Отпуск Глеба

— Я тренируюсь, — Глеб протянул термос. — Кофе. Чёрный, без сахара.

Она взяла, отпила, вернула.

— Сегодня другой план. — Она повернулась, и он заметил, что у неё под глазами лёгкие тени — не спала, наверное. — Сначала замеры. Потом — эксперимент.

— Какой эксперимент?

— Биологический, — она сняла очки, протёрла их о край блузки. — Я хочу проверить, как меняются физиологические показатели в зависимости от сексуальной стимуляции.

Глеб не удивился. С Женей это было логично.

— Ты хочешь заняться сексом ради науки? — уточнил он.

— Я хочу заняться сексом, потому что мне этого хочется. А наука — это способ оправдать иррациональное желание, — она снова надела очки. — Так проще.

— Договорились.

Она кивнула, будто ожидала именно этого ответа.

— Сначала замеры. Пробежка до буйка и обратно. Я засеку пульс. Потом — отдых. Потом — эксперимент.

Она скинула сандалии, и Глеб заметил, что ногти на ногах покрашены в бледно-розовый — впервые за всё время. Мелочь, но она что-то значила.

— Давай, — сказал он, снимая кеды и рубашку.

Они побежали по пирсу, потом по песку, потом вброд по воде. Женя бежала быстро, ровно, не сбивая дыхания. Глеб держался рядом. Вода брызгала, песок хрустел, солнце пекло плечи.

У буйка она остановилась, упёрлась руками в колени.

— Твой пульс — 130, — выдохнула она. — Мой — 138. У тебя лучше форма.

— Я тренируюсь, — повторил Глеб.

— Я заметила.

Они пошли обратно медленнее. Женя села на нагретые доски пирса, вытянула ноги. Глеб сел рядом.

— Подожди три минуты, — сказала она, глядя на часы. — Потом начнём.

Он смотрел на море. Она — на него.

— Жень, — сказал он.

— М?

— Ты волнуешься?

— Мои показатели говорят об обратном, — она коснулась своего запястья. — Пульс уже упал до 92.

— А внутри?

Она не ответила. Потом вдруг взяла его за руку, положила себе на грудь. Сердце билось часто, сильнее, чем полагалось после отдыха.

— Ладно, — сказала она, убирая его руку. — Ты прав. Я волнуюсь.

— Почему?

— Потому что я никогда не делала этого… не ради науки. — Она сняла очки, положила рядом. — И потому что ты мне нравишься. Не как объект исследования. Как Глеб.

Он не сказал «я тоже». Он просто поцеловал её — в губы, легко, почти невесомо. Она ответила — сначала робко, потом увереннее, и её язык скользнул ему в рот, пробуя, исследуя.

— Хватит, — сказала она, отстраняясь. — Сначала — протокол.

Она достала из рюкзака блокнот и ручку.

— Раздевайся.

— До конца?

— До трусов. Пока.

Он стянул шорты, остался в тёмно-синих плавках. Она осмотрела его тело — плечи, грудь, живот — и сделала пометку в блокноте.

— Хорошо. Теперь ляг на полотенце.

Он лёг. Она села рядом, положила руку ему на живот — прохладную, с длинными пальцами.

— Сначала — тактильная стимуляция. Я буду касаться, а ты говори, что чувствуешь. По шкале от 1 до 10.

— Это не очень романтично.

— Романтика неэффективна. — Она провела пальцами по его груди, по соскам. — Оценка?

— Семь, — честно ответил Глеб.

Она записала. Наклонилась, поцеловала его сосок — сухими губами, потом языком.

— А теперь?

— Девять. — Он почувствовал, как член напрягся под тканью плавок.

Она записала. Спустилась ниже, поцеловала живот, пупок, край плавок. Пальцами провела по члену через ткань.

— Десять, — выдохнул Глеб.

Она отстранилась, что-то пометила, потом стянула с него плавки. Он был твёрдым, пульсирующим, с каплей на головке.

— Оргазм пока не нужен, — сказала она, как будто инструктировала лаборанта. — Сначала пенетрация. — Она сняла шорты и трусики, села на него сверху, не впуская. — Ты готов?

— Да.

— Я тоже.

Она опустилась — медленно, контролируя каждое движение. Он вошёл в неё, и она замерла, закрыв глаза.

— Ощущения? — спросила она.

— Тесно, горячо, влажно, — ответил он. — А у тебя?

— Пульс 122, — она открыла глаза. — И… приятно. Очень.

Она начала двигаться — ровно, как маятник, считая про себя. Глеб смотрел на её грудь — маленькую, упругую, с твёрдыми сосками, — на её лицо, сосредоточенное, почти строгое.

— Ускорься, — попросил он.

— Зачем?

— Чтобы получить удовольствие.

— Удовольствие не зависит от скорости, — ответила она, но ускорилась. Её дыхание сбилось, она прикусила губу, и Глеб понял: она теряет контроль.

Он перевернул её, не выходя, и оказался сверху.

— Теперь я, — сказал он.

— Протокол… — попыталась возразить она.

— К чёрту протокол.

Он начал двигаться — быстро, сильно, сбивая её дыхание. Она вцепилась в него, застонала, и он почувствовал, как её тело сжимается вокруг него — первый оргазм.

— Ого, — выдохнула она, глядя в небо. — Это… неожиданно.

— Хорошо?

— Данные… противоречивые, — она обняла его за шею, притянула к себе. — Но я, кажется, поняла, зачем люди этим занимаются.

Он замер внутри неё, чувствуя, как она пульсирует.

— А теперь — второй раунд? — спросил он.

— Нужно записать показания, — она потянулась к блокноту, но Глеб отодвинул его.

— Потом. Сначала — эксперимент без протокола.

Он поцеловал её — долго, глубоко, и она ответила, забыв о цифрах и графиках. Когда он кончил, она лежала рядом, смотрела на облака.

— Глеб, — сказала она.

— М?

— Спасибо за шоколад. И за… нарушение протокола.

— Это называется «спонтанность».

— Неэффективно. Но приятно, — она повернулась к нему. — Приходи завтра. Я подумаю над следующим экспериментом.

— Каким?

— Не скажу, — она встала, начала одеваться. — Иначе ты подготовишься, и это повлияет на чистоту данных.

Глеб усмехнулся, натянул шорты.

— Ты невыносима, Женя.

— Я знаю. — Она надела очки, поправила волосы. — Но тебе нравится.

Она не спросила — утвердила. И ушла, не оглядываясь, быстрым, деловым шагом.

Глеб остался сидеть на пирсе, глядя на море.

«Женя, — подумал он. — Твоё доверие — это цифры, которые ты готова забыть ради поцелуя. Это дорогого стоит».

Он встал, отряхнулся. На часах было 12:15.

«Полина — на волейболе. Она зла. И, кажется, сегодня мы поссоримся».

Он пошёл к выходу, чувствуя на губах привкус её поцелуя — горьковатый, как кофе, и сладкий, как шоколад с миндалём.

Волейбол, песок и девушка, которая хочет быть единственной

Глеб пришёл на площадку без пятнадцати час. Солнце стояло в зените, песок обжигал ступни, даже сквозь подошвы сандалий. Полина уже была там — разминалась одна, без напарницы. Сегодня на ней был чёрный топ-алкоголичка и белые шорты, такие короткие, что из-под них выглядывала нижняя часть ягодиц. Хвост мотался, мышцы на ногах перекатывались при каждом движении.

Она не смотрела в его сторону. Но он знал: она видела его с Дашей. И видела, как он целовал её в щёку.

— Пришёл, — сказала она, когда он подошёл к сетке. Голос — ледяной, без эмоций.

— Пришёл, — Глеб скинул сандалии. — Ты сегодня злая.

— Догадливый, — она взяла мяч, подбросила, ударила — в стенку, с такой силой, что отскок едва не сбил чайку. — Слышала про твои утренние нежности.

— Я не скрываю, — спокойно ответил он.

— Знаю. Поэтому и бесит, — она резко повернулась. Серые глаза сузились, на скулах заходили желваки. — Ты даже не пытаешься врать. Ни ей, ни мне. Никому.

— А зачем врать?

— Чтобы не делать больно, — она подошла к сетке, вцепилась в неё пальцами. — Чтобы хоть иногда притворяться, что я — одна.

— Я не могу притворяться, — Глеб обошёл сетку, встал рядом. — Ты знаешь.

Она отвернулась, сжала кулаки.

— Давай играть. Без разговоров.

Они встали по разные стороны. Полина подавала — зло, резко, каждый мяч летел так, чтобы он не успел. Глеб успевал. Потому что сегодня он был спокоен, а она — нет.

Счёт рос: 4-1, 6-2, 9-3 в её пользу.

— Ты сегодня никакой, — бросила она, когда он промахнулся мимо сетки.

— Я сегодня спокойный, — ответил он, не повышая голоса. — А ты слишком нервная.

— А ты бы на моём месте не нервничал? — она подавала снова — низкую, скользящую. Он принял, отбил точно в угол. Полина не достала. Мяч упал за линией. — Когда твоего парня… которого ты… — она запнулась, не договорив.

— Кого ты считаешь своим, — закончил за неё Глеб. — Хотя я никогда им не был.

Она выдохнула, взяла новый мяч. И вдруг опустила его, подошла к сетке вплотную.

— Глеб, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Я не умею делить. Я не умею смотреть, как ты уходишь к другим. И не умею оставаться в стороне.

— Тогда уходи, — он посмотрел ей в глаза. — Если тебе больно — не играй. Не приходи.

Она замерла. Губы дрожали.

— А если не могу? Если даже больно — всё равно хочу быть рядом?

— Тогда ты решаешь, — он взял её за руку. Она не отдёрнула. — Я не могу быть только твоим. Но я могу быть честным. Этого достаточно?

Она не ответила. Смотрела на их переплетённые пальцы. Потом вдруг рванула его за руку, перетягивая через сетку. Глеб споткнулся, упал на песок, она навалилась сверху — горячая, пахнущая потом и солнцем. Её грудь прижалась к его груди, бёдра — к его бёдрам.

— Ты — козёл, — прошептала она.

— Знаю.

— И я тебя ненавижу.

— Тоже знаю.

Она поцеловала его — жадно, зло, кусая губы, до крови. Глеб ответил, обнял её за талию, притягивая ближе. Она выгнулась, и он почувствовал, как её соски — твёрдые, упругие — впиваются ему в грудь.

Она оторвалась первой, тяжело дыша.

— Это ничего не значит, — сказала она.

— Конечно, — согласился Глеб. — Ты уже говорила.

— Заткнись.

Она слезла с него, встала, отряхнула колени. Песок налип на её шорты, на живот.

— Завтра в это же время, — бросила она, не глядя. — Научу тебя подаче. Чтобы не позорился перед… — она запнулась, — перед ней.

— Перед Дашей?

— Перед кем угодно, — она резко обернулась. — И если ты завтра придёшь с ней — уйду. И больше не вернусь.

— Не приду, — пообещал Глеб. — Только ты и я.

Она усмехнулась — горько, с вызовом.

— Только я и ты. И твои мысли о других. И моя ревность. Отличная компания.

Она развернулась и пошла прочь. На полпути остановилась, крикнула:

— И Глеб!

— М?

— Ты всё равно козёл. — И усмехнулась — впервые за сегодня по-настоящему.

Он помахал ей рукой, и она скрылась за поворотом.

Глеб остался сидеть на песке, чувствуя, как её пальцы оставили следы на его предплечьях.

«Полина, — подумал он. — Твоё доверие — это возвращение после того, как ушла. Это тяжелее всего. Но ты вернулась».

Он встал, отряхнулся.

«Пикник с Ладой — в пять. Сначала — отдохнуть. И купить ей тот самый шоколад с миндалём, который она любит».

На часах было два.

«Успеваю. И розу? Нет, Лада не любит розы. Она любит полевые цветы. Куплю ромашки».

Он пошёл к выходу, чувствуя на губах привкус её злого поцелуя — горьковатый, страстный, с ноткой обиды.

Номер, клубника и девушка, которая обещает исправиться

Глеб вернулся в гостевой дом около трёх часов. Солнце стояло в зените, и в номере было душно, даже с открытым окном. Он скинул кеды, стянул рубашку, прошёл на кухню — налил стакан холодной воды, выпил залпом.

И только тогда заметил.

На кровати сидела Яна. Поджав ноги, в белом кружевном платье, таком коротком, что из-под него выглядывали трусики — тоже белые, с бантиком. Волосы распущены, падают на плечи, блестят на солнце. На щеках — розовый румянец, глаза блестят.

Она не встала, когда он вошёл. Только улыбнулась — той же кукольной улыбкой, что в первый день у храма.

— Я ждала тебя, — сказала она, покачивая босыми ногами.

— Как ты зашла? — Глеб не повысил голос, но поставил стакан на стол твёрже, чем собирался.

— Окно, — она кивнула на распахнутую створку. — Ты забыл закрыть. Я не хотела лезть, но мне нужно было тебя увидеть. Поговорить.

— Мы уже говорили, — он не подошёл ближе, остался стоять у двери. — Яна, ты не должна здесь быть. Без приглашения.

Она опустила глаза.

— Я знаю. — Голос дрогнул. — Я… я хотела извиниться. За конверты. За слежку. За то, что напугала твоих… твоих девушек.

— Они не мои, — поправил Глеб. — Они сами по себе.

— А ты сам по себе? — она подняла голову, и в глазах блеснули слёзы, но она не плакала. — Я просто… я не умею иначе. Я вижу тебя и хочу быть рядом. Каждую секунду. Это не контроль, Глеб. Это… любовь. Больная, неправильная, нолюбовь.

Он вздохнул. Подошёл к окну, закрыл створку.

— Яна, — сказал он, садясь на стул напротив кровати, держа дистанцию. — Я не могу запретить тебе чувствовать. Но я могу запретить тебе вот это, — он обвёл рукой комнату. — Приходить без спроса, подкладывать вещи, пугать девушек. Это не любовь. Это одержимость.

Она встала, подошла к нему. Платье колыхнулось, открывая бледные бёдра. Она опустилась на колени перед ним, положила голову ему на колени.

— Прости меня, — прошептала она. — Я постараюсь. Честно. Я буду приходить только когда позовёшь. Не буду следить. Не буду… пугать.

Глеб не оттолкнул её, но и не погладил. Сидел, глядя в окно.

— Ты обещаешь?

— Обещаю. — Она подняла голову, и он увидел в её глазах надежду и страх. — Можно я побуду здесь? Просто рядом. Я ничего не сделаю. Честно.

— Нет, — сказал он твёрдо. — Иди домой. Придёшь завтра, в кафе. В час дня. Поговорим. Как нормальные люди.

Она замерла. Потом кивнула, поднялась, поправила платье.

— Хорошо, — сказала тихо. — В час. В кафе. Я приду. — Она взяла его за руку, поднесла к своим губам, поцеловала пальцы — холодными, влажными губами. — Ты добрый, Глеб. Ты не прогнал меня. Спасибо.

— Иди, — повторил он. — Через дверь.

Она улыбнулась, вышла в коридор. На пороге обернулась.

— Я исправлюсь, — сказала она. — Ты увидишь. — И закрыла за собой дверь.

Глеб выдохнул, провёл рукой по лицу. Почувствовал на пальцах её слюну, запах клубники. Подошёл к кровати — на подушке лежал маленький клочок бумаги. На нём каллиграфическим почерком: «Я люблю тебя. Не за любовь».

Он смял бумажку, хотел выбросить, но почему-то положил в ящик тумбочки, к остальным.

«Яна, — подумал он. — Ты — как чума. Исчезаешь, но оставляешь след. Надеюсь, ты действительно постараешься».

Он посмотрел на часы. 15:20.

«До пикника с Ладой — полтора часа. Успею принять душ, купить ромашки и шоколад. И забыть о Яне. Хотя бы на вечер».

Он разделся, встал под душ. Вода была прохладной, смывала запах её духов, её слёз, её обещаний.

«Сегодня — Лада. Ромашка и шоколад. И её стихи. Это будет хорошо».

Он вытерся, надел свежую рубашку — белую, льняную — и вышел, чувствуя, как на сердце становится легче.

Скалы, закат и девушка, которая подарила стихи

Глеб купил ромашки у старушки на рынке — пучок, перевязанный синей лентой, пахнущий полем и детством. Шоколад с миндалём — в той же лавке, где брал для Жени, только плитку поменьше, завернутую в коричневую бумагу. И бутылку полусладкого розового вина — лёгкого, с фруктовым ароматом, которое пилось как сок, но ударяло в голову после второго бокала.

Он пришёл на скалы за полчаса до заката. Место, которое Лада показала в первый раз, — скрытая бухта, куда не доходили туристы. Пахло чабрецом, нагретым камнем и морем. Внизу плескалась вода, бирюзовая, почти прозрачная, и чайки кружили где-то далеко.

Лада уже была там. Сидела на пледе, расстеленном на плоском валуне, и смотрела на горизонт. Белое платье, распущенные волосы, босые ноги поджаты. Рядом — блокнот и термос с чаем, хотя она знала, что он принесёт вино.

— Ты пришёл, — сказала она, не оборачиваясь.

— Обещал же, — Глеб сел рядом, положил ромашки ей на колени. — Это тебе.

Она взяла цветы, поднесла к лицу, вдохнула. Улыбнулась — несмело, счастливо.

— Ромашки. Я люблю их. Они простые и честные. Как ты.

— А я думал, я сложный.

— Ты простой, — она повернулась к нему. — Ты не врёшь, не играешь, не обещаешь лишнего. Это и есть простота.

Он открыл вино, разлил в пластиковые стаканчики. Чокнулись. Она пила маленькими глотками, и Глеб заметил, как её кадык двигается под тонкой кожей шеи, как розовеют щёки.

— Лада, — позвал он.

— М?

— Ты сегодня какая-то… спокойная. Не грустишь.

— Потому что ты здесь, — она поставила стаканчик, взяла его за руку. — Когда ты рядом, я не боюсь. Ни будущего, ни темноты, ни себя.

Он поцеловал её — легко, в уголок губ. Она ответила, и её язык, пахнущий вином, скользнул к нему в рот. Поцелуй длился долго, без спешки, без требований.

— Глеб, — прошептала она, отстраняясь.

— М?

— Я хочу тебя. По-настоящему. В первый раз. По-взрослому.

— Ты не боишься?

— С тобой — нет, — она сжала его пальцы. — Ты первый, кто не торопится. Кто смотрит не только на тело. Я тебе доверяю.

Он убрал стаканчики, отодвинул блокнот. Плед был мягким, пахло шерстью и её духами — ромашкой и чем-то ещё, неуловимым.

— Ложись, — сказал он. — Я буду медленно. Если захочешь остановиться — скажи.

Она легла на спину, закрыла глаза. Он наклонился, поцеловал её лоб, щёки, ключицы. Руками провёл по платью, нашёл застёжку, расстегнул. Ткань разошлась, открывая грудь — маленькую, бледную, с голубыми жилками и твёрдыми сосками, вставшими от ветра, от страха, от желания.

— Ты красивая, — сказал он, наклоняясь к её груди.

— Не смотри, — прошептала она. — Я стесняюсь.

— А я любуюсь.

Он взял сосок в рот, лаская языком, и она выгнулась, застонав. Пальцы вцепились в его волосы, не отталкивая, а притягивая.

— Не останавливайся, — попросила она.

— Не торопись, — ответил он, переходя на другой сосок.

Он целовал её грудь, живот, пупок, бёдра, внутреннюю сторону колен. Она стонала всё громче, и он чувствовал, как её тело расслабляется, как влага собирается между ног, пропитывая ткань трусиков.

— Глеб, — выдохнула она. — Я сейчас… я не выдержу.

— Не надо терпеть, — он поднял голову, посмотрел в её глаза — влажные, расширенные. — Хочешь кончить от пальцев?

— Нет, — она покачала головой. — Хочу тебя. Внутри.

Он снял с неё трусики, потом свои шорты и плавки. Лёг рядом, навис, опираясь на локти.

— Если будет больно — скажи.

— Я скажу, — она обняла его за шею, притянула к себе. — Просто войди.

Он вошёл — медленно, толчок за толчком, чувствуя, как её тело принимает его, как мышцы сжимаются и расслабляются. Она выдохнула, прикусила губу.

— Больно?

— Немного, — она выгнулась, помогая ему войти глубже. — Но хорошо. Продолжай.

Он начал двигаться — плавно, в ритме медленного вальса: три шага вперёд, пауза, взгляд, три шага назад. Она стонала в такт, и её руки скользили по его спине, по ягодицам, по бёдрам.

— Не останавливайся, — прошептала она.

— Я и не останавливаюсь, — он замер, войдя до конца, и не двигался. Она открыла глаза, удивлённая.

— Что ты…

— Тише, — он поцеловал её в губы. — Просто чувствуй, как я внутри. Как горячо. Как пульсирует.

Она замерла, прислушиваясь к себе. И вдруг её тело сжалось — она кончила, неожиданно для себя, с тихим всхлипом.

— Ого, — прошептала она. — Что это было?

— Оргазм, — улыбнулся Глеб. — Поздравляю. Первый с мужчиной, который тебя любит.

— Ты меня любишь? — спросила она, глядя в глаза.

— Люблю, — он не врал. — В этот момент. Здесь и сейчас. Этого достаточно?

— Достаточно, — она рассмеялась — счастливо, облегчённо. — Тогда продолжай.

Он начал двигаться снова — чуть быстрее, чуть жёстче, но всё так же ритмично. Она подстроилась, качая бёдрами в такт. И когда он почувствовал, что сам на грани, он прошептал:

— Я сейчас кончу.

— Давай, — выдохнула она. — Внутри. Я пью таблетки.

Он кончил, уткнувшись лицом ей в плечо, чувствуя, как её тело вздрагивает в ответ.

Они лежали на пледе, переплетённые, глядя, как солнце садится в море, окрашивая воду в багрянец. Лада гладила его грудь, водила пальцами по соскам.

— Глеб, — сказала она.

— М?

— Ты — мой первый мужчина. Настоящий. Не тот, кто просто берёт, а тот, кто дарит.

— Запомни этот момент, — он поцеловал её в лоб. — Он — твой.

— Я запомню, — она уткнулась носом в его шею. — Спасибо тебе. За вино, за ромашки, за стихи, которые ты слушаешь, и за то, что не боишься моей грусти.

— Она не страшная, — ответил Глеб. — Она — часть тебя. И я принимаю её.

Она не ответила. Только прижалась крепче, и он чувствовал, как бьётся её сердце — ровно, спокойно, в такт его.

«Лада, — подумал он. — Твоё доверие — это самое хрупкое. Я не сломаю его. Обещаю».

Они лежали так до темноты, а когда зажглись первые звёзды, она встала, оделась, поправила волосы.

— Мне пора, — сказала она. — Мама ждёт.

— Проводить?

— Не надо, — она поцеловала его в щёку. — Я сама. Ты завтра придёшь?

— Приду. На закат.

— На закат, — она улыбнулась и ушла, не оглядываясь.

Глеб остался сидеть на скале, глядя на тёмное море. Пахло чабрецом, её духами и солью.

«Первая — Даша, нежный вальс. Вторая — Кира, электронный бит. Третья — Женя, научный эксперимент. Четвёртая — Лада, ромашковое поле. И все — разные. И все — прекрасные. Я не выбираю. Я просто благодарен».

Он встал, свернул плед, собрал стаканчики. На часах было девять.

«Катя — в баре. Урок оральных ласк. И, может быть, что-то большее. Но сначала — ужин. И душ».

Он пошёл к городу, чувствуя, как ветер холодит разгорячённое тело.

Бар, виски и женщина, которая принимает экзамен

Глеб зашёл в бар отеля без пятнадцати десять. Успел принять душ, переодеться в свежую рубашку (белую, тонкую, почти просвечивающую) и надеть лёгкие кожаные сандалии. На запястье — те самые часы, которые он надевал только для встреч с Катей. Ей нравилась пунктуальность.

Она сидела на своём обычном месте — у окна, спиной к залу. Чёрное шёлковое платье с открытой спиной, волосы собраны в низкий пучок, на столе — бокал с «Macallan» и второй, пустой, для него. Сегодня она даже не обернулась, когда он подошёл.

— Садись, — сказала, кивнув на стул напротив. — Не стой.

Он сел. Она повернула к нему голову — серо-голубые глаза с лёгкой усталостью, но без холода.

— Ты сегодня поздно, — заметила она. — Был занят?

— Пикник на скалах, — честно ответил Глеб. — С девушкой, которая любит стихи.

— Романтик, — усмехнулась Катя. — Ладно. Не моё дело. — Она пододвинула к нему бокал. — Пей. Сегодня нужна трезвая голова.

Он сделал глоток. Виски был терпким, торфяным, с долгим послевкусием.

— Какой урок сегодня? — спросил он.

Катя отставила свой бокал, положила локти на стол.

— Оральные ласки, — сказала она без тени смущения. — Теория и практика. Ты готов?

— Всегда готов.

— Не обольщайся, — она встала, взяла его за руку. — Идём. В дамской комнате никого нет.

Она провела его через зал мимо удивлённых взглядов официантов, толкнула дверь в туалетную комнату. Внутри было просторно, мраморные стены, зеркала, диванчик. Пахло цветами и дорогой косметикой.

Катя закрыла дверь на щеколду.

— Сегодня без фруктов, — сказала она, поворачиваясь к нему. — Сегодня — человек.

Она подошла ближе, взяла его за подбородок, запрокинула его голову.

— Смотри, — приказала она. — Учись.

Она расстегнула его ремень, потом ширинку, опустилась на колени. Глеб замер. Она достала его член — уже твёрдый, пульсирующий — и посмотрела на него снизу вверх.