Хроники Марьяны: В поисках Первозари

Глава 20. Море

После обеда, который плавно перетёк в ужин — потому что тётя Нино подкладывала и подкладывала, а отказаться было невозможно, — она отвела меня в мою комнату. Это была лучшая комната в доме: светлая, с большим окном, выходящим на горы, с деревянной кроватью, застеленной белоснежным бельём, с пуховыми подушками и шерстяным ковром на полу. На столе стоял кувшин с водой и блюдо с фруктами. В углу висела икона, а рядом с ней — пучок сушёных трав, похожих на те, что собирала моя бабушка.

— Располагайся, — сказала тётя Нино. — Чувствуй себя как дома. Если что нужно — зови. Я рядом.

Я поблагодарила её и, когда она вышла, просто рухнула на кровать. Кузя тут же начал обустраиваться: проверил углы, понюхал подушки, заглянул под кровать.

— Чисто! — объявил он. — Хороший дом. Тёплый. И духи здесь добрые. Мне нравится.

— Мне тоже, — ответила я. — Но море ждать не будет. Пойдём.

Мы спустились по узкой улочке вниз, к берегу. Новый Афон стоял прямо у воды, и пляж здесь был галечный, с большими валунами, уходящими в море. Солнце клонилось к закату, окрашивая воду в золото и пурпур. Волны накатывали на берег с тихим, убаюкивающим шорохом.

Кузя, впервые увидевший море, замер. Его глаза-бусинки расширились, лапки прижались к груди.

— Марьянка, — прошептал он. — Это что? Это всё вода?

— Да, Кузя. Это море.

— Оно оно такое большое! — он сделал шаг вперёд, и волна лизнула его мохнатые лапки. Он подпрыгнул. — И тёплое! И солёное! И оно двигается! Марьянка, оно живое!

— Живое, — подтвердила я. — Познакомься. Это Понт Эвксинский. Мой старый друг.

Кузя уставился на воду с благоговением. А я скинула босоножки и вошла в море. Вода была прохладной, но не ледяной — тёплой, как парное молоко. Я поплыла, и Лим скользнул за мной, его тень распласталась по воде, как чёрное крыло. Я закрыла глаза и позвала: «Понт. Я здесь». Море вздохнуло. И в этом вздохе мне почудился ответ. Знакомый, древний, тёплый. «Я знаю. Я ждал тебя».

Я плыла, пока солнце не коснулось горизонта, а потом вышла на берег. Кузя всё так же стоял у кромки воды, зачарованный. Лим вернулся следом за мной.

— Завтра, — сказала я, — мы пойдём к пещере. А сегодня — спать.

Мы вернулись в дом тёти Нино. Я легла в кровать, и сон пришёл сразу — глубокий, спокойный, без сновидений. А за окном, над горами, зажигались первые звёзды. И море дышало, как огромный, добрый зверь. И Понт был рядом. И впервые за долгое время я чувствовала, что всё идёт так, как должно.

Глава 21. Новоафонский монастырь

Утро в доме тёти Нино началось с запахов. Горячий хлеб, свежий сыр, травяной чай с горным мёдом, яичница с помидорами и зеленью — всё это стояло на столе, когда я вышла из своей комнаты. Тётя Нино уже хлопотала, напевая что-то на абхазском.

— Доброе утро! — пропела она. — Садись завтракать. Пещера пещерой, а голодным туда нельзя. Там, под землёй, силы нужны.

Я села за стол. Кузя, который всю ночь ворочался от счастья, теперь клевал носом, но выглядел довольным. Лим, как всегда, остался у двери, но тётя Нино и ему поставила блюдце с мёдом.

— Представляешь, Марьянка, — сказал Кузя, пододвигая к себе кусок хачапури, — я никогда в жизни не был так далеко от дома. Там, на болоте, всё знакомое: каждая кочка, каждая коряга. А тут — горы, море, пальмы! И люди такие такие — он запнулся, подбирая слово.

— Гостеприимные? — подсказала я.

— Да! — он закивал. — Очень гостеприимные! Мне вчера тётя Нино отдельную подушечку дала. Маленькую, пуховую. Я на ней спал, как на облаке!

Тётя Нино, услышав это, засмеялась.

— Ты сладкий, — сказала она Кузе. — Хороший домовой. Сразу видно — хозяйство знаешь.

— Знаю, — гордо ответил он. — У меня там всё под контролем. Кочемар за болотом следит, Велес за лесом, а я — за домом.

— Вот и славно, — она подлила мне чаю. — А теперь слушайте. Вы в пещеру собрались — дело хорошее. Но перед тем, как спускаться под землю, нужно сходить в монастырь. Новоафонский монастырь — это святое место. Там благословение получить нужно.

— Благословение? — переспросила я.

— Да, — она кивнула. — Ты ведь не просто туристка. Ты ищешь то, что скрыто. А под землёй, в пещерах, древние духи живут. Они не злые, но и не добрые. Они просто есть. И чтобы они тебя приняли, нужно войти с чистым сердцем. Монастырь тебе в этом поможет.

Я задумалась. Велес тоже говорил о духах пещер. И Водяной предупреждал, что они древние и не говорят словами. Если монастырь поможет мне настроиться — значит, так тому и быть.

— Хорошо, — сказала я. — Идём в монастырь.

Новоафонский монастырь стоял на склоне горы, и его золотые купола были видны издалека. Мы поднимались по каменной лестнице, и чем ближе подходили, тем сильнее я чувствовала что-то странное. Не магию — скорее, покой. Глубокий, древний, нерушимый покой. Здесь, на этой горе, молились сотни лет. И эта молитва пропитала собой камни, воздух, небо.

У входа нас встретил монах — пожилой, с седой бородой и тёплыми, внимательными глазами. Он посмотрел на меня, на Кузю, на Лима — и улыбнулся.

— Добро пожаловать, — сказал он. — Проходите. Храм открыт для всех.

Мы вошли. Внутри было тихо и светло. Свечи горели перед иконами, их огоньки отражались в золотых окладах. Пахло ладаном и воском. Я подошла к одной из икон — Богородица с Младенцем — и остановилась. Монах подошёл ко мне, встал рядом и негромко заговорил.

— Ты пришла не просто так, — сказал он. — Я вижу. Ты ищешь. И ты найдёшь. Но прежде чем ты спустишься в пещеру, я расскажу тебе историю этого места. Ты должна знать, куда ты идёшь и чья сила хранит эти стены.

Он обвёл рукой храм, и его голос стал глубже, словно он читал древнюю летопись.

— Давным-давно, почти две тысячи лет назад, по этой земле ходил человек. Звали его Симон Кананит. Он был одним из двенадцати апостолов — тех, кто своими глазами видел Спасителя и слышал Его слова. Когда апостолы разошлись по миру, чтобы нести благую весть, Симон пришёл сюда. В эти горы. К этим берегам. Он проповедовал среди местных племён, говорил им о любви, о прощении, о вечной жизни. И многие слушали его. Но римские солдаты, что правили тогда этой землёй, видели в нём угрозу. Они схватили его и казнили. Говорят, что его мощи до сих пор покоятся здесь, под спудом, и охраняют это место. А там, где он принял смерть, забил источник с чистейшей водой.

Монах перекрестился и продолжил.

— Прошли века. О вере апостола помнили, но обители здесь не было. И вот в конце девятнадцатого столетия сюда пришли монахи из русского Пантелеимонова монастыря на Афоне. Они искали место для новой обители. И когда они поднялись на эту гору и увидели море, небо и камни, они поняли: здесь. Здесь будет монастырь. Они строили его на свои средства, на пожертвования простых людей и даже на помощь императора Александра Третьего, который прислал колокола и церковную утварь. Камни для стен носили на руках, поднимая их по крутым склонам. Люди работали без устали, потому что верили. И монастырь вырос. Его золотые купола засияли над горами, возвещая всем: здесь дом Божий.

Он замолчал, глядя на иконы.

— Монастырь пережил многое. Войны, революции, запустение. В советские годы здесь был склад, больница, даже музей. Но вера не угасла. И когда настали новые времена, обитель возродилась. Теперь здесь снова молятся. Снова горят свечи. Снова звучат песнопения. И сюда приходят люди — за помощью, за утешением, за благословением. Как ты.

Он повернулся ко мне.

— Под землёй, в пещерах, обитают духи, что были здесь до нас. Они не говорят на нашем языке. Они говорят тишиной. Будь готова слушать. И не бойся. С тобой Тот, кто сильнее всех духов.

Я подняла глаза на икону. Богородица смотрела на меня с любовью и печалью — так, как смотрит мать на дочь, уходящую в долгий путь.

— Спасибо, — прошептала я.

Монах благословил меня, осенив крестным знамением, и отошёл. Я постояла ещё немного, чувствуя, как внутри разливается спокойствие, а затем вышла из храма. На улице ярко светило солнце, и горы казались ещё ближе. Кузя сидел на ступеньках и смотрел на небо. Лим стоял рядом, и его тень была спокойна.

— Ну что? — спросил Кузя. — Теперь в пещеру?

Я посмотрела на солнце, что стояло уже высоко, на пальмы, на море, сверкающее внизу, и покачала головой.

— Нет, Кузя. Сегодня — отдых.

— Отдых? — он недоверчиво прищурился. — Ты? Отдыхать? Марьянка, ты себя хорошо чувствуешь?

— Отлично чувствую, — я потянулась, разминая плечи. — Мы столько ехали, столько шли. Я устала. Ты устал. Лим устал. А пещера никуда не денется. Она ждала нас тысячи лет — подождёт ещё один день. А вот море — оно здесь и сейчас. Идём.

Кузя просиял.

— Купаться?!

— Купаться, загорать, лежать на гальке и ни о чём не думать, — я улыбнулась. — Ты когда в последний раз был на пляже?

— Никогда! — выпалил он. — То есть вообще никогда! У нас на болоте пляжа нет. Там только ряска и Кочемар.

— Вот видишь. Пора исправлять.

Мы спустились по узкой улочке вниз, к берегу. Я нашла уединённый уголок пляжа, подальше от людских глаз, расстелила прихваченное у тёти Нино покрывало и легла на гальку. Солнце грело кожу, волны накатывали с тихим, убаюкивающим шорохом, ветер приносил запах соли и йода.

Кузя скинул свою крошечную рубашечку, оставшись в смешных полосатых трусиках, и вошёл в воду. Волна лизнула его мохнатые лапки, и он взвизгнул от восторга.

— Марьянка! Оно тёплое! Оно живое! Оно меня щекочет!

— Это море, Кузя, — я приподнялась на локтях. — Оно всегда живое.

— Я хочу здесь жить! — заявил он, заходя по пояс. — Давай переедем! Болото — это, конечно, родное, но тут такое такое

— Море?

— Да! Море! И пальмы! И солнце! И песка нет, а камушки такие гладкие! — он наклонился и подобрал несколько обкатанных волной камешков. — Смотри, какие! Я их домой возьму. Кочемару покажу. Он обзавидуется.

— Кочемар не завидует, — улыбнулась я. — Он болотный дух. Ему море чуждо.

— Ничего, — Кузя бережно сложил камешки в кармашек. — Я ему расскажу, как тут красиво. Может, он тоже когда-нибудь выберется.

Лим растёкся по гальке чёрной лужицей, впитывая солнечное тепло. Он никогда не купался — но я чувствовала, что море ему нравится. Его холод смешивался с солёным воздухом, и в этом сочетании было что-то правильное. Я закрыла глаза и позволила себе просто быть. Не Хранительницей. Не странницей. Просто Марьяной, которая лежит на берегу Чёрного моря, слушает шум прибоя и знает, что завтра будет трудный день. Но сегодня — покой. Сегодня — солнце. Сегодня — отдых.

Я закрыла глаза и позволила себе просто быть. Не Хранительницей. Не странницей. Просто Марьяной, которая лежит на берегу Чёрного моря, слушает шум прибоя и знает, что завтра будет трудный день. Но сегодня — покой. Сегодня — солнце. Сегодня — отдых.

Вечером мы вернулись в дом тёти Нино. Кузя всю дорогу рассказывал ей про море, про камешки, про волну, которая чуть не утащила его трусики (но он их героически спас). Тётя Нино смеялась, подкладывала ему добавку и говорила, что такого отважного домового она ещё не встречала.

А когда стемнело и мы разошлись по комнатам, я легла в кровать и подумала: хорошо, что я решила отдохнуть. Завтра — пещера. Завтра — духи гор. Но это — завтра. А сегодня — тишина, покой и благодарность за этот день.

Глава 22. Новоафонская пещера

Вход в пещеру находился у подножия Иверской горы. Мы подошли к нему ранним утром, когда солнце ещё только поднималось над вершинами. У входа уже собирались первые туристы, но я не спешила присоединяться к группам. Мне нужно было не просто пройти по освещённым тропам — мне нужно было услышать то, что скрыто под музыкой и голосами экскурсоводов.

Тётя Нино познакомила меня со смотрителем пещеры — пожилым абхазцем по имени Аслан. Он был немногословен, но, узнав, что я ищу нечто большее, чем просто экскурсию, согласился провести меня в те залы, куда обычно не водят группы.

— Только будь осторожна, — сказал он, открывая боковую дверь, ведущую вглубь. — Пещера помнит всё. Она старше, чем ты думаешь.

Мы спустились по каменной лестнице, и мир вокруг изменился. Свет, звуки, запахи — всё исчезло, уступив место прохладной, влажной тишине. Температура упала разом, словно мы вошли в другой мир. Воздух стал плотным, насыщенным влагой и запахом древнего камня.

Первое, что поразило меня — масштаб. Новоафонская пещера была не просто полостью в горе. Это был целый подземный город. Огромные залы сменяли друг друга, и каждый из них имел своё имя, свой характер, свою душу. Сталактиты и сталагмиты, растущие здесь миллионы лет, создавали причудливые формы — одни напоминали колонны древнего храма, другие — застывших великанов, третьи — каменные водопады, низвергающиеся с потолка.

Аслан вёл нас через анфиладу залов, и его голос звучал глухо, отражаясь от каменных сводов. Он рассказывал историю открытия пещеры.

— Это случилось в тысяча девятьсот шестьдесят первом году, — говорил он. — Местный парень, Гиви Шалвович Смыр, с детства мечтал узнать, что скрывается в недрах Иверской горы. Он много лет искал вход. И однажды нашёл. Представляешь: он спустился сюда первым, с верёвкой и фонарём, в полную неизвестность. И увидел всё это.

Я представила себе молодого парня, который шагнул в темноту, не зная, вернётся ли обратно. Что он чувствовал? Страх? Восторг? Благоговение?

— Пещеру открыли для посещений позже, — продолжил Аслан. — Проложили дорожки, провели свет, построили этот тоннель. Но даже сейчас, спустя десятилетия, здесь остаются места, куда не ступала нога человека.

Он остановился у входа в один из залов и жестом пригласил нас войти.

— Это зал «Апсны», — сказал он с особым уважением в голосе. — Самый красивый. И самый музыкальный.

Я шагнула внутрь и замерла. Это было не просто помещение — это был храм. Огромный, величественный, с высоченными сводами, теряющимися в темноте. Сталактиты, свисающие с потолка, напоминали трубы гигантского органа. Они были разной длины и толщины, и каждый из них, казалось, ждал своего часа, чтобы зазвучать. Под ними, на каменном возвышении, стоял настоящий орган — электрический инструмент, установленный здесь специально для концертов. Акустика зала была такова, что любой звук приобретал глубину и мощь, недоступную в обычном мире.

— Хочешь послушать? — спросил Аслан и, не дожидаясь ответа, направился к небольшой будке у стены, где стояла аппаратура. Через мгновение под сводами зала поплыли первые аккорды. Бах. Токката и фуга ре минор.

Звук обрушился на меня, как водопад. Он был повсюду — он проникал сквозь кожу, сквозь кости, сквозь саму душу. Каменные своды подхватывали каждую ноту и возвращали её, умноженную стократно. Сталактиты вибрировали в такт музыке, и казалось, что сама пещера поёт. Это было грандиозно. Как будто погружаешься в другую реальность — туда, где нет времени, нет пространства, нет материи. Только звук. Только свет. Только вечность.

Когда последние аккорды затихли, я стояла, не в силах пошевелиться. Кузя, прижавшийся к моей ноге, молчал. Даже Лим, казалось, замер в благоговении.

— Это невозможно описать словами, — прошептала я.

— И не надо, — ответил Аслан. — Это нужно просто пережить.

Мы двинулись дальше, через другие залы — «Анакопию» с её каменными занавесами, «Тбилиси» с каскадом застывших водопадов, «Москву» с куполами-сталагмитами. Но больше всего меня потрясли подземные озёра. Их было несколько, и каждое из них казалось бездонным. Вода в них была такой прозрачной, что можно было разглядеть каждый камень на дне, освещённый специальными лампами. А там, где свет не доставал, угадывалась глубина — тёмная, таинственная, манящая. Одно из озёр, самое большое, называлось Анатолия. Другое, поменьше, — Голубое. Их воды были неподвижны и холодны, как сама вечность.

— Здесь живут духи, — сказал вдруг Аслан, остановившись у кромки одного из озёр. — Древние. Они были здесь задолго до людей. Задолго до всего.

Я вспомнила слова Велеса. «Духи пещер не говорят словами. Они говорят образами, ощущениями, тишиной».

— Можно мне остаться здесь? — спросила я. — Ненадолго. Одной.

Аслан посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, потом кивнул.

— Я буду у входа. Если что — зови. Там, у дальней стены, есть старый проход. Я отключу свет на несколько минут. Это поможет тебе услышать то, за чем ты пришла.

Он ушёл, и через минуту свет в зале погас. Мы остались в абсолютной темноте. Кузя прижался ко мне и тихонько всхлипнул. Лим стал плотнее, готовый к любой угрозе. А я закрыла глаза и потянулась ощущениями вглубь, под воду, под камень, в самое сердце пещеры. И почувствовала его. Духа. Древнего. Могучего. Равнодушного.

— Кто ты? — спросила я без слов.

И он ответил. Не голосом — образами, ощущениями, тишиной. Тишина стала гуще, и в ней проступили картины.

Я увидела мир, которого больше нет. Зелёные долины, покрытые лесами, где деревья были так высоки, что их кроны терялись в облаках. Ручьи, чья вода светилась в темноте, как жидкое серебро. Существа, не похожие ни на людей, ни на зверей, — духи земли, что жили здесь в гармонии с камнем и водой. Пещера тогда была не укрытием — она была храмом. Местом, где духи собирались, чтобы петь свои безмолвные песни, слушать голос земли и хранить её память.

А потом пришли они. Не люди — другие. Высокие, светловолосые, в белых одеждах, расшитых серебром. Гиперборейцы. Они спустились в пещеру с почтением, принесли дары — кристаллы, что светились изнутри, и попросили разрешения говорить. Дух помнил их. Они не были завоевателями. Они были искателями. Они пришли, чтобы понять.

— Они спрашивали о свете, — прозвучало в моей голове. — О том свете, что был до всего. О Первозаре. Они знали, что она здесь, в этой земле, в этих горах. Они искали её, чтобы сохранить. И я показал им путь.

Потом пришли другие. Смуглые, темноволосые, в одеждах из золота и пурпура. Атланты. Они не спрашивали — они требовали. Они хотели взять свет силой. Но дух не отдал его. Он скрыл Первозарю в глубине, под водой, в самом сердце горы, где никто не мог её найти. Атланты ушли ни с чем. Но их приход осквернил храм. И дух закрыл врата.

— Я видел падение, — голос духа стал тише. — Я видел, как рушились луны. Как горела Гиперборея. Как уходила под воду Атлантида. Я помню всё. Я — память этой земли. И я ждал тебя. Ту, кто вернётся. Ту, кто ищет свет.

— Где он? — прошептала я. — Где Первозаря?

— Не здесь, — ответил дух. — Здесь только тень её. Отголосок. Я храню память, но не сам свет. Ищи его там, где земля помнит падение лун. Там, где вода хранит тайны. Там, где камень расскажет тебе о прошлом. Ищи у дольменов. Там — первый ключ.

Видение погасло. Снова зажёгся свет. Я стояла у озера, и слёзы текли по моим щекам.

— Я найду, — прошептала я. — Обещаю.

Мы вышли из пещеры, и солнце ослепило меня. Кузя молчал, потрясённый не меньше моего. Лим был задумчив. А я знала: впереди — дольмены. Там, где земля помнит. Там, где ждёт первый ключ.

Глава 23. Озеро Рица

На следующее утро, едва солнце показалось из-за гор, во дворе уже сигналил Баграт. Его старенькая «Волга» блестела так, словно он всю ночь её натирал, а сам он сиял, как начищенный самовар.

— Сегодня едем к Рице! — объявил он, когда я вышла на крыльцо. — Самое красивое озеро во всей Абхазии! Нет, во всём мире! Ты такого никогда не видела!

— Не видела, — согласилась я. — А далеко?

— Далеко! — радостно подтвердил он. — Через горы, через серпантин, через Юпшарский каньон. Но ты не бойся — я лучший водитель во всей Абхазии. Я там каждую кочку знаю. Каждую! Даже ту, которой уже нет.

Кузя, услышав про горы, заметно побледнел.

— А высоко? — спросил он, нервно теребя свой рюкзачок.

— Высоко! — Баграт развёл руками. — Очень высоко! До неба! Но красиво — дух захватывает!

— У меня дух и так захватывает, — пробормотал Кузя. — Особенно когда ты на серпантине газ жмёшь.

— Я не жму! — возмутился Баграт. — Я еду с уважением! С чувством! С душой! Садитесь, поехали.

Дорога к озеру Рица действительно оказалась захватывающей. Мы поднимались всё выше по узкому серпантину, и с каждым поворотом открывались новые виды: ущелья, поросшие вековыми соснами, реки, пенящиеся внизу, и горы, горы, горы — до самого горизонта. Воздух становился всё чище и прохладнее. Кузя сначала жался к окну, но постепенно расслабился и уже вовсю крутил головой, разглядывая пейзажи.

— Смотрите, смотрите! — закричал он вдруг. — Водопад!

Баграт притормозил, и мы вышли из машины. Прямо у дороги, с высокой скалы, низвергался мощный поток воды. Он падал в ущелье с таким грохотом, что заглушал все остальные звуки. Брызги долетали до нас, и в них играла радуга.

— Это Девичьи слёзы, — сказал Баграт. — Легенда такая: давным-давно в этих горах жила девушка. Красивая, как сама весна. Она пасла овец на склонах и пела песни, от которых даже птицы замолкали. И однажды её увидел горный дух. Он влюбился в неё без памяти. Но девушка не могла быть с ним — она была смертной, а он бессмертным. Тогда дух заплакал. Его слёзы падали со скалы и превращались в этот водопад. С тех пор он течёт, не иссякая. Говорят, кто умоется этой водой — обретёт вечную любовь.

— Вечную любовь? — Кузя оживился. — Марьянка, давай умоемся! Вдруг поможет?

— У меня уже есть вечная любовь, — улыбнулась я. — Ты, Лим, Кочемар, Велес, друзья на Буяне. Куда мне ещё?

— Ну, для надёжности! — не сдавался он.

Мы умылись ледяной водой из водопада — просто так, для смеха, — и поехали дальше.

Вскоре дорога нырнула в Юпшарский каньон — узкую расщелину между отвесными скалами. Здесь было сумрачно и прохладно, и камни нависали над головой, смыкаясь почти полностью. Казалось, что мы едем внутри горы. Но через несколько минут каньон кончился, и перед нами открылось озеро.

Озеро Рица. Оно лежало в чаще гор, окружённое лесистыми склонами, и вода его была такого глубокого, пронзительного синего цвета, что захватывало дух. Поверхность была гладкой, как зеркало, и в ней отражались горы, небо, облака. Вокруг росли вековые сосны, и воздух пах хвоей и чистотой.

— Вот оно, — прошептала я.

Кузя вылез из машины и замер с открытым ртом.

— Марьянка, — тихо сказал он. — Это самое красивое, что я видел в своей жизни.

— Согласна, — ответила я.

Мы спустились к воде. Лим скользнул за нами. Я села на большой валун у берега и стала смотреть на озеро, чувствуя, как внутри разливается покой.

— Хочешь легенду? — спросил Баграт, подходя.

— Хочу.

— Тогда слушай, — он сел рядом и заговорил. — Давным-давно здесь, в долине, жило племя. Они были мирными людьми, охотились, ловили рыбу, растили детей. И была в том племени девушка по имени Рица. Красивая — глаз не отвести. У неё было три брата: Агепста, Ацетука и Пшегишха. Они любили сестру больше всего на свете и оберегали её от всех бед.

Однажды братья ушли на охоту высоко в горы. Рица осталась одна и, чтобы не скучать, стала петь. Её песня была такой чистой, такой прекрасной, что её услышали два разбойника — братья Гега и Юпшара. Они давно следили за девушкой и решили похитить её, пока братьев нет. Они схватили Рицу и понесли её прочь. Девушка закричала, и её крик услышали братья на вершинах гор.

Агепста, самый старший, бросился в погоню первым. Он метнул своё копьё, но промахнулся — и копьё вонзилось в землю, перегородив реку. Так появилось озеро. Ацетука, средний брат, попытался перехватить разбойников, но те ушли выше в горы. Тогда младший, Пшегишха, взмолился небесам. Он поднял руки и закричал так громко, что сами духи гор услышали его. И тогда разверзлись небеса, и хлынул такой поток воды, что смыл разбойников вместе с их логовом. Но Рицу спасти не удалось — она утонула в водах нового озера.

Братья, обезумев от горя, окаменели и превратились в три горы, что до сих пор стоят вокруг Рицы, охраняя её покой. А озеро назвали именем девушки.

Баграт замолчал. Я смотрела на воду, и мне казалось, что в её глубине всё ещё звучит та самая песня — чистая, прекрасная, вечная.