… мягче.

— Неправда, — ответила она, даже не подняв головы. — Я всегда жёсткая.

— Ага. — Он усмехнулся. — Поэтому ты не выкинула шоколад.

Она промолчала.

Они перешли к третьей точке — у самого края пирса, где волны бились о сваи. Женя нагнулась, чтобы установить датчик, и вдруг замерла.

— Глеб, — сказала она.

— М?

— Помоги с кабелем. Запутался.

Он подошёл, наклонился рядом. Их плечи соприкоснулись — её прохладное, его горячее. Она пахла корицей и стиральным порошком.

— Где? — спросил он.

— Здесь, — она показала, и он начал распутывать тонкий чёрный провод. Их пальцы переплелись, и Глеб не убрал руку.

— Ты специально? — спросила Женя, не глядя на него.

— Что?

— Трогаешь.

— А ты против?

Она помолчала. Потом выдохнула.

— Нет.

Он распутал кабель, но не отодвинулся. Сидел рядом, глядя, как ветер играет с её выбившимися прядями.

— Жень, — сказал он тихо.

— М?

— Тебе со мной хорошо?

Она подняла голову, и в её глазах — серых, прозрачных — он увидел растерянность.

— Я не знаю, как это измерить, — сказала она. — Но… когда ты рядом, пульс учащается. Гормоны… они ведут себя иначе.

— Это называется «нравится», — улыбнулся Глеб.

— Это иррационально.

— Но приятно.

Она не ответила. Смотрела на море, и он видел, как её кадык двигается — она сглатывает.

— Глеб, — сказала она наконец.

— Да?

— Ты не раздражаешь. Это странно.

— Это комплимент?

— Это констатация факта, — она повернулась к нему. — Не радуйся. Я ещё не решила, хорошо это или плохо.

Он взял её за руку — холодную, с длинными пальцами — и сжал.

— А ты не решай. Просто чувствуй.

Она не отняла. Сидела, глядя на их переплетённые пальцы, и дышала глубже, чем обычно.

— У тебя пульс 86, — сказала она. — А у меня — 94.

— Я же говорил: влияю.

— Не радуйся, — повторила она, но в голосе не было жёсткости.

Они посидели так ещё минуту. Потом Женя выдернула руку, встала.

— Завтра в это же время. Другое место, — сказала она, собирая приборы. — Приходи с кофе. И шоколад — тот, с миндалём. Он был вкусный.

— Ты же не ела? — удивился Глеб.

— Съела, пока ты не видел.

Она подхватила треногу и пошла к выходу, не оглядываясь. Глеб смотрел ей вслед — на её спину, на хвост, на то, как она перешагивает через канаты.

«Женя, — подумал он. — Твоё доверие — как уравнение, которое ты решаешь сама для себя. Но ты уже признала влияние. Это первый шаг».

Он взял термос, блокнот и пошёл следом.

«Лада — на пирсе. Потом Яна. Потом Полина. День только начинается».

На часах было 10:40.

Пирс, ветер и девушка, которая дарит стихи

Глеб нашёл Ладу на старом пирсе, там, где они сидели вчера. Она была одна, смотрела на воду, ветер трепал её волосы, белое платье облепило бёдра. Рядом лежал раскрытый блокнот — страницы шевелились, как живые.

Он подошёл тихо, сел рядом. Она не обернулась, только спросила:

— Ты пришёл.

— Обещал же.

— Обещать и прийти — разные вещи. — Она повернула голову, и в её глазах — серо-голубых, как море перед дождём — он увидел усталость. — Я сегодня не спала. Писала.

— Можно послушать?

Она помолчала. Потом взяла блокнот, полистала, нашла страницу, зажатую сухим кленовым листом.

— Это про тебя, — сказала она тихо. — Не обижайся.

— Не обижусь.

Она начала читать — шёпотом, почти беззвучно, но каждое слово было слышно.

«Ты приходишь, когда уходит свет,

И уходишь, когда темно.

Я прощаю тебе сто побед,

Потому что мне всё равно.

Мне всё равно, что ты не мой,

Что твои ладони пахнут другими.

Я дышу твоей ветреной тьмой

И стираю себя, как имя».

Закончила. Закрыла блокнот. Не смотрела на него.

Глеб молчал. Не потому, что не знал, что сказать, а потому что слова были лишними. Он взял её за руку — холодную, с тонкими пальцами, с голубыми жилками, просвечивающими сквозь бледную кожу. Поднёс к губам, поцеловал костяшки.

— Лада, — сказал он. — Это больно. Но красиво.

— Жизнь такая, — ответила она, не вынимая руки. — Красивая и больная. Ты не боишься?

— Чего?

— Что я привяжусь. Что начну ждать тебя каждый день, а ты уедешь, и я останусь здесь, на пирсе, одна.

— Не останешься, — он повернул её лицо к себе. — Я не уеду навсегда. Я вернусь. Не знаю когда, но вернусь.

— Обещаешь?

— Обещаю быть честным. Это всё, что я могу.

Она кивнула, и в её глазах блеснуло что-то влажное — не слёзы, а тот свет, который бывает у людей, которые давно не надеялись.

— Хочешь, я прочитаю ещё? — спросила она.

— Очень.

Она открыла блокнот на другой странице.

«Я хочу не тела твоего —

Я хочу твоей тишины.

Чтобы ветер, сорвав кольцо,

Уносил мои сны.

Ты не бойся, что я приду

В твою жизнь навсегда.

Я умею любить в бреду,

Не касаясь следа».

Глеб обнял её за плечи, притянул к себе. Она уткнулась носом в его шею, и он чувствовал, как её дыхание — тёплое, прерывистое — щекочет кожу.

— Лада, — прошептал он.

— М?

— Ты — удивительная. Твои стихи — это как море. Можно слушать бесконечно.

— А я бесконечная? — спросила она, поднимая голову.

— Ты — вечность, — ответил он. — Маленькая, хрупкая, но вечность.

Она улыбнулась — впервые за сегодня так широко, без грусти.

— Поцелуй меня, — попросила. — Не в губы. В лоб. Как в детстве.

Он поцеловал её в лоб, и она закрыла глаза.

— Спасибо, — прошептала. — Ты не знаешь, как это важно — просто быть рядом.

— Знаю, — ответил Глеб. — Я учусь.

Они сидели так долго, глядя на море. Ветер стих, и вода стала гладкой, как зеркало. Где-то далеко кричали чайки, и пахло солью и йодом.

— Мне пора, — сказала Лада, отстраняясь. — Мама ждёт. — Она встала, поправила платье. — Ты завтра придёшь?

— Приду.

— На закат?

— На закат.

Она наклонилась, поцеловала его в щёку — быстро, сухими губами — и ушла, не оглядываясь. Волосы развевались по ветру, платье трепетало, и она казалась птицей, которая вот-вот взлетит.

Глеб остался сидеть, глядя ей вслед.

«Лада, — подумал он. — Твоё доверие — как стихи. Нежные, ранимые, но живые. Я не сломаю их. Обещаю».

Он встал, отряхнул шорты. На часах было 12:30.

«Яна — на набережной. Сложный разговор. Но он нужен».

Он пошёл к выходу, чувствуя на губах привкус её поцелуя — солёный, как море, и сладкий, как надежда.

Набережная, клубника и девушка, которая не слышит «нет»

Глеб нашёл Яну на скамейке у фонтана — там, где они говорили вчера. Она сидела, поджав ноги, и в руках держала стаканчик с мороженым — розовым, клубничным. Увидев его, улыбнулась и помахала свободной рукой, как ребёнок.

— Я знала, что ты придёшь, — сказала она, когда он сел рядом. — Я всегда знаю.

— Яна, нам нужно поговорить, — Глеб не стал отодвигаться, но и не приближался. Держал дистанцию. — Серьёзно.

— Я слушаю, — она облизала мороженое — медленно, тщательно, проводя языком по шарику. Глеб заметил, как её глаза следят за его реакцией. Он не отреагировал.

— Конверты, — сказал он. — Фотографии. Это перебор. Я не твой. И никогда не буду.

Её улыбка дрогнула, но не исчезла.

— Ты просто не понял ещё, — прошептала она. — Мы связаны. С первой секунды в храме.

— Нет. — Глеб покачал головой. — Мы — ничего. Ты мне нравишься, ты красивая, интересная. Но то, что ты делаешь — это не любовь. Это контроль.

Она замерла, перестала жевать. Мороженое потекло по пальцам, капнуло на платье — белое, с кружевами. Она не заметила.

— Я забочусь о тебе, — голос её дрогнул. — Я хочу, чтобы ты был в безопасности.

— Я в безопасности. — Глеб взял её за руку — липкую от мороженого, холодную — и сжал. — Но если ты продолжишь следить за мной, подкладывать конверты, пугать девушек — я уйду. Совсем. Ты меня больше не увидишь.

— Ты не можешь! — глаза её расширились, в них блеснули слёзы. — Ты не имеешь права!

— Имею, — сказал он твёрдо. — Потому что это моя жизнь. Не твоя.

Она выдернула руку, отвернулась. Плечи её дрожали. Глеб не обнял, не стал утешать. Сидел, глядя на море, и ждал.

— Ты жестокий, — прошептала она наконец.

— Я честный. — Он повернулся к ней. — Яна, если ты хочешь общаться — общайся. Приходи в кафе, болтай, смейся. Но без слежки. Без конвертов. Без угроз. Договорились?

Она молчала долго. Потом вытерла слёзы тыльной стороной ладони, вытерла пальцы о платье. Повернулась к нему — с красными глазами, но с улыбкой.

— Ты добрый, — сказала она. — Ты не прогнал меня. Значит, я ещё могу тебя завоевать.

— Не можешь, — ответил Глеб. — Но можешь быть рядом. Как друг.

— Друг, — повторила она, пробуя слово на вкус. — Хорошо. Я буду другом. — Она встала, поправила платье. — Но ты не сердись, если я иногда буду приходить без приглашения.

— Буду сердиться, — он тоже встал. — И говорить тебе об этом.

Она улыбнулась — кукольно, сладко, но в глазах осталась твёрдая, колючая решимость.

— Тогда до завтра, Глеб. — Она наклонилась, поцеловала его в щёку — быстро, едва касаясь губами. — Я буду ждать. Любовь не терпит спешки.

И ушла, не оглядываясь. Платье развевалось, длинные волосы струились по спине, и в руке она всё ещё сжимала растаявшее мороженое.

Глеб выдохнул, провёл рукой по лицу.

«Яна, — подумал он. — Ты не слышишь «нет». Но ты услышала границы. Надеюсь, этого хватит».

На часах был час дня.

«Полина — на волейболе. Яна — в прошлом. Впереди — ссора, примирение, и её злой поцелуй».

Он пошёл к пляжу, чувствуя, как ветер холодит щёку, которую коснулись её губы. Клубника и слёзы. Горький привкус.

Волейбол, песок и девушка, которая вернулась

Глеб пришёл на площадку без пятнадцати два. Солнце стояло в зените, песок обжигал ступни даже сквозь подошвы сандалий. Полина уже была там — разминалась одна, без напарницы. Сегодня на ней был красный топ-алкоголичка и белые шорты, такие короткие, что из-под них выглядывала нижняя часть ягодиц. Хвост мотался, мышцы на ногах перекатывались при каждом движении.