Отпуск Глеба

Глеб спустился в спа-зону, когда отель уже затих. В коридорах горели только дежурные лампы, пахло хлоркой и эвкалиптом. Он прошёл в раздевалку, скинул пиджак, рубашку, шорты, оставшись в одних плавках — тёмно-синих, облегающих. В зеркале отражался парень с влажными после душа волосами, с каплями воды на плечах, с лёгкой краснотой на скуле — след от Полининого мяча уже почти прошёл.

«Норм, — подумал он, провёл ладонью по животу. — Для вечера — самое то».

Джакузи уже работала — вода бурлила, пузырьки поднимались к поверхности, лопаясь с тихим шипением. Подсветка была синей, почти индиго, и Глеб шагнул в воду, чувствуя, как тепло обнимает ноги, бёдра, поясницу. Он опустился по шею, прислонился затылком к бортику и закрыл глаза.

Дверь открылась через минуту. Он узнал её по шагам — лёгким, почти неслышным, и по запаху. Трюфель, тёмный шоколад, чуть-чуть — возбуждение.

— Один? — спросила Кира, и в голосе её звучала улыбка.

— Теперь нет, — ответил Глеб, не открывая глаз.

Она скользнула в воду рядом — он почувствовал, как уровень поднялся, как волна коснулась его подбородка. Потом её рука легла ему на плечо — горячая, влажная, с длинными ногтями, крашенными в красный.

— Ты выполнил моё условие? — спросила она.

Глеб открыл глаза. Она сидела напротив, но под водой её ноги уже тянулись к нему. Пальцы ступней коснулись его икры — скользнули выше, к колену, к бедру.

— Роза? — он поймал её ступню, сжал. — Я ещё не купил. Завтра.

— Тогда завтра и получишь, — она попыталась выдернуть ногу, но он не отпустил.

— Аванс?

— Не работает так, — она улыбнулась, но не зло. — Я — девушка правил. Без розы — ничего.

Глеб отпустил её ногу, откинулся на бортик. Кира подвинулась ближе — теперь её бедро касалось его бедра под водой. Она была в бикини из трёх тонких верёвок: два маленьких треугольника на груди и полоска ткани внизу, едва прикрывающая промежность. Сквозь мокрую ткань просвечивала тёмная родинка у лобка.

— Ты сегодня был занят, — сказала она, проводя пальцем по его ключице. — Я видела. Мороженица, волейболистка, очкастая, кукольная… — она перечисляла, и голос её становился ниже. — Тебя хотят многие, Глеб. Знаешь это?

— Знаю, — он не стал скромничать. — И ты?

— И я. — Она наклонилась, и её грудь почти коснулась его груди. Сквозь мокрый топ он видел соски — тёмные, напряжённые, с каплями воды на кончиках. — Но я не бегаю за мальчиками. Я заставляю их бегать за мной.

— А если не побегут?

— Побегут. — Она провела языком по верхней губе, медленно, дразня. — Ты уже бежишь. Просто не знаешь этого.

Она села к нему на колени — скользнула, как рыба, и Глеб почувствовал тепло её промежности через тонкую ткань плавок. Его член твёрдо упёрся в её бедро, и она чуть подвинулась, давя, намекая. Он взял её за талию — узкую, с пирсингом в пупке — и притянул ближе.

— Кира, — сказал он хрипло. — Ты играешь со мной.

— А ты проигрываешь, — прошептала она, наклоняясь к его уху. Её губы коснулись мочки, язык лизнул кожу. — Твой пульс — сто двадцать. Я чувствую.

Она отстранилась, взяла его за руку и положила его ладонь себе на грудь. Ткань была тонкой, почти невесомой. Он сжал — грудь оказалась маленькой, но упругой, с твёрдым соском, который упирался в его ладонь.

— Смелее, — шепнула она.

Он стянул бретельку топа — сначала одну, потом другую. Ткань сползла, и её грудь открылась — бледная, почти светящаяся в синей подсветке, с торчащими сосками цвета спелой вишни. Глеб наклонился, взял один в рот — она выгнулась, застонала, пальцы впились ему в волосы.

— Да… — прошептала она. — Не останавливайся.

Он лизал, покусывал, чувствуя, как её тело дрожит, как она трётся о его член через ткань плавок. Его руки скользнули по её спине, по ягодицам — гладким, круглым, сжатым от напряжения. Он сжал их, раздвинул, и его палец скользнул по промежности, нащупывая влажное пятно на её плавках.

— Глеб, — выдохнула она. — Не там. Не сегодня.

Она отстранилась, тяжело дыша. Её соски блестели от его слюны. Она облизнула губы и посмотрела на него — глаза расширены, зрачки затмили радужку.

— Ты выполнишь условие, — сказала она, вставая. Вода стекала по её телу — по ложбинке между грудями, по животу, по внутренней стороне бедра. — Купишь розу. Красную. Длинную. И принесёшь завтра в бар. Тогда, может быть, я позволю больше.

Она шагнула из джакузи, не вытираясь. Глеб смотрел, как капли стекают по её ягодицам, по задней поверхности бёдер, по щиколоткам. Она накинула халат, обернулась.

— И Глеб… — она улыбнулась, и в улыбке её была обещание и угроза. — Не опаздывай.

Дверь закрылась. Глеб остался сидеть в джакузи, чувствуя, как сильно бьётся сердце, как член пульсирует под водой, требуя разрядки.

«Кира, — подумал он, закрывая глаза. — Ты сведёшь меня с ума. Но игра стоит свеч».

Он вылез из воды, вытерся, оделся. В раздевалке постоял перед зеркалом — красные пятна на груди, след от её ногтей на плече, запах её духов на коже.

«Завтра, — сказал он себе. — Красная роза. И посмотрим, кто кого».

Он вышел в коридор, и тишина обрушилась на него, как холодный душ. Впереди — ночной пирс с Верой.

«Одна. Самая тихая. Но, может быть, самая важная».

Он пошёл к выходу, чувствуя, как внутри всё ещё горит огонь, разожжённый Кирой.

«Ничего, — усмехнулся он про себя. — Пройдёт. Или не пройдёт. Посмотрим».

Ночь, пирс и девушка, которая не просит тепла

Глеб вышел из отеля в половине двенадцатого. Ночь была тёплой, но ветер с моря дул настойчиво, пробираясь под лёгкую ветровку. Он сунул руки в карманы и пошёл к старому пирсу. Не потому, что очень хотел — просто знал, что она там. Всегда там. В любую погоду, в любой час.

Деревянный настил скрипел под ногами. Фонари на пирсе не горели — только луна, тонкий серп, разбрасывала серебро по воде. Вдали, у самого края, сидела фигура — маленькая, съёжившаяся, похожая на комок серой ткани.

Вера.

Он подошёл, сел рядом, оставив полметра. Она не обернулась. Не сказала ни слова. Только чуть повела плечом — то ли здороваясь, то ли просто давая знать, что заметила.

— Привет, — сказал Глеб.

— Здравствуй, — ответила она в воду.

Он достал из рюкзака термос — на этот раз с мятным чаем, сладким, с мёдом. Открутил крышку, налил в пластиковую кружку, протянул ей.

— Держи.

Вера взяла не сразу. Посмотрела на кружку, на него, потом снова на воду.

— Ты всегда носишь с собой чай?

— Не всегда. Но когда иду к тебе — беру.

Она усмехнулась — коротко, без звука — и сделала глоток. Глеб смотрел, как её кадык двигается под тонкой кожей шеи, как тёмная жилка пульсирует у ключицы. Она была в своей обычной толстовке — серой, мешковатой, с длинными рукавами, которые скрывали всё, даже пальцы.

— Сегодня я видела тебя, — сказала она. — Со всеми.

— И как я тебе?

— Уставший. Но счастливый. — Она отставила кружку. — Это странно. Обычно люди, у которых много девушек, несчастны. Или злые. А ты — нет.

— А я не имею. Я просто общаюсь.

— Общается он, — Вера повернулась к нему, и в лунном свете её лицо казалось бледным, почти прозрачным. — Та, с волосами до пояса — она смотрела на тебя как на еду. А ты этого даже не заметил.

— Заметил. — Глеб подвинулся ближе. — Кира — это игра. Мы оба знаем правила.

— А я не умею играть, — сказала Вера. — Я только умею сидеть и ждать. Когда будет больно.

Она потянулась за кружкой, и рукав толстовки сполз, открыв запястье. Белые полоски шрамов — тонкие, как бумага, пересекали кожу. Глеб видел их впервые так близко. Не отвёл взгляд.

— Ты смотришь, — заметила Вера, не пряча руку.

— Смотрю.

— Не боишься?

— Чего? — он взял её за запястье, провёл пальцем по самому старому шраму. Кожа была гладкой, прохладной. Она вздрогнула, но не отдёрнула.

— Что я сумасшедшая, — ответила она. — Что однажды сделаю что-нибудь… при тебе.

— Не сделаешь, — Глеб отпустил её руку. — Потому что теперь я буду приходить с чаем. А когда пьёшь чай, плохие мысли уходят.

Вера не ответила. Она смотрела на него долго, очень долго — так, что Глеб почувствовал себя рентгеновским снимком. Потом она вдруг положила голову ему на плечо.

Это было впервые. Он замер, боясь спугнуть. Её волосы пахли сухой травой и чем-то аптечным — йодом, наверное, или тем антисептиком, которым она обрабатывала царапины. Сквозь ткань толстовки он чувствовал её плечо — острое, худое, и тепло, которого он от неё не ожидал.

— Глеб, — прошептала она в его плечо.

— М?

— Ты не боишься быть рядом с такой, как я?

— Нет, — ответил он. — Ты не страшная. Ты просто устала. Это лечится. Не сразу, но лечится.

— А если нет?

— Если нет — значит, будем сидеть на пирсе. Пить чай. И молчать.

Она подняла голову, и в тусклом свете луны Глеб увидел, что её глаза блестят — влажно, но не от слёз, а от того странного света, который бывает у людей, которые давно не надеялись.

— Ты врёшь, — сказала она.

— Никогда.

— Все врут.

— А я нет. — Он обнял её за плечи — осторожно, боясь сломать. — Давай договоримся: пока я здесь — я буду приходить. Каждый вечер. С чаем. Ты будешь молчать, или говорить, или плакать — как захочешь. А когда уеду — ты вспомнишь, что есть кто-то, кто приходил просто так. Без выгоды. Без просьб.

Вера не ответила. Но она не отстранилась — наоборот, прижалась сильнее, уткнулась носом ему в шею. Её дыхание было тёплым, прерывистым, и Глеб чувствовал, как её губы — холодные, сухие — касаются его ключицы.

— Поцелуй меня, — прошептала она. — Только не в губы. Я не готова.

Он поцеловал её в висок — мягко, почти невесомо. Кожа была солёной на вкус — от морского ветра или от слёз, он не понял.

— Спасибо, — сказала она. — Теперь иди. Мне нужно побыть одной.

Она отстранилась, поправила толстовку, натянула рукава на пальцы. Глеб встал, свернул термос.

— Завтра придёшь? — спросил он.

— Я всегда здесь, — ответила Вера.

Он пошёл по скрипучим доскам, чувствуя её взгляд в спину. На полпути обернулся — она сидела всё так же, обхватив колени, маленькая, серая, почти призрачная.

«Вера, — подумал он. — Самая тяжёлая. Самая важная».

Он вышел на набережную, достал телефон. Половина первого. Завтра в пять утра — рассвет на маяке с Ладой. В восемь — порт с Женей. Потом сап с Дашей. Вечером — волейбол с Полиной, бар с Катей, джакузи с Кирой.

«И Яна, — добавил он мысленно. — Яна — тень за окном. Тоже нужно что-то решать».

Он пошёл в номер, чувствуя, как ноги гудят от долгого дня, как веки тяжелеют.

«Завтра. Всё завтра. А сейчас — спать. И видеть сны о море. О девушках. О розе, которую нужно купить».

Он толкнул дверь гостевого дома, и в темноте коридора ему почудилось чьё-то присутствие. Он остановился, прислушался. Тишина. Только часы тикают на стене.

«Показалось, — подумал он. — Или нет?»

Он зашёл в номер, запер дверь и прислонился к косяку.

«Завтра будет горячо. В прямом и переносном смысле. И я к этому готов».

Он разделся, встал под холодный душ, смывая с себя запах Кириных духов, Веры — лекарств, Лады — ромашки. Вода стекала по лицу, по груди, по животу, и он стоял, закрыв глаза, чувствуя, как уходит напряжение.

Потом лёг в кровать, натянул одеяло до подбородка и посмотрел на потолок.

«Восемь девушек. Восемь миров. И я — в центре каждого. Надо не запутаться».

Он закрыл глаза и провалился в сон — без снов, без мыслей, только море шумело за окном, и где-то далеко чайка кричала, будто прощалась с уходящим днём.

Глава 4. День, когда танец стал медленным

Рассвет, маяк и девочка, которая верит в чудеса

Глеб проснулся без будильника — за десять минут до половины пятого. За окном было ещё темно, только серая полоска на горизонте обещала скорый рассвет. Он умылся холодной водой, натянул лёгкую ветровку, сунул в карман термос с зелёным чаем (жасмин, как просила Лада) и бесшумно вышел из гостевого дома.

Городок спал. Фонари на набережной горели тускло, жёлтым, и в их свете море казалось чёрным, тяжёлым. Глеб шёл быстро, почти бежал — не потому, что опаздывал, а потому что хотел успеть к самому началу, когда небо только начинает светлеть.

Маяк стоял на холме за старым пирсом. Белая башня с красной полосой — днём она выглядела игрушечной, а сейчас, в предрассветных сумерках, казалась древней, почти мистической. Глеб поднялся по выщербленным ступеням и увидел её.

Лада сидела на парапете смотровой площадки, свесив ноги вниз. Волосы цвета льна развевались по ветру, хотя ветра почти не было — просто утренняя зябкость. Она была в том же белом платье, что вчера, только сверху накинула джинсовую куртку, слишком большую для её узких плеч.

— Ты пришёл, — сказала она, не оборачиваясь.

— Обещал же, — Глеб сел рядом, положил термос между ними. — Не замёрзла?

— Немного. — Она повернулась, и в тусклом свете её глаза казались почти чёрными. — Но я люблю это время. Когда никто не видит, как мир просыпается.

Он открутил крышку термоса, налил чай в пластиковую кружку. Пар пошёл вверх, смешиваясь с утренним туманом. Лада взяла кружку обеими руками, прижала к губам, и он увидел, как её длинные пальцы согреваются о горячий пластик.

— Я вчера не спала, — сказала она. — Всё думала о тебе.

— И что надумала?

— Что ты — не такой, как другие. — Она сделала глоток. — Ты не обещаешь, не врёшь, не пытаешься казаться лучше. Ты просто… есть. И мне этого достаточно.

Глеб помолчал, глядя, как небо на востоке начинает розоветь.

— Лада, я должен сказать тебе одну вещь. — Он повернулся к ней. — Я не ищу любви. Не ищу отношений, в которых надо принадлежать кому-то одному. Мне хорошо с тобой — здесь, сейчас. Но если ты ждёшь, что я останусь навсегда или что ты будешь единственной — я не смогу этого дать.

Она слушала, не отводя взгляда. Ветер шевелил её волосы, и одна прядь упала на лицо, прилипла к губам.

— Я знаю, — сказала она тихо. — Я видела тебя с другими. С той, что продаёт мороженое. С девушкой в очках. — Она помолчала. — Но ты приходишь ко мне. Ты слушаешь мои стихи. Ты приносишь чай. Этого достаточно. Пока.

— А когда не будет достаточно?

— Тогда я скажу. — Она улыбнулась — грустно, но без горечи. — А ты уйдёшь. И я останусь здесь, на маяке, и буду ждать рассвет одна. Как раньше.

Глеб взял её за руку — холодную, тонкую, с длинными пальцами. Поднёс к губам, поцеловал костяшки.

— Ты удивительная, — сказал он. — Ты знаешь это?

— Знаю, — она чуть сжала его пальцы. — Поэтому и жду чуда. Даже если его не будет.

Небо светлело. Розовая полоса на горизонте становилась шире, и вскоре край солнца показался из воды — яркий, оранжевый, живой. Лада вздохнула, отставила кружку и положила голову ему на плечо.

— Смотри, — прошептала она. — Это мой любимый момент. Когда солнце касается воды и всё становится новым.

Глеб обнял её за плечи, чувствуя, как её тело — хрупкое, с острыми ключицами — прижимается к нему. Она пахла ромашкой и утренним туманом, и её дыхание было тёплым, прерывистым.

— Лада, — сказал он.

— М?

Он наклонился и поцеловал её — медленно, почти невесомо. Её губы были холодными, пахли мятой и чаем, и она отвечала робко, но искренне. Он провёл рукой по её спине, чувствуя под курткой тонкие лопатки, позвоночник, а ниже — изгиб талии, который сужался и снова расширялся к бёдрам.

Она вздохнула, отстранилась. Глаза блестели.

— Ты умеешь целоваться, — сказала она почти шёпотом.

— Ты тоже, — ответил Глеб. — Теперь твоя очередь.

Она улыбнулась — впервые так широко, без грусти — и сама потянулась к его губам. Поцелуй был долгим, влажным, с лёгким прикусом нижней губы. Глеб чувствовал, как её язык касается его языка, как её дыхание учащается, как пальцы вцепляются в его ветровку.

Но когда его ладонь скользнула ниже, к её бедру, она мягко остановила его.

— Не сегодня, — прошептала она, не открывая глаз. — Я ещё не готова. Но скоро.

— Я подожду, — сказал он, и это была правда.

Солнце уже поднялось над водой, заливая маяк золотым светом. Лада отстранилась, поправила куртку, провела рукой по волосам.

— Спасибо тебе, — сказала она. — За то, что пришёл. За то, что не врёшь. За то, что есть.

— Спасибо тебе, — ответил Глеб. — За стихи. За рассвет. За то, что веришь в чудеса.

Она встала, отряхнула платье. Глеб поднялся следом.

— Ты сейчас куда? — спросила она.

— В порт. Помогать одной девушке измерять шум.

— Очкастой?

— Да. — Он улыбнулся. — Она тоже особенная.

— Они все особенные, — сказала Лада. — Поэтому ты и не можешь выбрать.

Она поцеловала его в щёку — быстро, сухими губами — и пошла к лестнице, ведущей вниз.

— Завтра? — крикнул Глеб.

— Завтра — новый рассвет, — ответила она, не оборачиваясь. — Приходи.

И скрылась за поворотом.

Глеб остался стоять на смотровой площадке, глядя на море. Пахло йодом, водорослями и её ромашкой. На губах остался привкус её поцелуя — сладковатый, чуть горьковатый.

«Лада, — подумал он. — Самая нежная. Самая ранимая. Я не сделаю тебе больно. Обещаю».

Он допил остывший чай, свернул термос и пошёл в порт, к Жене.

«Время — 7:30. Успею».

Солнце поднималось выше, и день обещал быть жарким.

Порт, приборы и девушка, которая не верит в случайности

Глеб спустился к порту без четверти восемь. Утреннее солнце уже поднялось над крышами, но воздух ещё хранил ночную прохладу. Пахло рыбой, соляркой и ржавым железом. Чайки сидели на фонарных столбах и наблюдали за ним жёлтыми глазами.

Он увидел Женю сразу — она стояла у самого края пирса, склонившись над треногой с датчиком. На ней были те же короткие шорты и лёгкая блузка, которая на свету казалась почти прозрачной. Волосы стянуты в низкий хвост, очки в тонкой оправе блестели на солнце.

— Ты не опоздал, — сказала она, даже не обернувшись. — Это уже прогресс.

— Я тренируюсь, — ответил Глеб, подходя. — Кофе принёс. Чёрный, без сахара.

Она взяла термос, открутила крышку, понюхала. Кивнула. Сделала глоток.

— Терпимо. — Вернула термос. — Держи. Сегодня будем измерять уровень шума от проходящих судов. Тебе — записывать. Мне — настраивать.

— А я думал, я нужен для моральной поддержки.

— Моральная поддержка не выражается в децибелах, — она нагнулась над прибором, и блузка оттопырилась, открыв вид на её грудь — маленькую, аккуратную, без лифчика. Соски снова торчали — то ли от утренней прохлады, то ли просто так.

Глеб перевёл взгляд на блокнот.

— Записывай: время 7:52, температура воздуха 18.3, влажность 62 процента. — Она выпрямилась. — Потом каждые пять минут — новые показатели. Понял?

— Так точно.

Она нахмурилась, но ничего не сказала.

Прошло около часа. Глеб аккуратно записывал цифры, иногда поглядывая на горизонт, где маячили силуэты рыбацких лодок. Женя работала молча, только изредка бросала короткие команды: «Запиши», «Подвинь треногу», «Не дыши над микрофоном».

В какой-то момент она отодвинулась от прибора, потянулась и поморщилась.

— Спина затекла, — сказала она недовольно. — Помоги снять датчик.

Она повернулась к нему спиной и подняла блузку — до середины лопаток. Глеб увидел её голую спину — бледную, с выступающими позвонками, с тонкими лопатками. Кожа была гладкой, почти светящейся в утреннем свете.

— Застёжка сбоку, — сказала она, не оборачиваясь.

Он нашёл пластиковую клипсу на поясе шорт, расстегнул. Пальцы задержались на её коже — прохладной, чуть влажной от росы. Женя не шелохнулась.

— Долго? — спросила она.

— Снимаю, — он отцепил датчик, и блузка упала на место. Но он успел заметить изгиб её талии, переход к пояснице, и то, как шорты сидели на ягодицах — плотно, обтягивая.

Женя повернулась, забрала датчик, даже не взглянув на него.

— Спасибо. — Сухо, без интонаций.

Глеб сел на парапет, сделал глоток кофе (остыл уже). Женя пристроилась рядом, вытянув длинные ноги. Босые ступни болтались в воздухе, пальцы с идеальным педикюром.

— Жень, — сказал он.

— Что?

— Можно тебя спросить?

— Ты уже спросил. Но продолжай.

Он усмехнулся.

— Почему ты всё измеряешь? Пульс, температуру, децибелы. Разве нельзя просто… чувствовать?

Она повернула к нему голову, и очки блеснули.

— Чувства обманчивы. Цифры — нет.

— А счастье можно измерить?

— Шкала удовлетворённости жизнью существует. От 1 до 10. Но это субъективно, поэтому не наука.

— А где ты на этой шкале?

Она задумалась. Глеб смотрел на её профиль — прямой нос, тонкие губы, напряжение в скулах.

— Шесть, — сказала она наконец. — Иногда семь.

— А сейчас?

Она помолчала.

— Семь. — И добавила быстро: — Потому что я хорошо выспалась и погода ясная. Не потому что ты здесь.

— Я и не думал, — он улыбнулся. — А если я скажу, что мне с тобой — восемь?

— Это иррационально.

— Может быть. — Он отставил термос. — Но приятно.

Она посмотрела на него долгим взглядом — изучающим, как на новый прибор.

— Глеб, — сказала она.

— М?

— Я не умею на это отвечать. Ты говоришь вещи, которые не поддаются анализу. Это… сбивает с толку.

— Это называется «быть живым».

— Живым быть неэффективно. Слишком много переменных.

— Но интересно, — он тронул её за руку — чуть выше запястья, где кожа была самой тонкой и виднелись голубые жилки. — Жень, ты когда-нибудь делала что-то просто потому, что хотелось? Не потому, что нужно, полезно или рационально.

Она не отдёрнула руку. Подумала.

— Покупала шоколад ночью. В автомате. Он был дорогой и невкусный. Но мне хотелось.

— И как?

— Было приятно. И стыдно. — Она чуть повернула кисть, и его пальцы скользнули выше, к локтю. — Ты сейчас делаешь это специально?

— Что?

— Прикасаешься. Чтобы проверить мою реакцию.

— Нет, — честно ответил Глеб. — Мне просто нравится, как пахнет твоя кожа. Корицей и чистотой.

Она не улыбнулась, но уголки её губ чуть дрогнули.

— Ты странный, — сказала она. — Я уже говорила.

— Говорила. Но повторяешь с завидной регулярностью.

Она убрала руку, встала, поправила блузку.

— Завтра в это же время. Другое место. Я скажу. — Она взяла термос, отпила последний глоток. — И Глеб…

— Да?

— Спасибо за шоколад. Даже если его не было.

Она повернулась и пошла к выходу из порта — быстрым, деловым шагом. Глеб смотрел ей вслед, на то, как перекатываются мышцы на её ногах, как блестят на солнце её босые пятки.

«Семь, — подумал он. — А у меня — девять. Хотя я не измеряю».

Он допил остывший кофе, сунул термос в рюкзак и пошёл к пляжу, где его ждала Даша.

«Сап-прогулка. Вода. И её улыбка. Это тоже будет девять».

На часах было 9:45. Он успевал.

Сап, вода и девушка, которая боится привыкнуть

Глеб вышел на пляж ровно в десять. Солнце уже поднялось высоко, песок прогрелся, и воздух пах солью и нагретой смолой от деревянных шезлонгов. У проката сапов стояла Даша — в шортах поверх купальника (цельного, тёмно-синего, с вырезом на спине) и лёгкой белой рубашке, накинутой поверх. Волосы распущены, ветер треплет их, и она то и дело убирает пряди за уши.

— Ты пришёл, — сказала она, улыбнувшись. — А я думала, ты передумаешь.

— Не дождёшься, — Глеб подошёл, чмокнул её в щёку — быстро, по-дружески, но губы задержались на секунду дольше, чем надо. Даша покраснела.

— Смотри, — она кивнула на два жёлтых сапа, лежащих на песке. — Я взяла на полчаса. Покажешь, на что способен.