Отпуск Глеба

— Все понемногу. — Глеб улыбнулся. — Я собираю комплименты.

Катя убрала руку и допила виски. Встала, поправила платье.

— Мне пора, — сказала она. — Завтра рано вставать.

— Поздно ложиться?

— Всегда. — Она взяла сумочку со стула. — Спасибо за компанию, Глеб. Ты не так скучен, как я думала.

— А я и не скучен. Я просто не тороплюсь.

Она остановилась на полпути к двери, обернулась.

— Приходи завтра. В это же время. Я подумаю, может быть, угощу тебя ужином.

— А сегодня?

— Сегодня — ты не дорос. — Она улыбнулась — холодно, но в глазах мелькнуло что-то живое. — Спокойной ночи.

И вышла, оставив за собой шлейф дорогих духов и невысказанных обещаний.

Глеб остался сидеть, глядя на её пустой бокал, на котором алел след её помады. «Не дорос. Ха. Интересно, сколько нужно расти? И главное — куда?»

Он допил виски, расплатился — Катя не оставила денег, и он решил, что заплатит за обоих. Не из галантности, а потому что ему было приятно.

На часах — без пятнадцати десять. До встречи с Женей — сорок пять минут.

«Успею. Даже успею зайти к себе, переодеться и взять термос с зелёным чаем. Обещал же».

Он вышел на набережную. Ночной воздух был прохладным, пахло йодом и мокрым песком. Где-то вдалеке играла музыка, смеялись люди. А он шёл один, улыбаясь своим мыслям.

«Катя — загадка. Замок, к которому не подобрал ключ. Но мне и не надо открывать. Иногда приятно просто стоять у двери и слушать, как за ней дышат».

Он свернул к гостевому дому, чувствуя, как ветер холодит щёки. Внутри росло спокойное, уверенное чувство: он на своём месте. В своём времени. В своей волне.

И это было лучше любого секса.

Ночь, пирс и девушка, которая не просит помощи

Глеб успел забежать в номер, налить в термос зелёного чая с жасмином (как просила Женя) и накинуть лёгкую ветровку — ветер с моря к ночи становился настойчивым. Он уже собрался выходить, когда вспомнил: в плане была не только обсерватория. Был ещё старый пирс. И Вера.

«Успею. Сначала Вера, потом Женя. Или наоборот?»— он взвесил на ладони термос. Чай горячий. Вера, скорее всего, на месте. Обсерватория — ровно в десять.

Он решил: сначала пирс. На пять минут. Просто проверить, там ли она.

Ночная набережная жила своей, приглушённой жизнью. Парочки на скамейках, мужчина с собакой, подростки с гитарой. Фонари горели через один, и длинные тени ложились на брусчатку. Пахло жареными семечками и морем — усталым, приливным.

Глеб свернул на деревянный настил. Доски скрипели под ногами, перила были влажными от росы. Справа чернела вода, слева — тёмные силуэты рыбацких лодок. Тишина, только прибой далеко внизу.

Она сидела на том же месте — на бетонном парапете в конце пирса. Обхватив колени длинными бледными руками. Всё тот же серый мешковатый свитер — хотя ночь была тёплой, даже душной. Волосы русые, тусклые, падают на лицо.

Глеб остановился в метре, не окликая. Просто стоял, глядя, как ветер шевелит её пряди. Чайка прошла над головой, каркнула — она не вздрогнула.

— Пришёл, — сказала она, не оборачиваясь. Не вопрос, а констатация.

— Пришёл, — подтвердил Глеб. — Можно сесть?

— И так сидишь.

Он сел рядом, положил термос между ними. Достал из кармана две пластиковые крышки — где-то прихватил в номере. Открутил крышку термоса, разлил чай.

— Держи, — протянул ей одну. — Зелёный. С жасмином.

Вера посмотрела на чай, потом на него. В темноте её глаза казались чёрными, бездонными.

— Зачем? — спросила она.

— Ты вчера пила. Сегодня, значит, тоже будешь.

Она взяла крышку, поднесла к губам. Отпила маленький глоток, не отрывая от него взгляда.

— Ты странный, — сказала она. — Я уже говорила.

— Ты тоже. — Глеб отпил свой чай. — Мы квиты.

Они сидели молча. Вода внизу плескалась о сваи — ритмично, как колыбельная. Пахло водорослями, солью, а от Веры — чем-то кислым, то ли лекарствами, то ли просто бессонницей.

— Почему ты приходишь? — спросила она вдруг. — Я же ничего тебе не даю. Не улыбаюсь, не флиртую, не обещаю.

— А я ничего не прошу, — ответил Глеб. — Просто рядом.

— Это бессмысленно.

— Может быть. Но мне не трудно. А тебе, может, не так одиноко.

Она замолчала. Долго. Так долго, что Глеб подумал: не обиделась ли? Но она не ушла. Сидела, сжимая в пальцах горячую крышку, и смотрела на воду.

— Глеб, — позвала она через несколько минут.

— М?

— Ты веришь в то, что можно утонуть, не заходя в воду?

Он подумал.

— Верю. Иногда жизнь топит раньше, чем мы успеваем доплыть.

Она повернулась к нему. В лунном свете её лицо казалось бледным, почти прозрачным, как фарфор.

— А ты тонул?

— Нет. Но был близко. — Он не стал уточнять. Не время. — А ты?

Она не ответила. Вместо этого поставила крышку на бетон, достала из кармана свитера маленький клочок бумаги — сложенный вчетверо, потёртый по краям.

— Держи, — сказала она, протягивая ему. — Не смотри сейчас. Посмотришь потом.

Глеб взял бумажку, сунул в карман рубашки, не разворачивая.

— Можно? — спросил он.

— Скажешь «спасибо» — утону, — ответила Вера и вдруг — впервые — чуть улыбнулась. Криво, горько, но всё-таки улыбнулась.

— Не скажу, — пообещал Глеб. — Просто побуду рядом.

Она кивнула, и они снова замолчали. Термос почти опустел, чай остыл. Вода шумела, где-то далеко залаяла собака.

— Мне пора, — сказал Глеб через некоторое время. — У меня ещё обсерватория.

— С девушкой, которая не улыбается? — Вера посмотрела на него с неожиданной иронией. — Я её видела. Умная. Холодная.

— Она не холодная. Она просто другая.

— Они все другие, — ответила Вера. — А ты — один. И это, наверное, хорошо.

Глеб встал, свернул термос, убрал в рюкзак.

— Завтра придёшь? — спросила она не глядя.

— Если ты будешь здесь.

— Я всегда здесь.

Он хотел сказать что-то ещё — что-то тёплое, ободряющее, но понял, что слова здесь лишние. Вместо этого он протянул руку и коснулся её плеча — легонько, на секунду. Она не отдёрнулась.

— Пока, Вера.

— Пока, Глеб.

Он пошёл обратно по скрипучим доскам, чувствуя спиной её взгляд. На полпути обернулся — она сидела всё так же, обхватив колени, и смотрела на воду. Маленькая, одинокая, почти призрачная.

«Что же с тобой случилось, Вера? И почему я не могу тебя оставить?»

Он вышел на набережную, достал из кармана сложенный клочок бумаги. Развернул. Рисунок — простой карандаш, без цвета. Маяк. Море. И маленькая фигурка человека, стоящего на пирсе.

Не Глеб. Не она. Просто человек.

Но почему-то от этого рисунка стало тепло.

Он спрятал бумажку обратно, посмотрел на часы. 21:55. До обсерватории — пятнадцать минут быстрым шагом.

«Успею. И чай ещё есть. Для другой».

Он ускорился, чувствуя, как ночной ветер холодит лицо, как городок затихает за спиной, как внутри — в груди — разрастается тихая, тёплая уверенность.

«Каждый отказ — это не потеря. Это просто другой маршрут. И я иду по нему с интересом».

Впереди горел свет — на холме за маяком. Обсерватория. И девушка, которая измеряет звёзды.

Глеб улыбнулся и пошёл быстрее.

Чай, блокнот и тень за окном

Обсерватория оказалась старой, почти заброшенной — купол не открывался уже лет десять, но Женя договорилась с местным сторожем, и тот пустил их на смотровую площадку. Вместо телескопа — бинокль, вместо звёздной карты — планшет с приложением.

Они просидели там больше часа. Женя показывала ему созвездия — сухо, по делу, без поэтических отступлений. «Это Денеб. Это Вега. Это Альтаир. Летний треугольник. Запомни, не перепутай». Глеб не запоминал, он просто смотрел и слушал её голос — ровный, успокаивающий, как морской прибой.

Чай они допили. Женя съела принесённое Глебом печенье (три штуки, без спроса, но он не возражал), и когда начала зевать — сначала прикрывая рот ладонью, а потом уже не стесняясь, — он сказал: «Пойдём, тебе завтра рано вставать».

— Я не высыпаюсь, — ответила она. — Это неэффективно.

— А ты попробуй лечь пораньше, — посоветовал Глеб. — Хотя бы раз в неделю.

— Это нерационально. Мне нужно обработать данные.

Он проводил её до хостела (не предлагая зайти, не настаивая). У двери она вдруг остановилась, повернулась и сказала:

— Ты не раздражаешь. Это комплимент. — И ушла, не попрощавшись.

Глеб постоял, глядя ей вслед, и пошёл к себе.

---

Гостевой дом спал. В коридоре горела только дежурная лампочка — тусклая, жёлтая. Глеб прошёл в номер, не зажигая свет, и сел на кровать, чувствуя, как ноги гудят от долгой ходьбы.

Он стянул сандалии, потом рубашку, потом шорты. Встал, подошёл к окну. Ночь была звёздной, луна — тонким серпом — висела низко над морем. Пахло йодом, влажным деревом и — чуть-чуть — его собственным телом, уставшим и счастливым.

«Хороший день, — подумал он, глядя на чёрную воду. — Семь встреч, семь отказов, семь разных настроений. И ни одной потери».

Он принял душ — тёплый, почти горячий. Вода стекала по лицу, по плечам, по спине, смывая соль, песок, чужие запахи. Кожа горела, а потом, когда он вылез и вытерся, — благодарно остыла.

Крем после загара — с алоэ и пантенолом — лёг на плечи прохладой. Глеб втирал его медленно, чувствуя, как мышцы расслабляются под пальцами. Потом — чистая футболка, льняные штаны.

Он сел на пол, скрестив ноги, и закрыл глаза.

Медитация. Двадцать минут.

Вдох — четыре. Задержка — два. Выдох — шесть.

Мысли лезли: Даша, её тёплая ладонь и поцелуй в щёку. Полина — злая, но такая живая. Женя с её холодным умом и неожиданным печеньем. Лада — её стихи, её поцелуй, пахнущий морем. Кира — зелёные глаза и пальцы, скользящие по его плечу. Катя — виски и холодный расчёт. Вера — рисунок в кармане и её «я всегда здесь».

Глеб отпускал каждую картинку, как воздушный шарик. Не прогонял, не держал — просто смотрел, как она улетает в небо.

Когда таймер пиликнул, он открыл глаза. В комнате стало темнее — луна ушла за облако.

Он поднялся, заварил мятный чай, сел к окну, поджав ноги. В кружке отражался тусклый свет — золотой, уютный. Глеб пил маленькими глотками, слушая, как море дышит.

Потом взял блокнот.

«День 2.

Даша — бухта, песок, поцелуй. Отказ — но тёплый. Завтра сап и ужин. Посмотрим.

Полина — волейбол, злость, но внутри интерес. Её пальцы на моей пояснице. Она краснеет, когда думает, что я не вижу.

Женя — библиотека, замеры, обсерватория. Сухая, но не сухая. Подарила «не раздражаешь». Это у неё высшая похвала.

Лада — пирс, стихи, светящаяся вода. Поцелуй — нежный, как вздох. Рассвет на маяке — завтра.

Кира — джакузи, игра, номер на салфетке. Сказала «попотей». Я вспотею. Интересно, какова ставка.

Катя — бар, виски, холод. «Не дорос». Но не ушла сразу. Значит, есть шанс.

Вера — пирс, молчание, рисунок. Чай выпила. Сказала «приходи». Приду.

Завтра — сап с Дашей, рассвет с Ладой, может быть, волейбол с Полиной, вечер с Женей? И Кира с Катей — после заката.

Я устал? Нет. Я живу. И мне нравится.»

Он закрыл блокнот, отставил кружку. Потянулся, хрустнув шеей. Пора спать.

Он уже лёг, натянул одеяло до пояса, когда услышал — за окном.

Шаги.

Медленные, крадущиеся, по гравию. Кто-то шёл вдоль стены гостевого дома. Остановился. Замер.

Глеб приподнялся на локте, глядя в темноту. Сквозь неплотно задёрнутую штору пробивался лунный свет — узкая полоса на полу.

Фигура. Высокая, тощая. Женская.

Стояла и смотрела в его окно. Лица не разобрать — только силуэт.

«Вера? — подумал он. — Нет, у Веры другие плечи, сутулые».

— Кто здесь? — спросил Глеб негромко.

Тишина. Потом — шорох, и фигура исчезла.

Он подождал минуту, другую. Ничего.

Лёг обратно, глядя в потолок.

«Показалось? Или кто-то из девушек? Кира — решила проверить, сплю ли? Катя? Но у Кати другие повадки — она не крадётся».

Он не знал. И это было одновременно тревожно и… интригующе.

«Завтра, — подумал он, закрывая глаза. — Завтра разберусь. А сейчас — спать».

Море шумело. Чайки молчали. Глеб провалился в сон, и ему снились светящиеся огоньки, чей-то шёпот и чьи-то руки, тянущиеся к нему из темноты.

Глава 3. День, когда заискрило

Утро, зеркало и одна непрошенная гостья

Глеб открыл глаза за секунду до того, как за окном проснулись чайки. Серая пелена сна схлынула, оставив после себя лёгкое, приятное томление внизу живота. Он лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как кровь шумно бежит по телу, как член упирается в тонкую ткань домашних штанов — упругий, горячий, требовательный.

«Доброе утро, — подумал он, усмехаясь сам себе. — Тоже рад тебя видеть».

Он потянулся, хрустнув позвонками, и сел на кровати. Сонная гравитация отпускала медленно. Сквозь неплотно задёрнутую штору пробивался солнечный луч — тёплый, янтарный, он лёг на его босые ступни.

Глеб встал и, не торопясь, прошёл босиком по прохладному полу к окну. Вдохнул. Море пахло йодом, водорослями и — чуть-чуть — утренним туманом, который уже таял на глазах. Внизу, у кафе «У мечты», Даша раскладывала стулья. Он видел её со спины: русые волосы в небрежном хвосте, светлая футболка, обтягивающая лопатки, короткие шорты, открывающие колени. Она подняла голову, будто почувствовала его взгляд, но Глеб уже отошёл от окна.

«Не сейчас. Сначала я. Потом все остальные».

В ванной он набрал стакан тёплой воды, бросил туда дольку лимона (лежала наготове с вечера на блюдце), сделал глоток. Кислый, бодрящий удар по нёбу — и сон отступил окончательно.

Он разделся перед зеркалом. Обычное утреннее дело, но сегодня почему-то задержался взглядом. Широкие плечи, жилистые предплечья, плоский живот с едва намеченными кубиками. Кожа уже чуть смуглее, чем три дня назад, и на ней — вчерашняя царапина от Кириных ногтей (когда она в джакузи случайно — или нет? — провела рукой по его спине). Утром царапина выглядела ярче, но Глебу нравилось. «Сувенир. И напоминание, что я живой».

Он наклонился, коснулся пальцами пола — потянул спину, потом бока, потом бёдра. Тело слушалось легко, с той приятной податливостью, которая бывает после хорошего сна. Планка — полторы минуты, мышцы пресса заныли, но не взбунтовались. Отжимания — двадцать раз, ровно, смотря в своё отражение. На последнем выдохе он замер на выпрямленных руках и заметил, как напряглись бицепсы, как вздулись вены на кистях.

«Неплохо. Даже очень. Для отпуска — зачёт».

Контрастный душ. Минута тёплой — вода стекала по шее, по груди, по животу, по внутренней стороне бёдер, смывая остатки сна. Потом — холодной. Кожа покрылась мурашками, член сжался, но через несколько секунд расслабился, и по телу разлилась та особенная бодрость, которую не даёт ни один кофе.

Он вытерся махровым полотенцем — мягким, пахнущим кондиционером. Потом нанёс крем после загара (алоэ, пантенол, лёгкий запах огурца) на плечи, на руки, на грудь. Крем впитывался быстро, оставляя кожу гладкой и чуть прохладной. Глеб провёл ладонями по своим плечам, по ключицам, по животу — просто потому, что это было приятно.

«Каждый день я трачу на себя полчаса. И это не эгоизм. Это уважение. К себе. И к тем, кому я потом буду нравиться».

Он надел чистые льняные шорты (бежевые, с завязками), свежую футболку (белую, мягкую, почти просвечивающую на свету). Сандалии на босу ногу. Очки-полярики в карман. Лёгкий парфюм — цитрус и кедр, один пшик на запястья, второй — на шею.

Перед выходом он обернулся, чтобы проверить, всё ли выключил, и заметил на подушке что-то тёмное. Маленькое, чёрное.

Заколка-череп.

Та самая, которую Яна оставила на скамейке у храма в первый день. Он был уверен, что потерял её или выбросил. Но она лежала здесь — на его подушке, на белой наволочке, как знак, как предупреждение.

Глеб взял заколку, повертел в пальцах. Пластик, дешёвый, с потёртостями. Челюсти черепа размыкались — она могла крепиться к волосам. От неё пахло — чуть-чуть, едва уловимо — клубникой. Её духами.

«Яна. Ты была здесь ночью».

Он не испугался. Скорее — насторожился. И, сам не зная зачем, не выбросил заколку, а сунул в ящик тумбочки. «Потом разберусь».

На часах было 7:15. До встречи с Дашей в кафе — час. До волейбола — два. До остальных — целый день.

Глеб вышел на балкон, подставил лицо солнцу и улыбнулся.

«Сегодня будет горячо. В прямом и переносном смысле. И я к этому готов».

Он спустился по лестнице, чувствуя, как дерево ступеней греется под ногами, как ветер доносит запах кофе и жареного теста.

«Пора. Даша уже ждёт. Или не ждёт. Но я приду — и это будет началом».

Он толкнул дверь кафе, и колокольчик звякнул — весело, по-утреннему, как будто радуясь новому дню.

Даша подняла голову из-за стойки, и на её лице расцвела та самая улыбка, ради которой хотелось просыпаться в шесть утра.

— Ты? — спросила она без удивления.

— Я, — ответил Глеб и сел за свой столик у окна. — Соскучился.

— По мороженому?

— По тебе, — честно сказал он. — Мороженое — потом.

Она засмеялась, и в этом смехе, звонком и лёгком, Глебу почудилось что-то ещё — робкое, почти обещающее.

«А день только начинается».

Кафе, ваниль и разговор на двоих

Даша вышла из-за стойки с двумя чашками кофе — чёрным для него, с молоком для себя. Поставила на столик, села напротив, поджав под себя ногу. От неё пахло ванилью и мылом — тем особенным запахом, который бывает у людей, которые только что открыли кафе и ещё не успели пропахнуть жареным маслом.

— Ты рано, — сказала она, делая глоток. — Я думала, ты спишь до обеда, как все туристы.

— Я не турист. Я отдыхающий.

— Это одно и то же.

— Нет. Туристы спят до обеда. А отдыхающие встают в шесть, бегают по набережной и едят мороженое на завтрак.

Она усмехнулась, и Глеб заметил, как при этом движении дрогнула ямочка на её щеке — та самая, которая появлялась только тогда, когда она улыбалась по-настоящему.

— Ты вчера сказал, что умеешь готовить, — напомнила Даша. — Это был флирт или правда?

— Правда. Я даже могу приготовить не только яичницу. Например, пасту с креветками. Или ризотто. Или запечь рыбу в фольге.

— Ого, — она приподняла бровь. — А тесто раскатывать умеешь?

— А ты проверь, — Глеб откинулся на спинку стула, глядя на неё в упор. — Завтра. Сап, потом ужин. Я готовлю, ты моешь посуду.

Даша задумалась, накручивая на палец прядь волос. Хвост сегодня был ниже обычного, и несколько непослушных прядок выбились, падая на лицо. Она сдула их — и губы её при этом сложились трубочкой, розовые, чуть блестящие от бальзама.

— А что за сап? Ты умеешь на нём стоять?

— Научусь. Или упаду. В любом случае будет весело.

Она засмеялась — звонко, запрокинув голову, и Глеб увидел, как футболка натянулась на её груди. Ткань была тонкой, почти просвечивающей, и под ней угадывался твёрдый, круглый контур. Когда она выдохнула, соски обозначились отчётливее — два маленьких бугорка, вставших от утренней прохлады или от его взгляда.

Даша перехватила его взгляд, но не отвела глаз. Только улыбнулась чуть медленнее, чуть теплее, и поправила вырез футболки — не закрывая, а скорее подчёркивая.

— Глеб, — сказала она негромко. — Я хочу спросить.

— Спрашивай.

— Ты… ты встречаешься с кем-то? В смысле, серьёзно?

Он сделал глоток кофе, чувствуя, как горькое тепло растекается по горлу.

— Нет. Я ни с кем не встречаюсь. Я отдыхаю.

— Это не ответ.

— Это ответ, — он поставил чашку. — Я не ищу отношений. И не обещаю того, чего не могу дать. Но я честен. Если мне хорошо с человеком — я рядом. Без обязательств, без претензий. Мне нравится с тобой. Ты красивая, умная, смешная. И я хочу быть с тобой ближе. Но если для тебя это проблема — скажи. Я пойму.

Даша молчала. Глядя в сторону, на море, на чаек, на пару, которая держалась за руки у перил. Потом повернулась к нему.

— Ты странный, — сказала она. — Обычно парни сразу клянутся в любви, чтобы затащить в постель. А ты говоришь правду. И это… это даже хуже. Потому что тебе веришь.

— Так поверь, — Глеб накрыл её ладонь своей. Её пальцы были тёплыми, чуть влажными от кофейной кружки. Она не отняла.

— Я подумаю, — сказала Даша. — Завтра покатаемся. Посмотрим. — Она встала, забирая чашки. — А сейчас мне работать. Не мешай, отдыхающий.

Она уже почти ушла к стойке, но на полпути обернулась.

— Глеб.

— М?

— Я рада, что ты пришёл сегодня. — Она поправила хвост, и в этом движении было что-то девичье, почти робкое. — До завтра.

Она протянула руку, чтобы взять сдачу с соседнего столика, и Глеб заметил, как при этом напряглись мышцы на её предплечье, как блеснула кожа в свете утреннего солнца. И снова — запах ванили, такой густой, что кружилась голова.

Он допил кофе, оставил на столе купюру (с запасом — на чай, просто так) и вышел на улицу. Колокольчик звякнул, и Глеб поймал себя на том, что улыбается.

«Даша — да. Кира — вечером. Но сначала — Полина и её волейбол. И эти короткие шорты».

Он сунул руки в карманы и пошёл вдоль набережной, чувствуя, как ветер холодит лицо, как солнце уже начинает припекать плечи.

«Хороший день. И он только начинается».

Волейбол, песок и девушка, которая кусается

Глеб подошёл к площадке, когда солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы песок начал нагреваться. На деревянных скамейках сидели редкие зрители — мама с ребёнком, старик с газетой, компания подростков. В воздухе пахло разогретой смолой, потом и чем-то сладким — девушка рядом жевала арбузную жвачку.

Полина уже была на площадке. Одна. Разминалась, делая выпады. Короткие шорты цвета хаки врезались в ягодицы — круглые, твёрдые, обтянутые тканью, которая при каждом движении натягивалась до предела. Глеб заметил, как напряглись мышцы на её бёдрах, как блеснула смуглая кожа в свете солнца. Хвост мотался из стороны в сторону, открывая шею — сильную, с двумя тонкими жилками, пульсировавшими в такт дыханию.

— Пришёл, — сказала она, не оборачиваясь. Без вопроса.

— Пришёл, — подтвердил Глеб, скидывая сандалии. Песок был тёплым, почти горячим — он зарыл пальцы ног, чувствуя, как мелкие зёрна царапают кожу.

Он оглядел площадку. Полина была в топе-алкоголичке — коротком, облегающем, из-под которого выглядывала полоска плоского живота с обозначенными кубиками. Грудь под тканью была небольшой, но упругой, и когда она подпрыгивала, разминаясь, он заметил, как её соски чуть обозначились — от ветра, от адреналина, от его присутствия.

— Без команды? — спросил он. — Опять будешь меня уничтожать?

— А ты боишься? — она резко повернулась. Серые глаза блестели, на верхней губе выступили капельки пота. Она прикусила нижнюю губу — нервно, по-звериному, и Глеб почувствовал, как внутри что-то ёкнуло.

— Не боюсь. Просто предупреждаю: сегодня я выспался.

— Посмотрим.

Она взяла мяч, подбросила. Прыжок — и удар вышел сильным, мяч просвистел в сантиметре от его плеча. Глеб не шелохнулся.

— Промах, — сказал он.

— Пристреливалась.

— Тогда давай по-честному. В паре. Ты и я против тех, кто придёт.

Полина остановилась, уперев руки в бока. Потом кивнула в сторону парня в синих шортах и рыжей девчонки, которые как раз вышли на песок.

— Вы двое, — крикнула она. — Играем? Мы с ним против вас. Без обид.

Парень кивнул, рыжая пожала плечами. Начали быстро — без разминки, без правил. Глеб чувствовал, как песок набивается в сандалии (надо было снять их совсем), как солнце печёт макушку, как адреналин разгоняет кровь. Полина играла агрессивно, кричала: «Моя!», «Короче!», «Не спи!». Но когда он отбивал мяч, она иногда кивала — едва заметно, одними бровями.