Отпуск Глеба

— Главное правило, — сказала она, обводя пальцем головку. — Никаких зубов. Язык — твой главный инструмент.

Она наклонилась, взяла в рот — медленно, глубоко, не торопясь. Глеб выдохнул, вцепившись в край раковины. Она двигалась ритмично, иногда отрываясь, чтобы сказать:

— Следи за ритмом. Слишком быстро — партнёр кончит раньше времени. Слишком медленно — потеряет интерес.

Она ускорилась, потом снова замедлила. Глеб стонал, чувствуя, как её язык играет с головкой, как губы сжимаются у основания.

— Не смей кончать, — предупредила она, отрываясь. — Не сейчас.

Она встала, вытерла губы.

— Теперь твоя очередь. Садись.

Он сел на диван. Катя встала перед ним, подняла платье до пояса. На ней были чёрные кружевные трусики, почти прозрачные.

— Сними, — приказала она.

Он снял. Она была гладко выбрита, влажна и пахла терпко, женственно.

— Начинай, — сказала она, положив ногу ему на плечо. — Медленно. Я скажу, если что не так.

Он наклонился, провёл языком по внутренней стороне бедра, по складочкам. Она вздохнула. Он лизнул клитор — сначала легко, потом настойчивее.

— Хорошо, — прошептала она. — Теперь языком круговыми движениями. Не спеши.

Он слушал, повторял, искал ритм. Её дыхание участилось, пальцы вцепились ему в волосы.

— Ещё, — выдохнула она. — Не останавливайся.

Он ускорился, и она кончила — молча, только тело выгнулось, и рука сжала его затылок.

— Достаточно, — сказала она, отстраняясь. Поправила платье, провела рукой по волосам. — Ты сдал.

— На какую оценку?

— На твёрдую четвёрку. — Она помогла ему встать, взяла в рот снова, довела до оргазма, контролируя каждый глоток. — Теперь мы квиты.

Она выпрямилась, вытерла губы, подошла к зеркалу, поправила макияж.

— Завтра — экзамен, — сказала она. — Приходи в бар. В это же время.

— А если я провалюсь?

— Пересдашь, — она повернулась, посмотрела на него. — Но я думаю, не провалишь. У тебя талант.

Она открыла дверь, вышла первой. Глеб остался стоять, глядя на свои дрожащие руки.

«Катя, — подумал он. — Твоё доверие — это урок, который ты даёшь, рискуя собой. Это выше поцелуев и даже выше страсти».

Он привёл себя в порядок, вышел в бар. Катя уже ушла, оставив на столе купюру и записку: «Завтра. Не опаздывай».

Глеб убрал записку в карман, допил виски и вышел на набережную. Ночь пахла морем и свободой.

«Домой. Блокнот. И тишина».

Номер, блокнот и тишина перед бурей

Глеб вернулся в гостевой дом около полуночи. Коридор был пуст, только дежурная лампочка горела тусклым жёлтым светом. Ключ повернулся в замке с тихим щелчком, и он шагнул в темноту своей комнаты.

Не зажигая света, прошёл к окну, распахнул створку. Ночной воздух пах морем, водорослями и чуть-чуть — жасмином из палисадника. Где-то далеко кричала чайка, и слышался ровный шум прибоя.

Он скинул сандалии, стянул рубашку, шорты. Прошёл в ванную, включил душ. Вода была прохладной, и он стоял под струями, глядя, как стекают капли по лицу, по груди, по ногам, смывая запах Катиных духов, Ладиной ромашки, Полининой злости, Жениного кофе и Яниной клубники.

«Шестой день, — подумал он. — Половина отпуска. Я переспал уже с пятью. Даша, Кира, Женя, Лада, Катя. Остались Полина и Вера. И Яна — отдельная песня».

Он выключил воду, вытерся, нанёс крем — привычно, не думая. Вышел в комнату, сел на пол, скрестив ноги. Подушку не взял — пол был тёплым, и лёгкая жёсткость помогала сосредоточиться.

Медитация. Двадцать минут.

Он закрыл глаза, выровнял дыхание. Вдох — четыре. Задержка — два. Выдох — шесть.

Мысли приходили и уходили: Даша, её ревнивый взгляд утром. Женя, пульс 132 и «нарушение протокола». Полина, её «ты всё равно козёл» и возвращение. Яна, коленопреклонённая, целующая его пальцы. Лада, первый оргазм, слёзы счастья. Катя, экзамен, её влажный клитор под его языком.

Он не прогонял их. Просто смотрел, как они проплывают мимо, как облака. И возвращался к дыханию.

Через двадцать минут он открыл глаза. В комнате стало тише — только море шумело за окном и часы тикали на тумбочке.

Он достал блокнот, ручку.

«День 6.

Даша — утро, кофе, ревность. Она боится привыкнуть, но уже привыкла. Надо быть мягче.

Женя — эксперимент, нарушение протокола, поцелуй без цифр. Её «спонтанность» — это победа.

Полина — ссора, возвращение, злой поцелуй. Она не умеет делить, но не уходит. Это тяжело.

Яна — вторжение, клятвы, «я исправлюсь». Она больна, но старается. Дал ей шанс.

Лада — пикник, закат, первый секс. Её слёзы — лучшая награда. Она — самая хрупкая.

Катя — урок, экзамен, её оргазм. Она доверилась. Это больше, чем просто секс».

Он закрыл блокнот, отложил. Подошёл к окну, глядя на тёмное море. Луна висела низко, почти касаясь воды, и серебряная дорожка тянулась до самого горизонта.

Он уже хотел ложиться, когда заметил — под дверью что-то белеет.

Конверт. Белый, плотный, без подписи.

Глеб вздохнул, подошёл, поднял. Внутри — не фотография, не брелок. Маленький рисунок акварелью: море, пирс, две фигурки — мужская и женская — держатся за руки. И подпись каллиграфическим почерком: «Я жду тебя на том берегу, где волны стирают имена. Но я не хочу стирать. Я хочу помнить. Прости меня. Я постараюсь. Яна».

Он повертел рисунок в пальцах. Пахло от него клубникой и ещё чем-то горьким — может, слезами.

Он не выбросил. Сунул в ящик тумбочки, к остальным подаркам.

«Яна, — подумал он. — Твоё доверие — это рисунок. Хрупкий, наивный, почти детский. Может быть, в этот раз ты не врёшь».

Он лёг в постель, натянул одеяло до подбородка. За окном шумело море, и где-то далеко кричала ночная птица.

«Завтра — новый день. Отпуск продолжается. И я готов».

Он закрыл глаза и провалился в сон — без снов, только ровное дыхание и тепло, которое он нёс в себе от всех этих женщин, таких разных, таких близких.

Глава 7. Доверие как прыжок

Утро, кофе и ложка, которую она облизывает

Глеб зашёл в кафе «У мечты» без десяти девять. Утро было свежим, солнце уже поднялось, но ещё не жгло — только золотило деревянный настил набережной. Колокольчик звякнул, и Даша подняла голову из-за стойки.

Сегодня на ней была розовая футболка — мягкая, выцветшая, с потёртым воротом. Волосы распущены, падают на плечи, и она не убирает их, как обычно. Хмурится, но когда видит его, уголки губ трогает улыбка.

— Ты рано, — говорит она, протирая стаканчик.

— Соскучился, — Глеб садится за свой столик у окна. — И кофе хочу. Чёрный, как всегда.

Она ставит перед ним чашку, и их пальцы встречаются. Она не отдёргивает, но и не задерживает. Просто смотрит на него поверх чашки.

— Как спалось? — спрашивает.

— Хорошо. А тебе?

— Нормально, — она отворачивается, начинает вытирать стойку, хотя та чистая.

Глеб пьёт кофе, наблюдая за ней. В кафе никого, кроме них. За окном просыпается набережная — велосипедисты, мамы с колясками, старушка с тележкой пирожков.

— Даш, — зовёт он.

— М?

— Ты сегодня грустная.

Она останавливается, поворачивается к нему.

— Не грустная. Просто… — она вздыхает, — думаю. Я вчера видела, как ты обнимал на скалах ту, с волосами.

— Ладу.

— Её. — Она берёт ложку, крутит в пальцах. — И ту, с очками, в порту. И Полину на волейболе. — Она смотрит на него в упор. — Ты спишь с ними?

Глеб не отводит взгляд.

— С некоторыми — да.

Она кивает, будто ожидала этого. Потом облизывает ложку — медленно, задумчиво, проводя языком по краю. Глеб замечает, как её губы обхватывают металл, и в животе разливается тепло.

— Я не ревную, — говорит она. — Ну, почти. — Она ставит ложку на стол. — Я приняла твои правила. Ты честен. Ты не врёшь. Это дорогого стоит.

— Но?

— Но не целуй меня на виду у Полины, — она краснеет. — Она смотрит как голодная волчица. Мне страшно.

Глеб усмехается.

— Она не кусается.

— Кусается, — уверенно отвечает Даша. — Я видела следы на твоих плечах.

Он не спорит.

Она выходит из-за стойки, подходит к его столику, наклоняется и целует его в щёку — быстро, сухими губами.

— Это за вчера, — шепчет. — И не смотри на меня так.

— А как?

— Как на мороженое. Я же растаю.

Она возвращается к стойке, но всю оставшуюся сцену, пока он допивает кофе, бросает на него короткие взгляды. В них нет ревности — только усталость и что-то ещё, тёплое, почти благодарное.

Глеб встаёт, подходит к стойке.

— Даш, — говорит тихо.

— М?

— Спасибо, что принимаешь меня таким.

Она сжимает его пальцы.

— Не за что. Просто… не делай мне больно. Ладно?

— Не сделаю, — он поднимает её руку, целует костяшки. — Обещаю.

Она вырывает ладонь, но без злости.

— Иди уже, — говорит. — У тебя, наверное, график.

— График, — улыбается Глеб. — Но вечером я зайду. Просто так. Поболтать.

— Заходи, — она кивает. — Я буду.

Он выходит, колокольчик звякает. На набережной пахнет кофе и морем. Глеб смотрит на часы — 9:15.

«Женя — в порту. Потом Полина. Кира — бассейн. Вера — пирс. Лада — закат. Катя — бар. День будет длинным».

Он идёт к выходу, чувствуя на щеке тепло её поцелуя.

«Даша — доверие как принятие. Она не ревнует, потому что верит. Это самое трудное».

Бухта, песок и девушка, которая забыла про блокнот

Глеб нашёл Женю в дикой бухте, той самой, куда он водил Дашу в первый день. Здесь не было туристов, только чайки, нагретые камни и море — спокойное, бирюзовое, с лёгкой рябью у берега.

Она сидела на песчаной косе, вытянув длинные ноги, и рядом с ней лежал не блокнот, а пляжное полотенце — розовое, в белый горох. Это было так не похоже на неё, что Глеб улыбнулся.

— Ты сегодня без прибора? — спросил он, садясь рядом.

— Приборы оставила в номере, — Женя сняла очки, положила их на край полотенца. — Сегодня — выходной.

— У тебя? Выходной? — он не поверил.

— У меня — да. У моих гормонов — нет. — Она повернулась к нему, и он увидел, что её щёки чуть розовеют — то ли от солнца, то ли от смущения. — Ты вчера… нарушил мой протокол.

— Я?

— Ты. — Она взяла его за руку, положила себе на колено. — Я не спала. Всю ночь думала о цифрах. О твоих руках. О том, как ты сказал: «К чёрту протокол».

— И что решила?

— Решила, что данные без чувств — это просто данные. А чувства без данных — это… — она запнулась.

— Жизнь? — подсказал Глеб.

— Спонтанность, — она кивнула. — Неэффективная, иррациональная, но приятная.

Она наклонилась и поцеловала его сама — в губы, неспешно, с языком. Глеб ответил, чувствуя, как её пальцы скользят по его шее, зарываются в волосы.

— Давай без протокола, — прошептала она, отстраняясь.

— Давай.

Он расстелил полотенце, и она легла на него, глядя в небо. Стянула через голову блузку — под ней не было лифчика. Грудь маленькая, упругая, с бледными сосками, которые уже затвердели.

— Ты красивая, — сказал Глеб, нависая над ней.

— Знаю. Не отвлекайся.

Он стянул с неё шорты, трусики. Она лежала обнажённая, не стесняясь, и смотрела на него с вызовом.

— А ты? — спросила она. — Я тоже хочу смотреть.

Он снял футболку, потом шорты, плавки. Она провела пальцем по его члену — уже твёрдому, пульсирующему.

— Хорошо, — сказала она как бы про себя. — Очень хорошо.

Он наклонился, поцеловал её грудь, живот, бёдра. Она вздохнула, разводя ноги шире.

— Не тяни, — попросила она.

— Не торопись, — ответил он, но послушался.

Он вошёл в неё медленно, и она выгнулась, обхватив его ногами.

— Вот так, — прошептала она. — Теперь — быстрее.

Он ускорился, и она застонала — громче, чем вчера, не сдерживаясь. Её ногти впились ему в спину, и Глеб почувствовал, как её тело сжимается вокруг него.

— Я сейчас, — выдохнула она.

— Жду, — он замер, не двигаясь, глядя в её расширенные глаза. Она кончила — с тихим всхлипом, судорожно сжимаясь и разжимаясь.

— Не останавливайся, — попросила она, когда пульс выровнялся. — Я хочу ещё.

Он начал двигаться снова — теперь медленно, глубоко, и она шептала: «Да, да, да», — как молитву.

Когда он кончил, она лежала, тяжело дыша, глядя на облака.

— Глеб, — сказала она.

— М?

— Ты — лучшее, что случилось с моими гормонами.

Он рассмеялся.

— Это комплимент?

— Это факт, — она повернулась к нему, провела пальцем по его груди. — Я хочу повторять. Не ради науки. Просто потому что… приятно.

— А как же протокол?

— Протоколы нужны для работы, — она надела трусики, стянула блузку через голову. — А для этого… — она кивнула на их переплетённые тела, — протоколы не нужны.

Он обнял её, поцеловал в висок.

— Ты меняешься, Женя.

— Адаптируюсь, — поправила она. — Это эволюционно целесообразно.

— То есть я тебе нравлюсь?

Она помолчала.

— Да, — сказала наконец. — Нравишься. Не как объект исследования. А как… — она запнулась, подбирая слово, — как Глеб.

Он не ответил. Просто сидел, глядя на море, и чувствовал, как её пальцы переплетаются с его.

«Женя, — подумал он. — Твоё доверие — это «нарушение протокола». Ты выбрала спонтанность. Это дорогого стоит».

Она встала, отряхнула песок с ягодиц.

— Завтра в это же время, — сказала она, надевая очки. — Приходи с кофе.

— С протоколом или без?

— Без, — она улыбнулась — впервые так открыто, почти беззащитно. — Сегодня я поняла: спонтанность эффективнее, чем кажется.

Она ушла, не оглядываясь, быстрым, лёгким шагом. Глеб остался сидеть на полотенце, глядя ей вслед.

На часах было 11:30.

«Полина — в 12:30. Сегодня — её день. Я готов».

Он встал, свернул полотенце и пошёл к выходу, чувствуя на губах привкус её поцелуя — горьковатый, как кофе, и сладкий, как свобода.

Волейбол, гнев и девушка, которая сдалась без боя

Глеб пришёл на площадку без двадцати час. Солнце стояло в зените, песок обжигал ступни, даже сквозь подошвы сандалий. Полина уже была там — одна, без напарницы, нарезала круги по площадке, разминаясь. Сегодня на ней был красный топ-алкоголичка и белые шорты, такие короткие, что из-под них выглядывала нижняя часть ягодиц. Хвост мотался, мышцы на ногах перекатывались при каждом шаге.

Она не смотрела в его сторону. Но он знал: она видела его утром с Дашей. И с Женей в бухте — тоже.

— Пришёл, — сказала она, когда он подошёл к сетке. Голос — ледяной, без эмоций.

— Пришёл, — Глеб скинул сандалии. — Ты сегодня злая.

— Догадливый, — она взяла мяч, подбросила, ударила — в стенку, с такой силой, что отскок едва не сбил чайку. — Слышала про твои утренние подвиги.

— Я не скрываю, — спокойно ответил он.

— Знаю. Поэтому и бесит, — она резко повернулась. Серые глаза сузились, на скулах заходили желваки. — Ты даже не пытаешься врать. Ни ей, ни мне. Никому.

— А зачем врать?

— Чтобы не делать больно, — она подошла к сетке, вцепилась в неё пальцами. — Чтобы иногда притворяться, что я — одна.

— Я не могу притворяться, — Глеб обошёл сетку, встал рядом. — Ты знаешь.

Она отвернулась, сжала кулаки.

— Давай играть. Без разговоров.

Они встали по разные стороны. Полина подавала — зло, резко, каждый мяч летел так, чтобы он не успел. Глеб успевал. Потому что сегодня он был спокоен, а она — нет.

Счёт рос: 5-2, 7-3, 10-4 в её пользу.

— Ты сегодня никакой, — бросила она, когда он промахнулся мимо сетки.

— Я сегодня спокойный, — ответил он, не повышая голоса. — А ты слишком нервная.

— А ты бы на моём месте не нервничал? — она подавала снова — низкую, скользящую. Он принял, отбил точно в угол. Полина не достала. Мяч упал за линией. — Когда твоего парня… которого ты… — она запнулась, не договорив.

— Кого ты считаешь своим, — закончил за неё Глеб. — Хотя я никогда им не был.

Она выдохнула, взяла новый мяч. И вдруг опустила его, подошла к сетке вплотную.

— Хватит, — сказала она. — Играть не будем.

— А что будем?

Она посмотрела ему в глаза. Долго, тяжело.

— Идём ко мне, — сказала она. — Поговорим.

Он кивнул. Они не договариваясь пошли к выходу с площадки, набрали сандалии, и молча зашагали к её дому.

---

Квартира Полины была маленькой, на первом этаже старого дома. Внутри — спартанский порядок: гантели в углу, волейбольный мяч на полке, постер с Коби Брайантом на стене. Пахло стиральным порошком и её потом.

Она закрыла дверь, повернулась к нему.

— Раздевайся, — сказала.

— Поговорить?

— После, — она шагнула к нему, стянула с него футболку. — Сначала — выпустить пар.

Она толкнула его на кровать, села сверху, вцепившись ногтями ему в плечи. Пахло от неё потом, гневом и желанием — острым, как лезвие.

— Ты — козёл, — прошипела она, наклоняясь к его губам.

— Знаю.

— Я тебя ненавижу.

— Знаю, — он не сопротивлялся, смотрел в её горящие глаза.

Она поцеловала его — жадно, зло, кусая губы до крови. Глеб ответил, обнял её за талию, притягивая ближе. Она выгнулась, и он почувствовал, как её соски — твёрдые, напряжённые — впиваются ему в грудь сквозь тонкую ткань топа.

— Сними, — приказала она.

Он стянул с неё топ, потом трусики. Она осталась обнажённой, но не закрывалась, смотрела на него с вызовом.

— Тоже хочу смотреть, — сказала она.

Он снял шорты, плавки. Она провела пальцем по его члену — влажному от предвкушения.

— Хорошо, — бросила она. — Но сегодня я сверху.

Она опустилась на него, вошла резко, одним движением, и замерла, закрыв глаза.

— Вот так, — прошептала она. — Теперь — ни слова.

Она начала двигаться — быстро, жестко, сбивая дыхание. Глеб смотрел на её грудь, подпрыгивающую в такт, на её лицо, искажённое страстью и гневом. Он попытался перевернуть её, взять инициативу, но она зарычала:

— Нет. Сегодня — я.

Она ускорилась, и он почувствовал, как её тело сжимается вокруг него — первый оргазм, судорожный, почти болезненный. Она замерла на секунду, выдохнула, потом начала снова.

— Ещё, — сказала она, уже мягче. — Не останавливайся.

Она кончила второй раз, потом третий, и только тогда позволила ему перевернуть её. Он вошёл в неё сзади, держа за бёдра, и она закричала — не от боли, от облегчения.

Когда он кончил, они упали на простыни, мокрые, дрожащие. Она лежала, отвернувшись к стене.

— Полина, — позвал Глеб.

— Не смотри на меня, — сказала она в стену. — Я плачу.

— Это нормально.

— Ненормально, — она повернулась, и он увидел её лицо — красное, мокрое от слёз, с размазанной тушью. — Я никогда не плачу после секса.

— А сейчас?

— Сейчас — потому что ты первый, кто меня не боится. — Она уткнулась носом ему в грудь. — Все мужики бегут от моей злости. А ты — нет. Ты стоишь, смотришь, не отворачиваешься. Это… это бесит ещё больше.

Он гладил её по спине, по мокрым волосам.

— А ты не бойся, — сказал он. — Я не убегу.

— Врёшь, — она подняла голову. — Ты уедешь через неделю.

— Уеду. Но не потому, что боюсь. Потому что отпуск кончился.

Она вытерла слёзы, всхлипнула.

— Козёл, — повторила она, но беззлобно.

— Знаю.

Она обняла его, прижалась всем телом.

— Останься сегодня, — попросила. — Не уходи к другим.

— Останусь, — он поцеловал её в лоб. — Сегодня — я твой.

— Только сегодня? — спросила она с надеждой и страхом.

— Сегодня, — честно ответил он.

Она вздохнула, закрыла глаза.

— Ладно. — Она провела пальцем по его груди. — И всё равно ты козёл.

— Я знаю.

Он не ушёл. Они лежали, переплетённые, слушая, как за окном шумит море. И Полина впервые за долгое время заснула без кошмаров.

Бассейн, вода и девушка, которая предлагает оргию

Глеб вышел от Полины около трёх часов дня. Она спала, свернувшись калачиком, и он не стал её будить — только поцеловал в плечо, оставил записку на тумбочке: «Ты сильная. Ты справишься. Увидимся завтра».

На улице было жарко, солнце стояло в зените, и он прошёл к отелю быстрым шагом, чувствуя, как ноги гудят, а на душе — странная лёгкость. «Полина сдалась. Не играла, не ломалась. Просто была собой. Это дорогого стоит».

Он зашёл в номер, ополоснулся прохладной водой, переоделся в сухие шорты и свежую футболку. На часах было 15:20.

«Кира — в бассейне. Обещала быть».

Он спустился вниз. Бассейн отеля был почти пуст — только пара шезлонгов у бортика, пожилая пара с книжками и она.

Кира лежала на животе, загорая, в бикини цвета фуксии — треугольники, верёвки, ничего лишнего. Длинные волосы разметались по полотенцу, на спине блестели капельки масла. Она не повернула головы, когда он подошёл, но сказала:

— Ты сегодня поздно. Я уже думала, ты передумал.

— Не дождёшься, — Глеб сел на соседний шезлонг, скинул сандалии. — Ты одна?

— Одна. Ждала тебя, — она перевернулась на спину, потянулась, и её грудь — маленькая, упругая — приподнялась под тонкой тканью. Соски обозначились от ветра, от его взгляда.

— А если б я не пришёл?

— Пришёл бы, — она села, поджав ноги. — Ты всегда приходишь. Это и бесит, и… нравится.

Она взяла его за руку, потянула в воду.

— Идём. Жарко.

Они спустились в бассейн. Вода была прохладной, приятной, и Глеб выдохнул, чувствуя, как напряжение дня уходит.

Кира подплыла к нему, встала напротив, почти вплотную. Под водой её тело было бледным, с голубоватым отливом, и он заметил родинку у неё на лобке — маленькую, тёмную, чуть выше бикини.

— Глеб, — сказала она, кладя руки ему на плечи.

— М?

— Ты спишь с половиной городка. Не надоело?

— Не надоело, — честно ответил он. — Каждая — разная.

— И я — разная? — она усмехнулась.

— Ты — особенная. Ты не боишься предлагать.

Она придвинулась ближе, и её грудь коснулась его груди.

— А давай устроим оргию, — сказала она, глядя в глаза. — Ты, я, и кто-нибудь ещё. Например, твоя мороженица. Или та, с волейбола. Или обе.

Глеб не отшатнулся.

— Ты серьёзно?

— А ты боишься? — она провела пальцем по его губам.

— Не боюсь. Но зачем?

— Затем, что это весело, — она поцеловала его — легко, почти невесомо. — И затем, что я хочу посмотреть, как ты теряешь контроль.

— Я не теряю контроль.

— Потеряешь, — она отстранилась, скользнула под воду, вынырнула у бортика. — Думай. Завтра скажешь.

Она вышла из бассейна, и Глеб смотрел, как стекают капли по её ягодицам, по задней поверхности бёдер, по щиколоткам.

— Кира, — окликнул он.

— Что? — она обернулась.

— Я подумаю.

— Думай, — она накинула халат, взяла полотенце. — Но недолго. Я не терпеливая.

Она ушла, покачивая бёдрами, и Глеб остался стоять в воде, чувствуя, как сердце бьётся чаще обычного.

«Оргия, — подумал он. — Кира, Даша, Полина. Или кто-то ещё. Это будет безумие».

Он вылез из бассейна, вытерся, посмотрел на часы.

«16:00. Вера — в 18:00 на пирсе. Успею отдохнуть».

Он пошёл к выходу, чувствуя, как внутри разливается тепло — не от солнца, от предвкушения.

Пирс, чай и девушка, которая ожила

Глеб пришёл на старый пирс за полчаса до шести. Солнце уже не пекло, а мягко золотило воду, камни, деревянные перила. Вера сидела на своём обычном месте — на бетонном парапете, обхватив колени. Сегодня на ней был не серый свитер, а лёгкое ситцевое платье в мелкий цветочек — синее, с длинным рукавом, закрывающее шрамы. Волосы распущены, чуть влажные, пахнут дождём и ромашкой.