Отпуск Глеба

Она посмотрела на него так, как будто он только что заговорил на древнегреческом.

— Ты задаёшь неглупый вопрос, — сказала она, переходя на «ты». — Редкость. Ладно, слушай.

И она начала рассказывать. Ровно, без лишних слов, как лекцию. О гравитационном воздействии Луны и Солнца, о типах приливов, о том, почему в этом заливе амплитуда выше, чем в соседнем. Глеб слушал, чувствуя, как её голос — монотонный, без интонаций — успокаивает, как морской прибой.

Запах от неё был почти незаметен: стиральный порошок, антисептик для рук, чуть-чуть корица — наверное, от чая, который стоял в кружке с надписью «42» (ответ на главный вопрос жизни, вселенной и всего такого).

Когда она закончила, Глеб спросил:

— А вы всегда так подробно отвечаете?

— На глупые вопросы — нет. На умные — да. — Она взяла кружку, отпила, не отрывая от него глаз. — Ты понял хоть что-нибудь?

— Понял, что ты умная. И что приливы — это не просто вода приходит и уходит.

Она хмыкнула — не то чтобы улыбнулась, но уголки губ чуть дрогнули.

— Меня зовут Женя. А тебя?

— Глеб.

— Глеб, — повторила она, пробуя имя на вкус. — Твёрдое. Подходит тебе. — Она отодвинула приборы, освобождая место на столе. — Слушай, Глеб. Мне нужен помощник на сегодня. Замеры на пляже. Будешь носить оборудование и записывать показания. Это скучно, неинтересно и никак не оплачивается. Но ты не раздражаешь — это редкость. Идёшь?

«Она предлагает. Не флирт, не свидание — просто работу. Но в этом есть что-то интимное».

— Иду, — ответил Глеб. — При условии, что потом ты покажешь мне ночную обсерваторию. Ты вчера говорила.

Женя на секунду задумалась. Потом кивнула:

— Если не будешь мешать. И принесёшь с собой чай. Я люблю зелёный с жасмином.

— Договорились.

Она закрыла ноутбук, собрала приборы в рюкзак, и Глеб заметил, как ловко двигаются её длинные пальцы — без лишних движений, с математической точностью.

«Холодная. Но не мёртвая. Просто — другая. И мне интересно, что у неё внутри».

Они вышли на улицу, и солнце ударило в глаза. Глеб зажмурился, чувствуя, как мгновенно нагреваются плечи.

— Иди в тени, — бросила Женя, уже шагая вперёд. — У тебя кожа белая, сгоришь.

— Я мазался кремом.

— Крем не панацея. Иди сюда, под зонт.

Она раскрыла автоматический зонт — чёрный, с серебристым напылением. Глеб шагнул под него, и их плечи почти соприкоснулись. Она пахла корицей и чистотой.

«Близко. Но не интимно. Просто — функционально».

Они шли по набережной, и Глеб чувствовал, как ветер охлаждает его разгорячённую кожу, как песок хрустит под подошвами, как Женя иногда что-то записывает в блокнот — на ходу, не глядя.

— Ты всегда такая? — спросил он.

— Какая?

— Сосредоточенная. Без эмоций.

Она подумала.

— Я умею их отключать. Это помогает в работе.

— А в жизни?

— В жизни они всё равно прорываются. Но я стараюсь не поддаваться.

Глеб замолчал. «Каждая прячет что-то своё. Даша — страх близости, Полина — ранимость, Вера — боль. А эта? Эта прячет эмоции за цифрами. Интересно, что будет, если их выпустить».

Они остановились у кромки воды, где волны лениво лизали песок. Женя достала какой-то датчик, треногу, начала настраивать.

— Стой здесь, — сказала она. — Не двигайся. Я замерю фон.

— А я могу помогать?

— Можешь записывать. — Она сунула ему блокнот и ручку. — Пиши: время 13:42, температура воздуха 26.3, влажность 61 процент. Видишь экран? Цифры меняются — записывай каждые десять секунд.

Глеб сел на песок, подставив лицо ветру. Пахло морем, водорослями, нагретым пластиком датчика. Он писал цифры, слушая, как кричат чайки, и чувствовал, как тело расслабляется после утренней суеты.

«Не секс, не романтика — просто сидеть на пляже с девушкой, которая измеряет волны. И это тоже счастье».

Через полчаса Женя закончила, убрала оборудование и села рядом.

— Ты молодец, — сказала она, глядя на его записи. — Почерк разборчивый. Редкость.

— Ещё один комплимент от тебя — и я решу, что ты флиртуешь.

Она посмотрела на него без улыбки.

— Я не умею флиртовать. Я умею констатировать факты.

— Тогда констатируй: мне с тобой интересно. И я хочу прийти в обсерваторию. Сегодня.

Она достала блокнот, что-то пометила.

— В двадцать два ноль-ноль. На холме за маяком. Приходи один. И не опаздывай.

Она встала, отряхнула джинсы, и Глеб заметил, как песок ссыпается с её длинных ног.

— А сейчас ты куда? — спросил он.

— В лабораторию. Обрабатывать данные. — Она взглянула на него поверх очков. — А ты — гуляй. Ты же в отпуске.

И она ушла — быстрым, деловым шагом, не оборачиваясь.

Глеб остался сидеть на песке, глядя ей вслед. Волны накатывали и уползали, оставляя пену на его босых ступнях.

«В двадцать два ноль-ноль. На холме за маяком. Это похоже на свидание. Или на научную экспедицию. Но мне всё равно — интересно».

Он поднялся, отряхнулся и пошёл обратно, в город. Внутри росло спокойное, уверенное чувство: он на правильной волне. И умеет её ловить.

Стихи, закат и девочка с глазами цвета моря

После встречи с Женей Глеб чувствовал себя странно — не опустошённым, а наоборот, наполненным. Как будто холодная, прозрачная вода смыла с него пыль и суету, оставив только ясность.

Он прошёл мимо кафе с разноцветными зонтиками, мимо лотка с пончиками, мимо старушки, которая продавала лавандовые саше. Запахи смешивались: жареное тесто, сладкая вата, йод, нагретый песок. Глеб купил бутылочку холодного чая со льдом и направился к пирсу.

Не к тому, старому, где вчера сидела Вера, а к другому — длинному, деревянному, который уходил в море почти на полкилометра. Там, на самом конце, обычно было пусто.

Или нет.

Она сидела на самом краю, свесив босые ноги, и смотрела на горизонт. Волосы цвета льна раздувал ветер, белое платье облепило тонкие ноги, коленки острые, как у подростка. Рядом — раскрытый блокнот, страницы которого шевелились, как живые.

«Лада. Та самая, с маяка. Или не с маяка? Нет, та была Вера. Эта — другая. Более... воздушная, что ли».

Глеб подошёл медленно, чтобы не спугнуть. Доски скрипели под ногами, ветер доносил обрывки мелодии — она что-то напевала себе под нос, негромко, почти беззвучно.

— Можно сесть рядом? — спросил он, остановившись в метре.

Она вздрогнула, повернула голову. Глаза — серо-голубые, как море перед дождём — смотрели удивлённо, но не испуганно.

— Ты... — сказала она тихо. — Тот самый, который прыгнул за блокнотом.

— Тот самый, — подтвердил Глеб. — Не утонул, как видишь.

Она улыбнулась — бледно, неуверенно, и подвинулась, освобождая место на нагретых досках.

Глеб сел, сбросил сандалии и тоже свесил ноги вниз. Вода плескалась далеко внизу — отлив обнажил серые камни, поросшие водорослями. Пахло солью, мокрым деревом и чуть-чуть — её духами. Чем-то цветочным, нежным, как ландыш.

— Ты часто здесь сидишь? — спросил он.

— Когда хочу думать, — ответила Лада. — Или когда не хочу думать. Это одно и то же.

— Глубоко.

Она покосилась на него — проверяет, не смеётся ли.

— Ты всегда такой? — спросила она.

— Какой?

— Который не смеётся над чужими странностями.

— Если странности не вредят другим — почему над ними смеяться?

Лада отвернулась, но уголки её губ чуть поднялись.

— Я тут стихи пишу, — сказала она после паузы. — Хочешь послушать?

— Хочу.

Она взяла блокнот, полистала, нашла страницу, зажатую кленовым листом — сухим, прошлогодним.

— Это про море, — сказала она. — И про того, кто не боится в него войти.

И начала читать. Тихо, почти шёпотом, но каждое слово Глеб слышал — ветер не заглушал, а скорее подхватывал строчки и уносил в море.

«Я жду тебя на том берегу,

Где волны стирают имена.

Ты придёшь — и я не солгу,

Что вода и любовь — одна».

Глеб молчал. Не потому, что не знал, что сказать, а потому, что слова были неуместны. Он смотрел на её профиль: острый нос, длинные ресницы, бледная кожа, на которой почти прозрачными нитями проступали вены.

— Это красиво, — сказал он наконец. — И немного грустно.

— Всё, что красиво, — грустно, — ответила Лада, закрывая блокнот. — Ты не смеёшься. Спасибо.

— За что? За то, что не идиот?

Она улыбнулась — уже теплее.

— За то, что видишь. А не просто смотришь.

Они сидели молча, глядя, как солнце медленно сползает к горизонту. Вода из бирюзовой становилась золотой, потом розовой, потом фиолетовой. Глеб чувствовал, как её плечо почти касается его плеча, как ветер доносит запах её волос — ромашка и мёд.

«Не торопись, — сказал он себе. — Она не из тех, кого торопят. Она из тех, к кому приходят сами».

— Хочешь, покажу одно место? — спросила Лада неожиданно. — Недалеко. Там вода светится по ночам.

— Светится?

— Фосфоресцирует. Планктон. Лучше всего смотреть в новолуние, а оно через три дня. Но и сейчас красиво.

Она встала, протянула ему руку — тонкую, с длинными пальцами, с обкусанными ногтями. Глеб взял, чувствуя, как её ладонь холодная, почти ледяная, несмотря на тёплый вечер.

Они пошли по берегу, обходя камни. Иногда Глеб подавал руку, помогая перебраться через валуны, и она принимала помощь молча, не благодаря — но пальцы её сжимались чуть сильнее.

Пахло водорослями, тиной, ночным холодом, который поднимался от песка.

Место оказалось маленькой бухтой, скрытой от ветра высокими скалами. Вода здесь была спокойной, почти зеркальной, и на поверхности плавали какие-то крошечные искры.

— Видишь? — прошептала Лада. — Это они. Светятся, когда их тревожат.

Глеб наклонился, провёл рукой по воде — и на пальцах загорелись голубоватые огоньки, как мелкие звёзды.

— Красиво, — сказал он тихо.

— Это волшебство, — ответила Лада. — Настоящее. Не выдуманное.

Она стояла рядом, и в темноте её глаза казались почти чёрными. Глеб чувствовал её дыхание — тихое, прерывистое.

— Лада, — позвал он.

— М?

— Можно тебя поцеловать?

Она не ответила. Вместо этого сама сделала шаг, встала на цыпочки и коснулась его губ своими — холодными, солёными, пахнущими морем.

Поцелуй был долгим, но не жадным. Нежным, почти робким. Глеб обнял её за талию — тонкую, как у тростинки — и почувствовал, как она дрожит.

— Не бойся, — прошептал он ей в губы.

— Я не боюсь, — ответила она. — Я просто... никогда такого не чувствовала.

Он отстранился, заглянул в её глаза. В них отражались светящиеся огоньки — голубые, как само море.

— Ты особенная, Лада, — сказал Глеб. — Не как все.

— Я знаю, — она опустила голову. — И это пугает. Ты не испугаешься? Если я окажусь слишком... другой?

— Я не пугаюсь другого. Мне скучно с одинаковыми.

Она улыбнулась — по-настоящему, впервые — и прижалась к нему, положив голову на грудь.

— Останься здесь ещё немного, — попросила она. — Просто постой.

Глеб обнял её, чувствуя, как бьётся её сердце — часто, испуганно, радостно. Ветер стих. Вода светилась у их ног. Где-то далеко кричала ночная птица.

«Другой день — другая девушка. И каждая учит меня чему-то новому. Даша — терпению. Полина — азарту. Женя — ясности. Эта — нежности. И это дорогого стоит».

— Лада, — сказал он через минуту.

— Мм?

— Твои стихи правда хороши. Не бросай их.

Она подняла голову, посмотрела на него долгим взглядом, а потом вдруг поцеловала сама — быстро, в щёку, и отстранилась.

— Мне пора, — сказала она. — Мама волнуется.

— Проводить?

— Не надо. Я сама. — Она сделала шаг, потом обернулась. — Приходи завтра. На старое место. У маяка. Я покажу тебе рассвет.

— Договорились.

Она ушла — лёгкой, почти летящей походкой, и растворилась в сумерках.

Глеб остался стоять у воды, глядя на исчезающие голубые искры. Потом опустил руку в воду, снова зажёг огоньки и улыбнулся.

«Рассвет. Старый маяк. Это будет красиво».

Он повернулся и пошёл обратно в город, чувствуя на губах привкус её поцелуя — солёный, сладковатый, как морская вода с мёдом.

Джакузи, пар и одна женщина-загадка

Вечер опустился на городок быстро, как чёрная простыня, которую натянули на небо. Фонари на набережной зажглись жёлтым, в воздухе пахло жареной рыбой и ночной свежестью. Глеб вернулся в отель, принял душ — смыл с себя соль, песок, запах Ладиных духов и её робких поцелуев.

«Хороший день, — подумал он, нанося на лицо увлажняющий крем. — Много всего. И вечер ещё не кончился».

Он надел чистые шорты, лёгкую хлопковую рубашку (не застегивая) и спустился в спа-зону. Не то чтобы он хотел париться — просто тело просило тепла. Мышцы ныли после волейбола, плечи помнили Полинины мячи, поясница — неловкое падение в песок.

Джакузи находилась в отдельной комнате с панорамными окнами, выходящими на море. Сейчас стёкла были затемнены, и внутри горела только подсветка — синяя, почти индиго, превращавшая воду в жидкий сапфир.

Пар поднимался к потолку, пахло хлоркой и можжевельником — кто-то бросил в воду ароматические масла.

Глеб скинул рубашку, повесил на крючок, стянул шорты — остался в плавках. Шагнул в тёплую воду, и она обняла его, как старая знакомая. Горячо. Плотно. Он опустился по шею, закрыл глаза, прислонившись затылком к бортику.

Вода бурлила, массируя спину, ноги, поясницу. Глеб выдохнул, чувствуя, как напряжение уходит из каждой клетки. Запах можжевевельника кружил голову — не сильно, в меру.

«Это рай. Маленький, горячий, пузырчатый рай».

Он не слышал, как открылась дверь. Только почувствовал, как вода дрогнула — кто-то вошёл, и уровень поднялся на пару сантиметров.

— Один? — раздался голос — низкий, с лёгкой хрипотцой. — А я думала, здесь всегда собираются компании.

Глеб открыл глаза. Рядом, на противоположном бортике, сидела женщина, которую он видел у бассейна в первый день. Шёлковый халат — тёмно-вишнёвый — она уже сбросила, оставшись в бикини цвета фуксии. Ткани было так мало, что казалось, его нет вовсе.

Длинные тёмные волосы, влажные уже, облепили плечи. Зелёные глаза — с хитрым прищуром, с намёком. Губы накрашены ярко, даже здесь, в джакузи.

— А вы? — спросил Глеб, не отводя взгляда. — Тоже одна?

— Я всегда одна, когда хочу быть одна. — Она откинулась на бортик, вытянув ноги. Под водой Глеб видел их смутные очертания — длинные, стройные, с идеальным педикюром. — Но сейчас я, кажется, не одна.

— Можем быть вдвоём, — предложил Глеб. — Я не против компании.

Она усмехнулась — недобро, но красиво.

— Ты всегда такой смелый? Или только после захода солнца?

— Я всегда такой, когда мне комфортно. — Он закрыл глаза, снова расслабляясь. — А здесь — комфортно. Вода горячая, музыка приятная, вы красивая. Чего ещё желать?

— Например, желать, чтобы я не ушла, — её голос стал ближе. Глеб открыл глаза — она уже сидела справа от него, почти вплотную.

Под водой её нога коснулась его икры. Случайно? Или нет?

— Не уходите, — сказал Глеб спокойно. — Я не кусаюсь.

— А если я люблю, когда кусаются?

Она наклонилась, и он почувствовал её запах — дорогой парфюм с нотами трюфеля и тёмного шоколада. Губы — близко, очень близко.

— Меня зовут Кира, — шепнула она. — Запомни, Глеб. Потому что я та, о ком ты будешь вспоминать, даже когда уедешь.

— Откуда ты знаешь моё имя?

— Я всё знаю, — она отстранилась, провела пальцем по его плечу, оставляя влажную дорожку. — Ты живёшь в седьмом номере. Пьёшь кофе по утрам в кафе «У мечты». Дружишь с мороженицей. Играешь в волейбол с той, у которой вечно злое лицо. И вчера сидел до ночи на пирсе с местной психопаткой.

— Ты следишь за мной? — Глеб не испугался, скорее заинтересовался.

— Не слежу. Наблюдаю. — Она убрала руку. — Есть разница.

Вода бурлила, пар поднимался, и Глеб чувствовал, как его кожа горит — то ли от температуры, то ли от её близости.

«Опасная. Играет, но не врёт. Такие либо ломают, либо ломаются сами. Интересно, какой вариант у неё».

— Что ты хочешь, Кира? — спросил он прямо.

— Хочу? — она задумалась, накручивая прядь волос на палец. — Хочу, чтобы мне не было скучно. А ты, Глеб, кажешься нескучным.

— Проверим? — он протянул руку под водой, нашёл её ногу — гладкую, горячую — и провёл пальцами от щиколотки до колена.

Кира не отдёрнула. Вместо этого она улыбнулась — медленно, хищно — и сказала:

— Хорошая попытка. Но сегодня — нет.

Она поднялась, выходя из воды. Струйки стекали по её телу, бикини облепило бёдра. Глеб смотрел, не скрывая — красиво, чёрт возьми.

— Почему? — спросил он, не двигаясь.

— Потому что я люблю, когда мужчины сначала попотеют. А ты ещё не попотел. — Она накинула халат, не вытираясь, и потянулась к столику, где лежала салфетка с ручкой.

Написала что-то, бросила салфетку на бортик.

— Мой номер. Не потеряй. — Она уже была у двери, когда обернулась. — Завтра в это же время. Приходи. Поиграем.

— А если я не приду? — спросил Глеб.

— Придёшь. — Она улыбнулась и исчезла за дверью, оставив после себя запах духов и лёгкий шлейф власти.

Глеб остался сидеть в джакузи, глядя на салфетку. Цифры — размашистые, с завитушками. И приписка: «Кира. До завтра».

Он взял салфетку, понюхал — пахло её духами. Сунул в карман шорт, висевших на крючке.

Вода остывала. Пузырьки лопались реже. Глеб закрыл глаза и улыбнулся.

«Игра. Чистая игра. Никаких обид, никаких «нет» — только «потом». И мне это нравится».

Он вылез из джакузи, вытерся, оделся. На часах — почти десять. До встречи с Женей в обсерватории оставался час.

«Успею. Переодеться, выпить чай, выйти на холм. День ещё не кончился, а уже столько всего».

Он вышел в коридор, и там, в полутьме, ему показалось, что кто-то стоит у окна. Фигура — высокая, худая. Женская.

— Вера? — позвал он.

Тишина. Фигура исчезла.

Глеб пожал плечами — мало ли, показалось. Но внутри засела странная тревога. Не страх, а предчувствие.

«Завтра, — подумал он. — Завтра будет новый день. А сегодня — ещё не вечер».

Он пошёл к себе, чувствуя на коже прикосновение Кириных пальцев и запах можжевельника, въевшийся в волосы.

Бар, виски и холодный расчёт

После джакузи Глеб вернулся в номер, переоделся в сухое — другую льняную рубашку, цвета слоновой кости, и свежие шорты. Накинул лёгкий хлопковый пиджак — вечером у воды было прохладно. Зачем он взял пиджак в отпуск? «Потому что я люблю себя, — ответил он сам себе, — и мне нравится, как я в нём выгляжу».

В кармане лежала салфетка с номером Киры. Он переложил её в бумажник, а сам отправился в бар при отеле. Не потому, что надеялся на кого-то — просто хотел выпить чего-нибудь тёплого и горького перед ночной прогулкой к обсерватории.

Бар находился на первом этаже, с выходом на террасу, где в свете гирлянд качались пустые столики. Внутри играла джазовая музыка — медленная, с грустной трубой. Освещение приглушённое, янтарное. Пахло деревом, дорогим табаком и алкоголем.

За стойкой — никого, кроме бармена, который протирал бокалы. И в дальнем углу, за столиком у окна, — она.

Та самая женщина. Екатерина. В прошлый раз — у бассейна, в шляпе и с книгой. Сейчас — в тёмно-синем шёлковом платье с длинным рукавом, с ниткой жемчуга на шее. Волосы распущены, лежат на плечах тяжёлой волной. Перед ней — бокал с тёмной жидкостью. Виски, не иначе.

Она заметила его, едва он переступил порог. Не кивнула, не улыбнулась — просто скользнула взглядом и вернулась к окну. Мол, решай сам: подойти или нет.

Глеб подошёл. Не потому что хотел чего-то — просто отказал себе в удовольствии подойти к этой женщине, которая пахнет дорогой косметикой и властью.

— Свободно? — спросил он, останавливаясь у её столика.

Она подняла на него глаза — серо-голубые, холодные, как лёд в проруби.

— Зависит от того, что ты будешь заказывать. — Голос низкий, бархатный. — Если опять этот дешёвый виски — нет. Садись.

Она кивнула на стул напротив. Глеб сел, и под столом его ноги почти коснулись её. Он не отодвинулся.

— Что вы пьёте? — спросил он.

— «Macallan». 18 лет. Хочешь попробовать? — Она пододвинула к нему свой бокал. — Только не облизывай край. Я не люблю чужие слюни.

Глеб взял бокал, сделал глоток. Тёплый, торфяной, с привкусом сухофруктов и дыма. Горло обожгло. Приятно.

— Хороший, — сказал он, возвращая бокал. — Но я бы не сказал, что он стоит своих денег.

— Потому что ты не умеешь пить. — Она повернула бокал в руках. — Но это лечится. Опытом.

— А вы, значит, опытная?

— Во всём, что касается удовольствий, — она пригубила, не отрывая от него взгляда. — В отличие от тебя, Глеб.

«Она знает моё имя. Откуда? Вчера я не представлялся. Может, Даша сказала. Или Кира. Или эта, с фитнес-браслетом. Впрочем, какая разница».

— Просветите меня, — предложил он. — В чём моя ошибка?

— Ты слишком много улыбаешься, — ответила Катя, ставя бокал на стол. — Это обезоруживает. Но не меня. Я люблю, когда мужчины серьёзны.

— А я люблю, когда женщины улыбаются.

— Значит, мы не пара.

— Мы даже не пара, чтобы не быть парой. Мы просто двое в баре.

Она усмехнулась — первый раз за вечер. И в этой усмешке Глеб уловил что-то тёплое, почти материнское.

— Хороший ответ, — сказала она. — Люблю, когда не лезут в душу.

— Не лезу. Я вообще не лезу. Я плыву по течению.

— И как, получается?

— Пока да. — Он подозвал бармена. — Повторите даме. И мне то же самое.

— Ты не пьёшь по моей цене, — остановила его Катя. — Я плачу за себя сама. И за тебя, если разрешу.

— Не разрешайте. Я взрослый мальчик.

Она посмотрела на него долгим взглядом, потом кивнула бармену: «Два».

Пока ждали напитки, они молчали. Глеб чувствовал на себе её взгляд — изучающий, слегка насмешливый. Ему было комфортно. «Она как хорошая книга, которую не хочется закрывать, даже если сюжет идёт по кругу».

Когда принесли виски, Катя подняла свой бокал.

— За что пьём? — спросила она.

— За отпуск, — ответил Глеб. — За то, что мы здесь, а не там.

— Это мудро, — она чокнулась. — Для твоего возраста.

— А для вашего — это банально.

Она снова усмехнулась — уже теплее.

— Тебе сколько? Двадцать два?

— Двадцать два и три месяца.

— А мне — тридцать шесть. И плевать, что ты об этом думаешь.

— Я и не думаю. — Глеб отпил виски. — Возраст — это цифры. Как пульс или давление. Важны не цифры, а самочувствие.

— Ты философ?

— Я отдыхающий.

Она откинулась на спинку стула, и шёлк платья скользнул по её бёдрам. Глеб заметил, как она красива — не молодостью, а породой. Такие женщины не стареют, они становятся дороже.

— Чего ты хочешь, Глеб? — спросила она вдруг серьёзно. — От меня. От этого вечера. От жизни.

— Хочу, — он сделал паузу, — чтобы мне было интересно. С вами интересно. С этим виски — тоже. С запахом ваших духов — приятно. Я получаю удовольствие от момента. И не требую большего.

— Даже если я скажу, что мы никогда не будем спать вместе?

— Даже если. — Он пожал плечами. — Тогда я просто выпью виски с красивой женщиной и пойду смотреть на звёзды. В этом нет трагедии.

Она долго смотрела на него. Потом протянула руку и коснулась его пальцев — легонько, как проверяя, не сон ли.

— Ты странный, — сказала она. — Не как другие.

— Мне уже говорили. Сегодня.

— И кто же? Мороженица? Или та, с волейбола?