Отпуск Глеба

Он сел рядом, достал термос.

— Я принёс чай. Мятный, с мёдом. Как ты любишь.

Она взяла кружку, отпила, не глядя на него.

— Спасибо, — сказала тихо.

Они молчали, глядя на море. Чайки кричали где-то далеко, и пахло солью и водорослями. Вера поставила кружку, повернулась к нему.

— Глеб, — сказала она.

— М?

— Я сегодня думала о тебе. О нас. О том, что ты единственный, кто не боится моей тьмы.

— Я не боюсь, — он взял её за руку — холодную, тонкую, с длинными пальцами. — Ты не тьма. Ты просто устала.

— Устала, — она кивнула. — Очень.

— Я хочу тебе кое-что предложить, — он посмотрел ей в глаза. — Ты можешь отказаться. Но попробовать стоит.

— Что?

— Пойдём ко мне. Я сделаю тебе массаж. Тёплый, неспешный. Только массаж. Без обязательств. Без просьб. Если захочешь — я буду рядом. Если нет — просто полежишь.

Она долго смотрела на него. Потом кивнула.

— Хорошо.

---

Номер Глеба был залит закатным светом. Он задернул шторы, зажёг свечу — одну, на тумбочке. Пахло морем, воском и мятным чаем, который она не допила.

— Ложись, — сказал он, указывая на кровать. — На живот.

Она легла, зажмурилась. Он сел рядом, налил на ладони масло — миндальное, купленное вчера на рынке. Согрел его дыханием.

— Я начинаю, — сказал он, касаясь её спины.

Она вздрогнула, но не отстранилась. Он гладил её плечи, лопатки, позвоночник — круговыми движениями, медленно, без нажима. Пальцы находили узлы напряжения, разминали, отпускали.

— Дыши, — шептал он. — Глубоко.

Она дышала, и её тело постепенно расслаблялось. Он спустился к пояснице, погладил ягодицы, бёдра. Она не протестовала.

— Переворачивайся, — попросил он.

Она перевернулась на спину, не открывая глаз. Он снял с неё платье — медленно, через голову. Она осталась в трусиках, белых, хлопковых. Шрамы на запястьях, на животе, на бёдрах — старые, белые, как нити.

Он не спросил «кто это сделал?». Не сказал «как больно». Просто наклонился и поцеловал каждый шрам — губами, чуть касаясь.

Она плакала беззвучно, слёзы стекали к ушам, в волосы. Он целовал их, солёные, горячие.

— Ты живая, — сказал он. — Ты сильная. Ты справишься.

Она обняла его за шею, притянула к себе.

— Глеб, — прошептала. — Я хочу тебя почувствовать. Внутри. В первый раз за… очень долго.

— Ты уверена?

— С тобой — да.

Он снял с неё трусики, потом свои шорты. Вошёл медленно, чувствуя, как её тело принимает его — сначала напряжённо, потом расслабленно, доверчиво.

— Я люблю тебя, — сказала она, не открывая глаз.

— Я знаю, — ответил он. — Я тоже тебя. Здесь и сейчас.

Он двигался плавно, не ускоряясь, глядя в её лицо. Она стонала тихо, почти беззвучно, и руки её скользили по его спине, по ягодицам.

— Я сейчас, — выдохнула она.

— Жду.

Она кончила — долго, с содроганием, и слёзы хлынули с новой силой. Он замер, не выходя, гладил её лицо.

— Ты вернул меня к жизни, — прошептала она, когда дыхание выровнялось. — Спасибо.

— Это ты сама, — ответил он. — Я просто был рядом.

Они лежали в темноте, переплетённые. Свеча догорела, и в комнате пахло воском, маслом и их телами.

— Глеб, — сказала она.

— М?

— Можно я останусь сегодня?

— Конечно.

Она уткнулась носом в его плечо, и через минуту он услышал её ровное дыхание. Она спала — первый раз без кошмаров.

Глеб не спал. Он смотрел в потолок и думал о Вере, о её шрамах, о её слёзах, о том, как важно иногда просто быть рядом.

«Вера, — подумал он. — Твоё доверие — это самый тяжёлый дар. Я не прошу его. Я его принимаю».

Он закрыл глаза, чувствуя её тепло рядом.

За окном шумело море, и ночь была тёплой, как её дыхание.

Закат, скалы и девушка, которая не требует слов

Глеб вышел от Веры около девяти вечера. Она спала, свернувшись калачиком, и он не стал её будить — только поправил одеяло, поцеловал в макушку и оставил на тумбочке записку: «Я вернусь. Спи спокойно».

На улице было тепло, пахло жасмином и морем. Солнце уже садилось, окрашивая небо в розово-фиолетовые тона. Он пошёл на скалы, туда, где они с Ладой смотрели закат вчера. Она ждала его, сидя на пледе, с блокнотом на коленях.

— Ты пришёл, — сказала она, не оборачиваясь.

— Обещал же, — он сел рядом, обнял её за плечи. — Соскучился.

— Я тоже, — она повернулась, и в её глазах блестели отражения заката. — Ты сегодня был занят. Я знаю.

— Был, — честно ответил Глеб. — Но о тебе не забыл.

Она улыбнулась, прижалась к нему.

— Я написала стих. Хочешь послушать?

— Очень.

Она открыла блокнот, нашла страницу с сухим кленовым листом.

«Ты приходишь без стука, без слов,

Как волна, что не знает преград.

Я дарю тебе сны и любовь,

Ты взамен оставляешь закат.

Не прошу оставаться навек,

Не боюсь, что уйдёшь поутру.

Ты мой берег, мой хрупкий ковчег,

Я в тебе, как в спасенье, умру».

Закончила. Закрыла блокнот. Не смотрела на него.

Глеб молчал. Потом взял её за руку, поднёс к губам, поцеловал пальцы.

— Лада, — сказал он. — Твои стихи — как прикосновение. Я чувствую каждое слово.

— Это потому, что ты умеешь слушать, — она подняла глаза. — Не все умеют.

Он поцеловал её — медленно, нежно, в губы. Она ответила, и её язык скользнул ему в рот, пахнущий мятой и чаем.

— Я хочу тебя, — прошептала она, отстраняясь.

— Устала? — спросил Глеб. — Можем просто лежать.

— Нет, — она покачала головой. — Хочу тебя. Хочу, чтобы ты был внутри. Чтобы чувствовать.

Он улыбнулся, стянул с неё платье. Она лежала на пледе, обнажённая, с закрытыми глазами. Он целовал её ключицы, грудь, живот, бёдра.

— Глеб, — позвала она.

— М?

— Не жди. Войди.

Он послушался. Вошёл медленно, и она выгнулась, обхватив его ногами.

— Вот так, — прошептала. — Теперь не двигайся.

Он замер, глядя в её глаза. Она смотрела на него, и в её взгляде была бездна — глубокая, тёплая, принимающая.

— Ты чувствуешь? — спросила она.

— Чувствую.

— Я тоже, — она закрыла глаза. — Ты — как дом. Место, где можно быть собой.

Он начал двигаться — плавно, в ритме прибоя. Она стонала тихо, в такт, и её руки гладили его спину.

— Я сейчас, — выдохнула она.

— Жду.

Она кончила, содрогаясь, и он замер, не выходя. Потом начал снова, и она прошептала:

— Ещё. Пожалуйста.

Он ускорился, и она застонала громче, вцепившись в него. Когда он кончил, они лежали, переплетённые, глядя, как звёзды зажигаются на небе.

— Глеб, — сказала она.

— М?

— Спасибо. За то, что не торопишься. За то, что слушаешь. За то, что есть.

— Спасибо тебе, — ответил он. — За стихи. За закаты. За доверие.

Она улыбнулась, прижалась к нему.

— Завтра снова?

— Завтра снова, — поцеловал её в лоб.

Они лежали, пока не стемнело. Потом она оделась, поправила волосы.

— Мне пора, — сказала. — Мама ждёт.

— Проводить?

— Не надо. Я сама. — Она поцеловала его в щёку. — Ты завтра придёшь на закат?

— Приду.

Она ушла, не оглядываясь. Глеб остался сидеть на скале, глядя на тёмное море.

«Лада, — подумал он. — Твоё доверие — это стихи. Нежные, хрупкие, вечные».

Он встал, свернул плед, сунул в рюкзак. На часах было 21:30.

«Катя — в баре. Последняя сегодня. И, может быть, прощальный поцелуй».

Он пошёл к отелю, чувствуя, как ветер холодит разгорячённую кожу.

Бар, виски и женщина, которая целует при всех

Глеб зашёл в бар отеля без двадцати десять. Зал был почти полон — играла живая музыка, пианист в белом пиджаке исполнял что-то джазовое, медленное. Пахло табаком, деревом и дорогим алкоголем.

Катя сидела на своём обычном месте — у окна, но сегодня повёрнутая лицом к залу. Чёрное шёлковое платье с открытыми плечами, волосы распущены, на столе — бокал с «Macallan» и второй, пустой, для него. Она не улыбнулась, когда он подошёл, но в глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Садись, — сказала, кивнув на стул. — Не стой.

Он сел. Она пододвинула к нему бокал.

— Пей. Сегодня последний урок. Нужна трезвая голова.

— За что пьём?

— За доверие, — она пригубила свой бокал, глядя на него поверх стекла. — Ты вчера сдал экзамен. Сегодня — последний штрих.

— Какой?

Она поставила бокал, наклонилась ближе.

— Целовать так, чтобы это видели другие. — Она взяла его за подбородок. — Публичность — это тоже доверие. Когда ты не боишься показать, что кто-то тебе небезразличен.

Она поцеловала его — медленно, глубоко, с языком. Не стесняясь взглядов официантов, соседей по столику, пианиста, который на секунду сбился с ритма.

Глеб ответил, и она отстранилась первой.

— Хорошо, — сказала она, вытирая губы. — Ты не отшатнулся. Это важно.

— А ты не боишься, что кто-то увидит?

— Пусть видят, — она усмехнулась. — Я не девочка, чтобы прятаться.

Она взяла бокал, отпила.

— Завтра — последний урок. Приходи в бар. В это же время. Буду ждать.

— А если я не приду?

— Придёшь, — она посмотрела на него с уверенностью. — Ты любопытный. И тебе нравится учиться.

Она встала, поправила платье, взяла сумочку.

— И Глеб… — сказала уже у выхода.

— Да?

— Ты мне нравишься. Не как ученик. Как мужчина.

Она ушла, не оглядываясь. Глеб остался сидеть, глядя на пустой бокал, на след её помады — тёмно-вишнёвый, почти чёрный.

«Катя, — подумал он. — Твоё доверие — это публичный поцелуй. Ты не прячешься. Это больше, чем все уроки».

Он допил виски, встал, вышел на набережную.

Ночь была тёплой, пахло морем и жасмином.

«Домой. Блокнот. И рисунок от Яны».

Номер, тишина и девушка, которая рисует надежду

Глеб вернулся в гостевой дом около полуночи. Коридор был пуст, только дежурная лампочка горела тусклым жёлтым светом. Он открыл дверь, шагнул в темноту, и комната встретила его запахом моря и вчерашних свечей.

Не зажигая света, прошёл к окну, распахнул створку. Ночной воздух был прохладным, влажным, пахло водорослями и далёкими звёздами. Где-то на пирсе кричала чайка — одна, надрывисто, будто звала кого-то.

Он скинул сандалии, стянул рубашку, шорты. Прошёл в ванную, включил душ. Вода была тёплой, почти горячей, и он стоял под струями, глядя, как стекают капли по лицу, по груди, по ногам, смывая запах Катиных духов, Ладиной ромашки, Полининой злости, Жениного кофе, Кириного масла для загара, Веры — слёз и облегчения.

«День седьмой. Воскресенье. Я переспал уже с шестью. Осталась только Вера — её можно считать? Да, мы были близки, хотя без пенетрации. Но сегодня я дал ей больше, чем просто секс. Я дал ей надежду».

Он выключил воду, вытерся, нанёс крем. Вышел в комнату, сел на пол, скрестив ноги. Подушку не взял — пол был тёплым, и лёгкая жёсткость помогала сосредоточиться.

Медитация. Десять минут.

Он закрыл глаза, выровнял дыхание. Вдох — четыре. Задержка — два. Выдох — шесть.

Мысли приходили и уходили: Даша, её ложка, облизанная языком, и «не целуй меня на виду у Полины». Женя, «нарушение протокола» и её счастливое лицо после оргазма. Полина, её «ты первый, кто меня не боится» и слёзы на его груди. Кира, «давай устроим оргию» и зелёные глаза, горящие азартом. Вера, шрамы, поцелованные один за другим, и «ты вернул меня к жизни». Лада, стихи про берег и ковчег, и её тихое «я в тебе, как в спасенье, умру». Катя, публичный поцелуй и «ты мне нравишься как мужчина».

Он не прогонял их. Просто смотрел, как они проплывают мимо, как облака. И возвращался к дыханию.

Через десять минут он открыл глаза. В комнате стало тише — только море шумело за окном и часы тикали на тумбочке.

Он достал блокнот, ручку.

«День 7.

Даша — доверие как принятие. Она не ревнует, потому что верит. Это самое трудное. Я должен быть осторожен.

Женя — доверие как спонтанность. Она забыла про блокнот. Это прорыв.

Полина — доверие как уязвимость. Слёзы после секса, «ты первый». Она сдалась. Надеюсь, не пожалеет.

Кира — доверие как предложение делить. Оргия — это её способ сказать «ты мне доверяешь?». Я подумаю.

Вера — доверие как жизнь. Она ожила. Это моя самая важная победа.

Лада — доверие как стихи. Нежные, вечные, как море. Я буду беречь.

Катя — доверие как публичность. Она поцеловала меня при всех. Это больше, чем урок.

Завтра — день 8. Групповуха? Кира настаивает. Надо поговорить с Дашей и Полиной. Если они согласятся — будет интересно. Если нет — не буду давить.

Яна — тишина. Ни конверта, ни рисунка. Это пугает больше, чем угрозы».

Он закрыл блокнот, отложил. Подошёл к окну, глядя на тёмное море. Луна скрылась за облаками, и вода была чёрной, почти без проблесков.

Он уже хотел ложиться, когда заметил — под дверью что-то белеет.

Конверт. Но не такой, как раньше — не плотный, не официальный. Обычный почтовый, мятый, с надписью «Глебу» детским почерком.

Он подошёл, поднял. Внутри — не фото, не брелок, не угроза.

Маленький рисунок акварелью. Море, пирс, две фигурки — мужская и женская — держатся за руки. И третья фигурка, чуть поодаль, смотрит на них. Не угрожающе — грустно. Сверху приписано каллиграфическим почерком: «Я учусь ждать. Я учусь не мешать. Я рядом. Просто рядом. Яна».

Глеб долго смотрел на рисунок. Пахло от него клубникой и почему-то — свежестью, утренней, чистой.

Он не выбросил. Положил в ящик тумбочки, к остальным — заколке-черепу, конвертам с фотографиями, плюшевому брелоку.

«Яна, — подумал он. — Твоё доверие — это рисунок. Тихий, почти беззвучный. Может быть, ты правда меняешься».

Он лёг в постель, натянул одеяло до подбородка. За окном шумело море, и где-то далеко кричала ночная птица — та же, что и всегда, или новая.

«Завтра — новый день. И я готов к групповухе. Или не готов? Посмотрим».

Он закрыл глаза и провалился в сон — без снов, только ровное дыхание и тепло, которое он нёс в себе от всех этих женщин, таких разных, таких близких.

Глава 8. Д