Русский эпос

Большинство надписей закрыто записями, последующей раскраской и росписью, но тем больший интерес представляют прялки, на которых красочный слой сохранился в углублениях букв, что, бесспорно, свидетельствует об их изначальности по отношению к одновременной с ними росписи. Наличие записей говорит также о том, что надписи подобного содержания служили вполне определенным целям, тем более, что писалось только одно слово, что при исключительном обилии различных формулировок в русской профанной лексике было бы странным, если бы в этом не усматривалась некая закономерность.

Своеобразным связующим звеном между донцами в виде лежащих мужских полуфигур и надписями на прялках является очень интересно изображение на одной из прялок коллекции Вологодского областного краеведческого музея (инв. № 20690). На внешней стороне лопаски прялки, выполненной в конце 19 века, помещена несложная цветочная композиция. На внутренней же стороне лопаски изображена фигура мужчины с большими, округлыми, устремленными вперед темными глазами, закрученными вверх усами и острой треугольной бородой. До пробной расчистки фигура прочитывалась с большим трудом, так как находилась под слоем потемневшей олифы и записью светлой масляной краской. После небольшой расчистки (красочный слой крайне нестоек) реставратором Вологодского областного краеведческого музея И. Н. Федышиным фигура стала более читаемой. Изображенный на лопастке итифаллический персонаж удивительно похож по очертаниям на бронзовые новгородские привески 13 века. Даже треугольное лицо с острой бородкой, закрученными вверх усами и круглыми, вытаращенными глазами повторяет традиционный тип, хорошо известный еще по серебряным привескам 10 века из Гнездова.17 Интересно отметить, что, по определению И. Н. Федышина, запись, покрывающая это изображение легким слоем, авторская, поскольку состав и цвет краски идентичны использованной в декоре внешней стороны лопастки.

Таким образом, мы можем предположить, что выполненная во второй половине 19 века прялка была оформлена с внутренней, повернутой к пряхе стороны лопастки данным изображением не случайно. Семантика этого образа, видимо, была не до конца забыта и в какой-то мере известна создателю прялки, так как он, закрывая фигуру легким флером записи, в то же время сохранил ее на лопастке как нечто необходимое.

Суммируя изложенное, можно сделать вывод, что прялка в русской традиции была своеобразным фаллическим символом, знаком мужского начала, участвующего в процессе прядения, соотнесенном с актом творения жизни.

Но образно-символический язык русской прялки этим далеко не исчерпывается, в чем нас убеждает ряд прялок из коллекции Вологодского музея, декорированных в технике трехгранно-выемчатой резьбы. Особенно интересна одна из них, выполненная в Тарноге и датированная 1890 годом. В верхней части ее завершает 11 «городков» трапециевидной формы. Орнамент лопастки состоит из треугольников, лучистых полукружий, розеток и квадратов.

Уже в числовых отношениях деталей декора явно прослеживается определенная закономерность: треугольники, окружающие основные композиционные элементы орнамента лопаски (квадраты, розетки, круги), компонуются группами, кратными 7 (7,14.21,28). По бокам (по вертикали) композицию замыкают полосы, составленные из 12 треугольников, пересеченных диагональю. Нижний орнаментальный пояс, состоящий из 12 кваддратов, пересеченных прямым и косым крестом, обрамлен в верхней части горизонтальной полосой, составленной из 28 треугольников. Такое повторение одного и того же числового набора представляется неслучайным. Возможно, лопастка прялки была своеобразной упорядоченной календарно-циклической схемой, некоей моделью времени, как такового. Такое предположение подтверждают числовые отношения, прослеживающиеся на других прялках, и в частности на двух прялках Грязовецкого района. Так, на одной из них (инв. № 15114), увенчанной семью городками, на внешней стороне широкой ножки помещена плетенка в виде стилизованной извивающейся семиголовой змеи с головами-треугольниками (рис 5). В кольцах плетенки помещено семь окружностей с ромбовидными вкраплениями. С двух сторон плетенку окружает в общей сложности 14 ромбов, по 7 с каждой стороны. Не менее интересно и то, что на данной грязовецкой прялке по контуру окружностей и на внешней стороне колец плетенки помещено в общей сложности 368 треугольников.

Возможно, змея, древнейший символ вечности, плодородия, влаги, несет на своем теле все дни года. Этот своеобразный календарь еще ждет своей расшифровки.

Не менее интересна и вторая грязовецкая прялка (инв. № 15116), увенчанная шестью городками и декорированная сквозной резьбой и росписью. Здесь общее число треугольников, помещенных на внешней стороне лопастки и ножки, равно 360 (рис.6).

Представляется, что подобные схождения не случайны, и в этом еще более убеждает структура орнаментального декора тарногской прялки. Почти равная по высоте лопаске, она отличается причудливой формой, характерной для прялок Тарноги (рис.2). Сразу же под лопаской ножка приобретает веретенообразное очертание и переходит в прямоугольник, декорированный двумя лучистыми квадратами, над которыми помещена «корона» из 31 вертикальной полосы. Далее следует круг с шестилепестковой розеткой, затем небольшое плечевидное расширение, так же украшенное двумя лучистыми розетками - одиннадцати и восьмилучевой. Затем на ножке помещен полукруглый фриз из 20 вертикальных полос, и наконец. В нижней части - очень условное, стилизованное изображение мужской фигуры с головой - одиннадцатилучевой розеткой. Руки этого существа разведены и опущены вниз, ноги согнуты в коленях и широко расставлены. В целом это удивительно близко к донцу в виде лежащей мужской фигуры (и здесь также подчеркивается принадлежность к мужскому полу). С тыльной обращенной к пряхе стороны, ножка прялки, естественно, имеет ту же конфигурацию, что и с внешней, но орнаментирована она иначе (рис.3). Так, в округлую часть вкомпонована не шестилепестковая, а тринадцатилучевая розетка, над ней помещены две зигзагообразные полосы, под которыми расположен полукруглый фриз из 29 вертикальных полос. Далее ножка слегка расширяется и, никак не орнаментированная, переходит в изгиб донца, на конце которого имеется, хотя и затертая, но легко читаемая надпись, аналогичная надпися на других прялках из фонда Вологодского краеведческого музея.

Попробуем суммировать все изложенное, но начнем рассматривать тарногскую прялку не сверху вниз, а наоборот, снизу вверх. Открывается интереснейшая картина, кстати, аналогичная тому, что мы имели в варианте с донцем в виде мужской полуфигуры. Там изо рта (предположим, божества-первопредка, возможно, Рода) вырастает лопаска прялки с её картиной Вселенной, циклического времени, гармоничного, отрегулированного бытия. Интересно, что в такой структуре становятся еще более очевидными параллели между восточнославянским Родом и ведическим Рудрой, которого ряд исследователей считают аналогом славянского языческого божества. Так Н.Г.Гусева пишет о Рудре следующее: «В ведическом пантеоне существенную роль играл также бог Рудра, который выступает в Ведах под многими именами и является носителем многих функций. Он описывается как благостный создатель всего живого, сын зари и одновременно как гневное божество бурь… Будучи ведическим, т.е. арийским божеством, Рудра, вероятно, стал объектом культового поклонения арьев не в самой Индии, а был известен еще в доиндийский период их истории. Обратимся к некоторым сопоставлениям. У древнерусских язычников был бог Род –грозный и капризный повелитель неба, «владевший тучами, дождями и молниями, от которого зависела вся жизнь на земле». Значение имени «Рудра» повторяет все эти определения: грозный, могучий, бог гроз, благостный. Имя славянского Рода разъясняется еще и как красный, сияющий, сверкающий. Есть и славянские слова «руда» в значении крови и «рудый», «рдяный» (красный цвет). В санскрите тоже существует древний корень «рудх» (красный, кровавый, кровь).18 Связь имен восточнославянского бога Рода со словами «руда» (кровь), «рудый», «рдяный», «родрый» (красный цвет) отмечает также Б. А. Рыбаков.19 «Шветашватара-упанишада» приписывает Рудре следующие качества: «Он - исток всего сущего, он - космический повелитель, он - величайший из мудрецов и творец всякой мудрости».20

Думается, что мужчина-донце, вырезанный из дерева безвестным русским крестьянином, как бы порождающим из своего рта всю Вселенную, очень похож по своим функциям на приведенное выше описание Рудры-Шивы, Вероятно, женщина-пряха, совершая священный в своей основе, соотнесенный с творением жизни, акт прядения нити (пряжи), выступала в роли безличного вечного женского Вселенского начала, единение которого с мужским первоначалом порождает весь вычлененный из Хаоса Космос - извечный и неизменный порядок Бытия.

На тарногской прялке ножка, несущая на себе лопаску со сложной календарно-циклической символикой, антропоморфна по очертаниям. Прямоугольник, украшенный двумя лучистыми квадратами - головной убор, а окружность с вкомпонованной в нее розеткой – голова этого антропоморфного изображения. Под шестилепестковой розеткой находится плечевидное расширение с небольшими отростками-рудиментами – «руками». Это то, что касается формы ножки. Обращаясь вновь к ее орнаментике, мы должны еще раз отметить, что ее внешняя и тыльная стороны неодинаковы. Так в округлой части внешней стороны ножки помещена, как отмечалось ранее, шестилепестковая розетка – знак света, огня, жизни – солярный символ. На уровне плечевидного расширения – «груди» - помещены две розетки, а под ними, в «животе» этой своеобразной фигуры, находится геометризированное, очень условное изображение мужского фаллического персонажа. Таким образом, вероятно, мы имеем здесь стилизованное изображение женщины или, возможно, первоженщины с мужчиной – сыном – в чреве, солярной розеткой- головой и головным убором, украшенным орнаментом-апотропейоном.

На тыльной стороне ножки все несколько иначе. Здесь также присутствует головной убор в виде прямоугольника, украшенного геометрическим орнаментом из треугольников, разделенных диагональной линией и скомпонованных в два лучистых квадрата. Но венчает он, повторяем не шести-, а тринадцатилучевую розетку –»голову». Кроме того, на уровне плеч, где с внешней стороны ножки помещены две розетки («груди»), находятся две волнистые полосы – идеограмма воды, под которыми помещено 29 вертикальных полос. И наконец, донце прялки отмечено крайне специфической надписью. Таким образом, складывается довольно устойчивая схема, в которой внешняя сторона ножки прялки представляет собой, по-видимому, персонифицированное женское, солярное божество с сыном в чреве, а тыльная – мужское лунарно-водное, о чем свидетельствуют 13 лучей (количество лунных месяцев в году) головы розетки, идеограмма воды на груди и 29 полос (28-29 количество дней в лунном месяце) под ней. Все это не противоречит данным восточнославянского, а точнее северорусского фольклора, где в величальных, свадебных песнях жениха-мужа называют светлым месяцем, а невесту-жену – красным солнышком.

Но аналогичная картина предстает перед нами и в ведической традиции. Так, в свадебном гимне (XIV, 2) говорится:

1. Мы на свадебной колеснице

Привезли тебе Сурью-деву

3. Первым был тебе мужем Сома.21

т.е. жених-муж здесь также назван светлым месяцем (Сомой), а невеста-жена – солнцем (Сурьей). Кроме того, коль скоро мы выше уже говорили о близости образов ведического Рудры и восточно-славянского Рода, имеет смысл привести следующую мысль Г. М. Бонгарда-Левина о том, что: «Рудра - божество лунарного цикла, связанное с представлением о плодородии растительности, долголетии и олицетворяющее вместе с тем идею смерти и нового возрождения».22

Думается, у нас есть все основания сделать следующий вывод: данная тарногская прялка сохранила в своем образном строе реликты древнейших представлений о структуре мира и о самом акте мироздания. Причем именно здесь мы сталкиваемся с очень архаичной, известной многим народам верой в то, что в начале всех начал стояло некое божественное двуполое существо, первая божественная пара, разнополые божественные близнецы.

В качестве примера имеет смысл вспомнить Адити-мать, отца и сына одновременно, двуполых Брахму и Пурушу - космического великана, из которого создана вся Вселенная, скандинавского Имира и, конечно, Рудру, о котором Н. Р. Гусева пишет: «Следует обратить внимание на ведическое предание, в котором говорится, что Рудра изначально возник как существо, состоящее из мужской и женской половины. Позднее в индийской иконографии это трансформировалось в образ Шивы-Рудры в качестве Нара-Нари («мужа-жены»), в скульптуре и живописи изображаемого в виде человеческой фигуры, левая половина которого женская, а правая мужская».23

Подобная структура хорошо прослеживается и в ведическом гимне Агни (X, 5), где говорится о двух началах - мужском и женском, являющихся в то же время двумя кусками дерева, трением которых друг о друга получается священный огонь:

Истинно двое диводейных сдвоясь

Воплотили младенца и вскормили

Пуповину движенья и покоя

Гимнотворца пряжу вы двое рвете.24

Интересно то, что на прялке, выполнявшейся из дерева, т.е. материала, потенциально несущего в себе огонь, мы видим воплощение таких, воспетых еще в гимне Ригведы,»диводейно сдвоенных» мужского и женского начал, порождающих сына. И как на прялке, так и в гимне Агни, разделенных тысячелетиями, обязательным компонентом сакрального акта порождения жизни является пряжа (т.е. производное прялки).

Связанная с символикой мужского производящего начала, с космогоническими и календарно-циклическими представлениями, идеей первотворения и культом божеств-творцов мира, русская прялка должна быть теснейшим образом соединена с культом плодородия и с заупокойным культом предков. О связи с культом плодородия говорит не только наличествующая на прялке фаллическая символика, но и семантика лопасок традиционных северорусских «копылов»,25 состоящая в большинстве из различных комбинаций треугольников, разделенных диагональной линией, выполненных в технике трехгранно-выямчатой резьбы. Но такие же орнаментальные мотивы, выступающие в качестве «символов плодородия и апотропейонов»,26 мы встречаем в изделиях из камня, кости и металла на обширнейших территориях Евразийской степи и лесостепи в различные исторические периоды. Они встречаются на предметах вооружения 2-1 тысячелетий до н.з., на рукоятках карасукских кинжалов, на ранескифских изделиях рубежа 8-6 вв. до н.э., на резном костяном молотке (6-начало 5 в. до н.э.), найденом во время раскопок Пастырского городища (Среднее Поднепровье), причем орнамет из лучистых квадратов, покрывающих поверхность этого молотка, абсолютно идентичен декору нижней части внешней лопасок тарногских прялок (рис.11), и частности описанной выше.

Интересно, что опубликовавший этот молоток Э. В. Яковенко считает, что именно такая орнаментика свидетельствует о культовом назначении данного предмета, о его использовании «для отправления какого-то культа, связанного с идеей плодородия».27

В качестве оберегов и символов грядущего возрождения орнаменты, состоящие из треугольников, постоянно присутствуют на русских резных каменных надмогильных плитах 13-17 в.в (рис. 9,10).

Н. С. Шаляпина, говоря о надгробиях 13-14 в.в. из Московского Кремля, пишет: «Реконструкция основных элементов орнаментальной композиции надгробий позволила установить, что они являются исходными в декорировании белокаменных надмогильных плит Москвы и Подмосковья 16-17 в.в. Хронологически и стилистически они предшествуют широко распространенным типам надгробий с надписями. Размещение на поверхности намогильного камня 13-14 в.в. орнамента из треугольников, розеток, тяг, членящих поле на несколько зон, исключает возможность поместить на нем эпитафию (курсив мой – С. Ж.)».28 В таком случае сам орнамент выполнял функции эпитафии - оберега, о чем свидетельствует отмеченное далее Н. С. Шаляпиной тождество орнаментальных мотивов и их композиции на средневековых русских каменных намогильных плитах и погребальных стелах Боснии, Герцоговины и областей входящих в средневековое королевство Босния. 29 В нашем случае мы можем найти достаточное количество примеров, когда орнаментация лопасок прялок почти полностью идентична декору - оберегу намогильных плит.

Думается, что такое схождение не случайно, и в этом убеждают многие факты. Так Н. Н. Белецкая в своей работе «Языческая символика славянских архаических ритуалов» приводит, образны традиционных украинских и южно-славянских деревянных надгробий,30 совершенно идентичных по форме русским, и в частности северорусским, прялкам. Близость прялок по форме к надгробиям, а также использование их в качестве надгробий были отмечены Н. И. Толстым в докладе, прочитанном в 1973 г. на симпозиуме по проблемам карпатского языкознания: «Интересующие нас деревянные надгробия зафиксированы в местностях, где много камня, но они обязательно деревянные, что связано, надо полагать, с культом деревьев (дерево жизни и т.д.). Для выявления их распространения в прошлом очень ценны свидетельства подобного рода: в 1743 г. сербский епископ Павел Ненадович велел своей пастве ставить кресты на могилах, а не следовать обычаю и «простая древеса съ преслицом (прялкой) воздружати».31

Со своей стороны, хотелось бы добавить следующее: анализируя форму и декор ножки рассмотренной здесь тарногской прялки, необходимо отметить еще одну очень интересную деталь: ножка северорусской прялки аналогична как по форме, так и по орнаментальному решению традиционным каменным надгробиям Балкарии и Карачая (Северный Кавказ). Опубликовавшая эти надгробия А. Я. Кузнецова пишет, что стелы антропоморфной формы, «сохранившие в общем силуэте отдаленное сходство с древними каменными изваяниям, особенно в разработке верхней закругленной части стелы»,32 имеет своим прообразом, вероятно, деревянные надгробия архаического типа, аналогичные тем, что бытуют в некоторых селениях горной Балкарии по сей день 33 (рис.4).

В нашем случае приходится говорить не о простом сходстве ножки тарногской прялки (повторяем, что эта форма традиционна для прялок Тарноги) с каменными и деревянными надгробиями Балкарии и Карачая, а об аналогиях не только в форме, но и в деталях орнамента.34 Так, в круглой части – «голове» - антропоморфной стелы, как правило вкомпонована шести- (чаше) и восьми- (реже) лепестковая розетка; ряды вертикальных полос, которые А. Я. Кузнецова трактует как изображения газырей, встречаются в той же последовательности и на ножках тарногских прялок, в частности на рассмотренной нами.

Вероятно, здесь нельзя полностью исключать возможность конвергенции, но и в то же время представляется странным такое буквальное сходство и в форме, и в орнаментальных деталях. Возможно, мы имеем дело с реликтами каких-то общих мировоззренческих схем, так как, хотя надгробные стелы Карачая и Балкарии являются памятниками сравнительно позднего периода (наиболее ранние датируются 17 веком), тем не менее, думается, аналоги им существовали на этих территориях много раньше, о чем свидетельствует безусловная архаичность, как формы, так и орнаментики. Наверное, нельзя полностью отрицать возможность сохранения в таких памятниках, как данные надгробные стелы и ножки тарногских прялок, свидетельств этногенетических и миграционных процессов далекого прошлого. Основания для таких выводов дают не только надгробные стелы Северного Кавказа, но и археологические памятники Средней Азии, где и в настоящее время живет индоевропейский народ - таджики. Так, найденный во время раскопок древнего Сарыта (Краснореченского городища) оссуарий 7-9 веков украшен резным орнаментом, удивительно похожим на декор лопаски тарногской прялки. Те же розетки, композиции из треугольников, разделенных диагональю, веточки. О сакральном значении такого орнамента говорит не только нахождение его на оссуарии, но и то, что орнамент резьбы в жилых помещениях древнего Сарыта был иной - не геометрический, а растительный.35 Краснореченский оссуарий украшают лепные фигурки «людей кушанско-согдийского облика»36 в характерной позе, со скрещенными на груди руками. И здесь вновь приходится вспомнить донце прялки в виде мужской полуфигуры со скрещенными руками и шестилепестковой розеткой на туловище. Аналогии поразительные, которые очень трудно объяснить одной только конвергенцией (рис. 12).

Кроме того, аналогичное орнаментальное решение декора резных балок-бузовезов» характерно для творчества горных таджиков, т.е. населения, в значительной мере сохранившего реликты древнейших арийских традиций. М. Рузиев отмечает, что: «в памирском жилище перекладина является до сих пор обязательной архитектурной деталью. Она всегда орнаментировалась резьбой. Связанная с древними традициями перекладина и поныне имеет широкое распространение в народной архитектуре памирцев»,37 но «в жилище Памира встречаются также перекладины, которые не выполняют ни декоративную, ни утилитарную функцию (курсив мой – С. Ж.). Они тонки, не обработаны, только ножом намечены деления на множество квадратиков, иногда с крестами в каждом из них».38 Это особенно интересно в связи с тем, что в данном случае балка-бузовез выполняла не утилитарные, а сакральные функции, и отмечающий эти функции орнамент идентичен тому, что мы видим на лопаске тарногской прялки, в нижней ее части. Надо отметить, что такая же трехгранно-выямчатая резьба была характерна для декора мазаров – «могил святых», для михрабов, т.е. объектов, связанных с культами предков и плодородия, созданных в раннем средневековье на территории Зеравшана.39

В свете того, что говорилось выше о функциональном значении прялок в качестве надгробий на территории Сербии, где вместо крестов до середины 18 века (!), по обычаю, ставили «простая древеса съ преслицомъ», мы можем предположить, что общность формы и декора северокавказских надгробий и ножек тарногских прялок вызвана в значительной мере древним единством функций этих, столь, казалось бы, различных предметов и возможным этногенетическим родством народов, пользовавшихся одними и теми же знаковыми формами с одинаковой смысловой нагрузкой.

Если это так, то дальнейшее изучение и дифференциация типов прялок и их декора дадут в руки исследователей богатейший материал для изучения этногенетических и миграционных процессов, протекавших на протяжении длительного исторического периода на обширных территориях Евразийского материка.

Подводя итог всего изложенного выше, и отнюдь не претендуя на завершенность анализа, мы можем констатировать следующее: образный язык русской прялки исключительно сложен и многогранен, прялка была, по-видимому, не просто искусно украшенной бытовой вещью, инструментом для получения нити, а средоточием мира мифопоэтических представлений, сложившихся в глубокой древности.

На редкость полисемантичная, она была одновременно и моделью мироздания, и своеобразным календарем – образом времени, и фаллическим символом плодородия, и надмогильным памятником, и образом вечной гармонии бытия с его бесконечным перетеканием жизни в смерть, а смерти в жизнь. И это, разумеется, еще далеко не все. Образный язык русской народной прялки ждет своего прочтения, и здесь хотелось бы вспомнить слова, сказанные В. В. Стасовым более ста лет назад: «Орнаменты всех вообще новых народов идут из глубокой древности, а у народов древнего мира орнамент никогда не заключал ни единой праздной линии. Каждая черточка тут имеет свое значение, является словом, фразой, выражением известных понятий, представлений. Ряды орнаментики – это связная речь, последовательная мелодия, имеющая свою основную причину и не назначенная для одних только глаз, а также и для ума и чувства».40

Своеобразные, столь близкие к индоиранским формы, в которые вылился у восточных славян фаллический культ плодородия, идентичная орнаментика, близость мифопоэтической системы восприятия мира к типично индоиранской – все это, думается, позволяет нам говорить о близости праславян и индоарьев в той глубокой древности, когда эти формы создавались и выкристаллизовывались.

Рис. 1. Донце прялки. Конец 19 века.

Рис. 2. Прялка. 1890.

Рис. 3. Ножка тарногской прялки. 1890.

Рис. 4. Резная намогильная стела. Северный Кавказ.