Отпуск Глеба

В перерыве, когда счёт стал 10:8 в их пользу, она подошла ближе.

— Ты не так плох, — бросила не глядя.

— Это комплимент?

— Это констатация. — Она протянула ему бутылку с водой. Он взял, пил из горлышка, чувствуя её взгляд на своей шее. Вода была тёплой, с привкусом мятной жвачки.

— Глеб, — сказала она вдруг.

— М?

— Ты сегодня с кем-то ещё встречаешься? — Голос — ровный, но в нём сквозил скрытый интерес.

— Со всеми, — честно ответил он, возвращая бутылку. — И ни с кем.

— Понятно, — она скрутила крышку, и мышцы на её предплечье напряглись. — Тогда не отвлекайся. Играем.

Следующий мяч она подала так, что парень в синих шортах даже не пошевелился. Полина повернулась к Глебу, и он заметил, как её грудь тяжело вздымается, как топ прилип к животу, обрисовывая каждый изгиб. Одна капля пота стекла по ложбинке между грудями, задержалась на ребре, потом сорвалась и упала на песок.

Он сглотнул.

— Что уставился? — спросила она, но не зло, а скорее — с любопытством.

— Любуюсь. Ты красивая, когда злишься.

Она отвернулась, и он заметил, как её уши покраснели — даже сквозь загар.

— Дурак, — бросила она тихо, но не ушла.

Игра закончилась со счётом 15:12. Полина подпрыгнула, вбивая последний мяч, и приземлилась так близко, что Глеб почувствовал ветер от её тела. На секунду их плечи соприкоснулись — горячие, мокрые от пота. Она дышала часто, и он видел, как пульсирует жилка на её шее, как расширились зрачки.

— Мы выиграли, — сказала она хрипло.

— Мы — да, — ответил Глеб. — Ты — великолепна.

Она нахмурилась, но не отступила. Вместо этого вдруг взяла его за руку — резко, сильно — и положила его ладонь себе на поясницу.

— Смотри, — сказала она, наклоняясь вперёд, в позицию для удара. — Когда принимаешь низкий мяч, не наклоняй спину. Сгибай колени. Чувствуешь?

Он чувствовал. Её поясница — горячую, влажную, мышцы твёрдые, как камень. Ягодицы под его ладонью — упругие, круглые, сжатые. Он провёл пальцами чуть выше, к талии, и она вздрогнула.

— Хватит, — отрезала она, выпрямляясь. — Урок окончен.

— Завтра придёшь ещё? — спросил Глеб, не убирая руку.

— Посмотрим. — Она стряхнула его ладонь, но сделала это мягче, чем могла бы. — В это же время. Не опаздывай. И не приводи с собой ту рыжую из кафе.

— Ты про Дашу?

— Мне всё равно, как её зовут. — Полина отвернулась, собирая мячи. — Просто она отвлекает. Тебя. От игры.

Глеб улыбнулся.

— Она отвлекает меня не только от игры.

Полина резко обернулась, и Глеб увидел, как её лицо на секунду стало растерянным — почти беззащитным. Но она быстро взяла себя в руки, хмыкнула и пошла прочь, оставив его стоять на песке с горящей поясницей и твёрдым желанием.

«Огонь, — подумал Глеб, глядя ей вслед, на то, как её ягодицы перекатываются под тканью шорт, как хвост ходит из стороны в сторону. — Настоящий огонь. И она знает об этом».

Он поднял сандалии, отряхнул песок и пошёл к набережной. Внутри всё горело — не от солнца, а от её близости, от её запаха, от её прикушенной губы.

«Полина. Завтра. Обязательно».

Пляж, приборы и одна девушка без бюстгальтера

После волейбола Глеб чувствовал, как песок набился в сандалии, как пот высох на спине, оставив соляную корку, а в голове всё ещё стучало: Полина, её поясница под его ладонью, прикушенная губа, запах мятной жвачки и горячей кожи.

«Остынь, — сказал он себе. — Сначала Женя. Потом остальное».

Он зашёл в номер, ополоснулся прохладной водой — быстро, не снимая шорт, просто чтобы смыть липкость. Надел сухую футболку (серую, мягкую), переобулся в кеды. Взял термос с чёрным кофе (без сахара — она же просила) и вышел, чувствуя, как внутри разливается странное спокойствие.

Женя ждала его на краю дикого пляжа — там, где кончались шезлонги и начинались камни. Она сидела на корточках, разбирая приборы, и не подняла головы, когда он подошёл. На ней были короткие шорты цвета хаки и лёгкая белая блузка, которая на свету казалась почти прозрачной.

— Ты опоздал на четыре минуты, — сказала она, не оборачиваясь. — Неэффективно.

— Кофе варил, — Глеб протянул термос. — Чёрный, без сахара.

Она взяла, открутила крышку, понюхала. Кивнула. Сделала глоток — маленький, аккуратный, и Глеб увидел, как её кадык дрогнул. Шея у Жени была длинной, белой, без единой веснушки — и на ней билась тонкая голубая жилка.

— Сойдёт, — сказала она, возвращая термос. — Держи. Потом поможешь переносить оборудование.

Она наклонилась над датчиком, и блузка оттопырилась, открыв вид на маленькую, но аккуратную грудь. Бюстгальтера не было — Глеб заметил это сразу. Сквозь тонкую ткань проступали соски — бледные, чуть припухшие, два твёрдых бугорка, вставших от утреннего ветра. Он задержал взгляд дольше, чем собирался.

Женя выпрямилась, поправила очки и посмотрела на него через плечо. Холодно, изучающе.

— Ты смотришь на мою грудь, — констатировала она. — Это отвлекает от работы.

— Извини, — Глеб не стал оправдываться. — Ты красивая. Я просто заметил.

— Красота — понятие субъективное, — она отвернулась. — Но спасибо. А теперь давай работать. Вот этот прибор надо установить на отметине прилива. Видишь тёмную полосу на камнях?

Он видел. И видел её ноги — длинные, стройные, гладкие, без единого волоска. Босые ступни вцепились в песок, пальцы длинные, с аккуратным педикюром (прозрачный лак, никакой яркости). Когда она переступала с ноги на ногу, икроножные мышцы напрягались, обозначая красивые, сухие линии.

— Ты слушаешь? — спросила она.

— Да. Тёмная полоса. Прибор. Записывать показания каждые тридцать секунд.

— Хорошо. — Она протянула ему блокнот и ручку. — Пиши: время 12:17, температура воздуха 25.4, влажность 58 процентов. А я пойду ставлю датчик.

Она пошла к воде, и Глеб смотрел, как перекатываются мышцы на её ягодицах под тканью шорт — маленьких, но упругих, как туго натянутая пружина. Шорты были короткими, и когда она наклонялась, из-под них выглядывала нижняя часть ягодиц — белая, не загоревшая, в отличие от ног.

Глеб выдохнул и начал писать.

Она вернулась через пять минут, мокрая до колен. Капли стекали по голеням, собирались в ложбинке над щиколоткой, падали на песок. Женя не вытерлась, просто села рядом на нагретый валун и вытянула ноги.

— Давай сюда блокнот, — сказала она.

Он протянул. Она пробежала глазами записи, кивнула.

— Почерк разборчивый. Молодец.

— Ещё один комплимент — и я решу, что ты ко мне неравнодушна.

Она посмотрела на него поверх очков. Взгляд — ровный, прозрачный.

— Неравнодушие — это химическая реакция. Серотонин, дофамин, окситоцин. Я не отрицаю, что ты вызываешь у меня некоторые из этих реакций. Но это не значит, что я буду вести себя нерационально.

— А как ты будешь себя вести?

— Рационально. — Она взяла термос, отпила кофе. — Например, сейчас я хочу, чтобы ты снял футболку.

Глеб замер.

— Зачем?

— Нужно замерить твой пульс и температуру кожи в покое и после нагрузки. А ты после волейбола. Это хороший контрольный замер.

— Ты издеваешься?

— Никогда. — Её лицо оставалось серьёзным. — Снимай. Не стесняйся, я видела голых мужчин. В анатомическом атласе.

Он усмехнулся, стянул футболку через голову. Ветер коснулся его груди, и мурашки побежали по коже. Женя смотрела внимательно, без смущения — как биолог на новый образец.

— Повернись, — сказала она.

Он повернулся. Она провела пальцем по его спине — холодным, сухим — от лопаток до поясницы. Глеб вздрогнул.

— Температура нормальная, — сказала она. — А пульс… — Она взяла его за запястье, прижала пальцы к вене. — 92. Выше нормы. Ты волнуешься?

— Немного, — признался он.

Она подняла глаза — и на секунду Глебу показалось, что в их серой глубине мелькнуло что-то живое, тёплое. Но она быстро отвела взгляд, отпустила его руку.

— Сядь. Нужно записать ещё несколько показателей.

Он сел на песок, скрестив ноги. Женя опустилась рядом — так близко, что он чувствовал её запах. Стиральный порошок, антисептик, корица. И чуть-чуть — возбуждение, то самое, которое не спрячешь за цифрами.

Она приложила холодный датчик к его груди — к соску, и Глеб невольно втянул воздух.

— Реакция на холод, — прокомментировала Женя. — Запишу.

— Ты всегда такая… скрупулёзная?

— Это называется «профессионализм». — Она убрала датчик. — Всё. Можешь одеваться.

Глеб не торопился. Он сидел, глядя на море, и чувствовал, как её взгляд скользит по его плечам, по ключицам, по животу. Потом она отвернулась.

— Завтра в 8 утра в порту, — сказала она. — Будешь записывать уровень шума. И принеси с собой что-нибудь съедобное. Я забыла позавтракать.

— Договорились.

Она встала, отряхнула шорты. Песок ссыпался с её ягодиц — Глеб смотрел не скрываясь.

— Глеб, — сказала она, не оборачиваясь.

— М?

— У тебя красивые плечи. Это не комплимент. Это наблюдение. — И она пошла к тропинке, ведущей в город, быстрым, деловым шагом.

Глеб остался сидеть на песке, глядя ей вслед.

«Красивые плечи, — повторил он про себя. — У неё красивые ноги. И соски, которые она не прячет. И запах корицы. Странная. Холодная. Но от этого ещё более желанная».

Он встал, натянул футболку, взял термос и блокнот. На часах было 13:10.

«Лада — в 18:30 на пирсе. Яна — потом. Катя — в баре. Кира — в джакузи. А сейчас — перерыв. Немного тишины».

Он пошёл к набережной, чувствуя, как солнце гладит его спину, как внутри растёт спокойное, уверенное тепло.

«Хороший день. Очень хороший. И это только половина».

Набережная, клубника и девушка с заколкой-черепом

После встречи с Женей Глеб чувствовал странную опустошённость — не неприятную, а скорее очищающую, как после холодного душа. Он купил бутылку минералки, сел на скамейку в тени старого платана и пил мелкими глотками, глядя на море. Вода была ледяной, обжигала горло, и он чувствовал, как капли стекают по подбородку на футболку.

Он уже собрался идти дальше, когда заметил её.

Яна сидела на парапете в двадцати метрах от него — маленькая, светлая, похожая на одуванчик, который вот-вот улетит. На ней было лёгкое платье в пастельно-розовую полоску — короткое, открывающее бледные колени. Волосы распущены, струятся по плечам почти до талии. Она смотрела на него. Не отрываясь. Улыбалась.

Глеб подошёл, не торопясь. Она не встала, только повернула голову, и ветер откинул прядь с её лица.

— Привет, — сказала она голосом, который был слишком сладким для этого времени дня. — Я тебя ждала.

— Откуда ты знала, что я буду здесь?

— Я всегда знаю, где ты, Глеб. — Она похлопала ладонью по бетону рядом с собой. — Садись. Не бойся, не укушу.

Он сел, оставив между ними полметра. Яна тут же подвинулась ближе — так, что её бедро почти коснулось его. Платье задралось, открыв тонкую бледную кожу, и Глеб заметил, как от ветра по ней побежали мурашки.

— Ты сегодня много гулял, — сказала она, глядя в море. — Сначала с той, что торгует мороженым. Потом с волейболисткой. Потом с девушкой в очках. Я видела.

Глеб не ответил. Он чувствовал её запах — клубника, ваниль, и что-то ещё, приторно-сладкое, как сироп. Она пахла десертом, который хочется съесть, но знаешь, что потом будет тошнить.

— Ты следишь за мной, Яна?

Она повернулась к нему, и её глаза — голубые, огромные, с длинными ресницами — смотрели с детской непосредственностью.

— Не слежу. Забочусь. Тут много плохих девушек. Они хотят тебя только… — она запнулась, прикусила нижнюю губу, — использовать.

— А ты?

— А я хочу, чтобы тебе было хорошо, — она улыбнулась, и в улыбке этой было что-то пугающее — слишком широкое, слишком правильное. — Я хочу заботиться о тебе. Всегда.

Она протянула руку и коснулась его пальцев. Её ладонь была холодной, чуть влажной. Глеб не отдёрнул, но и не сжал.

— Яна, — сказал он мягко. — Мы едва знакомы. Ты не можешь знать, что для меня хорошо.

— Могу, — она облизнула губы — медленно, тщательно, и Глеб заметил, как её язык коснулся уголка рта. — Я вижу тебя. Насквозь. Ты хочешь свободы. Но свобода без любви — пустота. А я могу дать тебе любовь. Настоящую.

Она наклонилась, и вырез платья отвис, открыв вид на маленькую грудь с торчащими сосками — бледными, почти прозрачными в свете дня. Глеб перевёл взгляд. Яна заметила и улыбнулась ещё шире.

— Нравится? — спросила она шёпотом. — Можешь смотреть. Я разрешаю.

— Яна, — Глеб встал. — Мне пора.

Она тоже поднялась — быстро, как кошка, и встала перед ним, почти вплотную. Её лицо было на уровне его подбородка. Она запрокинула голову, и Глеб увидел, как пульсирует жилка на её белой шее.

— Приходи сегодня ночью, — сказала она. — Я буду сидеть на пирсе. Не на том, где эта грустная, а на другом. Ты знаешь где. — Она коснулась его груди пальцем — холодным, твёрдым. — Приходи. Я покажу тебе, что значит быть любимым.

И прежде чем он успел ответить, она развернулась и пошла прочь — лёгкой, почти летящей походкой. Платье облепило её ягодицы — маленькие, круглые, упругие. Волосы развевались по ветру, и одна прядь прилипла к губам.

Глеб смотрел ей вслед, чувствуя, как в груди разрастается странное, тревожное тепло.

«Опасна, — подумал он. — Но чёрт возьми, как же она желанна. И это пугает».

Он достал телефон, посмотрел время. 14:20. До встречи с Ладой — четыре часа. До Киры — восемь.

«Успею. И подумать. И решить, что с ней делать».

Он пошёл к отелю, чувствуя на спине чей-то взгляд. Оглянулся — никого. Только чайка сидела на фонарном столбе и смотрела на него чёрным глазом.

«Яна, — повторил он про себя. — Ты — загадка. И, кажется, самая опасная из всех».

Пирс, закат и девочка с глазами цвета моря

Глеб пришёл на старый пирс за полчаса до заката. Солнце уже не пекло, а мягко золотило всё вокруг — воду, камни, деревянные перила, лицо девушки, которая сидела на самом краю и смотрела на горизонт.

Лада была в белом льняном платье — тонком, почти прозрачном на просвет. Ветер играл с подолом, оголяя колени, бёдра, тонкие щиколотки. Волосы цвета льна разметались по плечам, и она не убирала их, позволяя ветру делать что хочет.

Глеб подошёл, сел рядом. Доски скрипнули. Она не обернулась, но он заметил, как её губы тронула лёгкая улыбка.

— Ты пришёл, — сказала она тихо.

— Обещал же.

— Обещать и прийти — разные вещи. — Она повернула голову, и в свете заката её глаза казались почти чёрными, с золотыми искрами. — Я уже привыкла, что люди не приходят.

— А я привык приходить, — Глеб положил между ними термос с зелёным чаем. — Будешь?

Она кивнула. Он налил в крышку, протянул. Их пальцы встретились — её тонкие, холодные, с длинными ногтями без лака. Она задержала его руку на секунду дольше, чем нужно, потом взяла чай и прижала крышку к губам.

Глеб смотрел, как она пьёт. Как её кадык двигается вверх-вниз. Как прядь волос падает на лицо и прилипает к уголку губ. Ему захотелось убрать эту прядь.

— Ты сегодня писал стихи? — спросил он.

— Писала. — Она поставила крышку на доски. — Хочешь послушать?

— Очень.

Она достала блокнот — потрёпанный, в синей обложке, с закладкой из высохшего кленового листа. Раскрыла, пробежала глазами страницу. И начала читать — тихо, почти шёпотом, но каждое слово было слышно.

«Я боюсь не тебя, а себя,

Потому что в груди — ураган.

Ты придёшь, я открою, любя,

Но потом захлопну туман».

Она замолчала, и ветер подхватил последние слова, унёс в море. Глеб смотрел на её профиль: острый нос, длинные ресницы, бледная кожа, на которой проступали голубые жилки на шее.

— Это грустно, — сказал он.

— Это честно, — ответила Лада, закрывая блокнот. — Я не умею писать весёлое.

— А я не умею говорить красиво. Но попробую: ты — удивительная. И стихи у тебя удивительные. И ты сама.

Она повернулась к нему, и в её глазах блеснуло что-то влажное. Не от слёз — от ветра.

— Глеб, — сказала она.

— М?

— Ты не боишься, что я… привяжусь? Что буду ждать тебя каждый вечер на этом пирсе, а ты уедешь и забудешь?

— Не забуду, — он взял её за руку. Пальцы были холодными, тонкими, он чувствовал каждую косточку. — Я не забываю тех, кто показывал мне светящуюся воду.

Лада улыбнулась — несмело, краешком губ.

— Хочешь, я покажу тебе ещё одно место? — спросила она. — Не сейчас, позже. Когда будет совсем темно. Там вода светится ярче, чем вчера.

— Хочу. — Он поднёс её руку к своим губам, поцеловал кончики пальцев. Она вздрогнула, но не отняла.

— Тогда… — она запнулась, — тогда поцелуй меня. Пожалуйста.

Глеб наклонился. Медленно, давая ей время отстраниться. Она не отстранилась. Её губы были холодными, пахли мятой и морем, и были такими мягкими, что он боялся надавить. Поцелуй длился долго — или всего секунду, он не понял. Она ответила — несмело, но искренне, и её язык коснулся его нижней губы, пробуя, спрашивая.

Когда они отстранились, Лада смотрела на него расширенными глазами.

— У тебя сердце бьётся, — прошептала она.

— У нас обоих.

Она положила голову ему на плечо, и Глеб обнял её за талию — тонкую, почти детскую. Сквозь ткань платья он чувствовал её рёбра, тепло, дрожь.

— Глеб, — сказала она в его плечо.

— М?

— Завтра утром. В пять. На маяке. Я покажу тебе рассвет, о котором никто не знает. Придёшь?

— Приду.

Она подняла голову, поцеловала его в щёку — быстро, сухими губами — и встала.

— Мне пора, — сказала она. — Мама будет волноваться.

— Проводить?

— Не надо. — Она поправила платье, и ветер снова оголил её колени. — Я сама. Только… не забывай. Завтра. В пять.

— Не забуду.

Она ушла — быстрой, лёгкой походкой, не оглядываясь. Волосы развевались за спиной, подол трепетал. Глеб смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом.

Он остался сидеть на пирсе, глядя, как солнце садится в море, окрашивая воду в багрянец. Чай остыл. Термос опустел. На губах остался привкус её поцелуя — солёный, сладковатый, как морская вода с мёдом.

«Лада, — подумал он. — Ты — как сон. И я боюсь проснуться».

Он поднялся, отряхнул шорты и пошёл в город. Впереди был бар с Катей, джакузи с Кирой и ночной пирс с Верой.

«А потом — рассвет на маяке. И ещё один день, полный обещаний».

Бар, виски и женщина, которая не смотрит дважды

Глеб зашёл в бар отеля, когда стрелки часов подползли к девяти. Вечер выдался тёплым, но он накинул льняной пиджак — не ради стиля, а потому что вечерний ветер с моря обжигал предплечья. Внутри играла медленная джазовая музыка, пахло деревом, табаком и чем-то сладким — ванильными свечами на столиках.

Она сидела на своём обычном месте — у окна, спиной к залу, но Глеб узнал бы её по осанке. Прямая спина, чуть приподнятый подбородок, волосы, собранные в низкий пучок, открывающий шею — длинную, белую, с едва заметными морщинками у ключиц.

— Свободно? — спросил он, подходя.

Катя повернула голову — медленно, как будто решала, стоит ли тратить на него время.

— Если ты снова будешь заказывать дешёвый виски — нет, — ответила она. — Садись.

Глеб сел напротив. На столе уже стоял её бокал — «Macallan», 18 лет, с одним кубиком льда. Она взяла его, сделала глоток, и Глеб заметил, как её губы — накрашенные тёмной помадой (вишня, почти чёрная) — оставили след на стекле.

— Ты сегодня не один, — сказала она, не глядя на него. — Сначала мороженица, потом волейболистка, потом девушка с блокнотом, потом та, с заколкой. — Она перечислила, как по списку. — У тебя график плотнее, чем у меня на работе.

— Ты следишь за мной? — Глеб не удивился, скорее заинтересовался.

— Наблюдаю, — поправила Катя. — С балкона видно всё. Ты слишком много улыбаешься. Это утомляет.

— А вы слишком мало. Это интригует.

Она усмехнулась — уголком губ, без тепла. Подозвала официанта жестом — одним, едва заметным.

— Повторите даме. И ему — то же самое, — кивнула она на Глеба.

— Я плачу за себя сам, — возразил он.

— В другой раз. Сегодня — я угощаю. Не спорь.

Официант принёс два бокала. Катя подняла свой, посмотрела на Глеба поверх стекла.

— За что пьём?

— За то, чтобы вы передумали, — ответил он. — Насчёт «не дорос».

Она не ответила. Отпила, поставила бокал, и Глеб заметил, как её язык — быстрый, розовый — слизнул капельку с нижней губы. Этот жест был почти неприличным, но она сделала его так, будто ничего не случилось.

Он перевёл взгляд на её руки — длинные пальцы с идеальным маникюром, кольцо на безымянном (простое, золотое, без камня). На запястье — тонкие часы, кожаный ремешок. Она заметила его взгляд и чуть повернула кисть, давая рассмотреть.

— Тебе нравится? — спросила она. — Часы мужские. Я люблю мужские вещи.

— А мужчин?

Она усмехнулась — на этот раз чуть теплее.

— Мужчины — это сложно. Они либо слишком мягкие, либо слишком твёрдые. Я люблю середину.

— А я? — Глеб отпил виски. Горло обожгло торфом и дымом.

— Ты — слишком молодой. — Она откинулась на спинку стула, и платье скользнуло по её бёдрам. Шёлк, тёмно-синий, почти чёрный, облегал каждый изгиб. Глеб заметил, как ткань натянулась на груди — не маленькой, аккуратной, с твёрдым контуром.

Она перекрестила ноги под столом, и платье задралось, открыв бедро — гладкое, загорелое, с едва заметной голубой жилкой на внутренней стороне. Глеб смотрел, не отводя взгляда.

— Не слюнявь, — сказала Катя, но не поправила платье. — Ты сегодня настойчив.

— Я каждый день настойчив. Просто вы не замечаете.

— Замечаю. — Она взяла бокал, но не пила, а крутила его в пальцах, глядя на игру света в гранях. — Поэтому и говорю: не дорос.

— А когда дорасту?

— Никогда. — Она поставила бокал. — Потому что я не ищу мальчиков. Даже красивых. Даже умных.

— А что вы ищете?

— Тишину. — Она посмотрела ему в глаза, и в этом взгляде было что-то усталое, почти грустное. — Одиночество. Когда никого нет — некому разочаровывать.

Глеб замолчал. Не потому что не знал, что сказать, а потому что понял: слова сейчас будут лишними. Он просто пил виски, слушал джаз и смотрел, как она поправляет волосы — одной рукой, небрежно, открывая мочку уха с маленькой родинкой. Ему захотелось прикоснуться губами к этому месту.

Но он не сделал этого.

Катя допила виски, поставила бокал на стол.

— Мне пора, — сказала она. — Завтра рано вставать.

— Всегда рано, — заметил Глеб.

— Всегда. — Она встала, поправила платье. — Спасибо за компанию. Ты не так скучен, как я думала.

— А вы — красивее, чем хотите казаться.

Она усмехнулась, и в этой усмешке Глебу почудилось что-то тёплое, почти сожаление.

Она уже взяла сумочку, когда обернулась.

— Глеб.

— М?

— Завтра в это же время. Приходи. — Она помолчала. — Может быть, я передумаю.

И ушла — скользящей, кошачьей походкой, оставив за собой шлейф дорогих духов и недосказанности.

Глеб остался сидеть, глядя на пустой бокал, на след её помады на стекле — тёмно-вишнёвый, почти чёрный.

«Завтра, — подумал он. — Она сказала "завтра". Значит, шанс есть».

Он допил виски, расплатился (Катя оставила деньги на столе — он положил сверху ещё купюру, за компанию) и вышел на набережную.

Ночь была тёплой, пахло йодом и жасмином. Впереди — джакузи с Кирой. Потом — пирс с Верой.

«День ещё не кончился, — сказал он себе. — А завтра — новый. И я буду готов».

Он пошёл к отелю, чувствуя на губах привкус виски и её обещания.

Джакузи, кожа на коже и цена одной розы