Хроники Марьяны: В поисках Первозари

Марианна Рябинина

Хроники Марьяны: В поисках Первозари

Пролог

Я помню холод. Не тот, что приходит с зимой — мягкий, пахнущий дымом и хвоей, уютный, как Кузины пирожки. Другой. Абсолютный. Холод, который не снаружи — внутри. Который вымораживает не тело, а душу. Который существовал до того, как появился первый свет, и будет существовать после того, как погаснет последняя звезда.

Когда-то я уже встречалась с ним. В прошлой жизни — или в позапрошлой, или в той, самой первой, что была до начала времён. Я не помню лиц. Не помню имён. Но помню этот холод. И помню, как погасла одна из лун. Как рухнули храмы. Как свет, который я держала в руках, угас. Тогда я не смогла его остановить. Тогда я была жрицей Гипербореи и дала слово: «Я вернусь. Я зажгу свет снова».

С тех пор прошли тысячи лет. Я прожила сотни жизней, забывая и вспоминая, умирая и возвращаясь. Я прошла через Навь, через четырнадцать миров, через битвы и потери. Я стала Хранительницей Порога. Я нашла друзей, что стали семьёй. Я научилась видеть то, что скрыто.

Но холод вернулся. Он пробуждается там, на севере, за полярным кругом. Его дыхание уже касается Яви. И я знаю: если не остановить его сейчас, он поглотит всё. Мне нужно найти Первозарю. Ту самую искру первого Света, которую я не смогла удержать тогда. Она всё ещё где-то есть. Может быть, в древнем капище подо льдом. Может быть, в памяти Белого Медведя, что был моим другом в прошлой жизни. Может быть, во мне самой.

Я не знаю, сколько времени у меня есть. Но я знаю, что должна идти. На север. В полярную ночь. Туда, где меня ждёт тот, кто помнит. И туда, где пробуждается то, что не должно просыпаться.

Меня зовут Марьяна. Я Хранительница Порога. И это — история о том, как я искала Первозарю.

Глава 1. Затишье

После всего, что мы прошли, жизнь наконец стала тихой. Не скучной — именно тихой. Той самой тишиной, о которой я мечтала долгими ночами, когда закрывала прорывы, сражалась с упырями и спускалась в нижние миры. Теперь я просыпалась от запаха пирожков, а не от пульсации печати. Лим дремал на ковре, а не ощетинивался ледяными иглами. Кузя ворчал, что я мало ем. Кочемар булькал в трясине. Велес стоял у дуба. Всё было как прежде — и всё было по-другому.

Портал над болотом мерцал ровным, золотисто-зелёным светом. Я больше не проверяла его каждое утро — знала, что он держится. Прорывы случались редко, и с ними справлялся даже Лим в одиночку. Я стала чаще бывать на Буяне — просто так, без причины. Посидеть у Алатыря, послушать, как Яга рассказывает сказки, как Печур ворчит на Горыныча, что тот опять спалил дрова. Кощей, теперь уже Серебряный Страж, научился улыбаться — и это всё ещё было непривычно. Морена провожала души с миром, и на её берегу всегда цвели белые цветы.

Однажды вечером мы сидели у костра на Буяне — все вместе. Яга, Леший, Печур, Кощей, Морена, Горыныч, Светлояра. Кузя, конечно, был тут же, с корзиной пирожков. Лим лежал у моих ног.

— Хорошо-то как, — сказала Яга, закутавшись в пуховый платок. — Тихо. Давно такой тишины не было.

— Не сглазь, — буркнул Кочемар, который в тот вечер тоже выбрался на Буян.

— А что такого? — Кузя поднял голову. — Прорывов нет, нечисть не лезет, все живы-здоровы. Может, наконец-то заслужили покой?

— Покой, — задумчиво повторил Кощей. — Я когда-то мечтал о покое. А теперь теперь мне нравится, когда шумно.

— Это потому что ты раньше один был, — сказала я. — А теперь — с нами.

Он кивнул и ничего не ответил, но в его золотых глазах мелькнуло что-то тёплое.

Дома было так же спокойно. Я сидела на балконе, смотрела, как закат красит болото в золото и пурпур, и думала о том, что всё наконец встало на свои места. Четырнадцать миров были пройдены. Порог держался. Друзья были рядом. Я даже начала подумывать о том, чтобы съездить куда-нибудь — не по долгу, а просто так. Посмотреть мир. Увидеть горы, море, северное сияние.

— Может, и правда съездить? — спросила я однажды за ужином.

— Куда? — Кузя насторожился.

— На север. Говорят, там красиво. Полярная ночь, сияние

— Север?! — он чуть не выронил ложку. — Там же холод! Там снег! Там медведи!

— Белые, — улыбнулась я. — Говорят, очень красивые.

— Белые, серые, в крапинку — какая разница! Медведи — они и есть медведи! — Кузя всплеснул лапками. — Нет уж, Марьянка, сиди дома. У нас тут болото, тепло, комары

— Комары — это аргумент, — рассмеялась я.

Поездка осталась мечтой.

А потом всё изменилось. Это случилось на рассвете, в конце ноября . Я проснулась от странного ощущения — будто кто-то провёл ледяным пальцем по позвоночнику. Печать на ладони не горела, но стала холоднее обычного. Лим уже стоял у балконной двери — плотный, собранный, с острыми золотыми искрами. Он что-то почувствовал.

Я вышла на балкон. Туман над болотом стоял неподвижно, и в этой неподвижности было что-то неестественное. Словно мир затаил дыхание.

— Что это? — прошептала я.

Лим не ответил. Но его холод стал плотнее.

Снизу, от трясины, донёсся знакомый хриплый голос:

— Чувствуешь?

Кочемар поднялся из чёрной воды во весь свой огромный рост. Его глаза-угольки горели тревожно.

— С севера, — просипел он. — Холод. Но не наша зима. Не наша Навь. Чужое.

— Что это может быть? — спросила я.

— Не знаю, — он медленно покачал головой. — Но такого я не чувствовал уже много веков. Очень много веков. Оно древнее. И оно просыпается.

Я стояла на балконе, вглядываясь в туман, и чувствовала, как внутри разливается знакомое, уже подзабытое чувство. Не страх. Предчувствие. Тишина кончилась. Впереди было что-то новое. Что-то, что потребует от меня всего, чему я научилась. И, возможно, большего.

Глава 2. Дорога на север

Решение пришло не сразу. Несколько дней я ходила сама не своя, прислушиваясь к ощущениям. Холод с севера не усиливался, но и не отступал — он просто был, как далёкий гул, как эхо, которое никак не затихнет. Кочемар больше ничего не говорил, но я видела: он встревожен. А Кочемар просто так не тревожится.

— Мне нужно ехать, — сказала я однажды вечером, когда мы сидели на кухне.

Кузя замер с чайником в лапках.

— Куда? — спросил он, хотя по его глазам было видно: он уже знает ответ.

— На север. В Мурманск.

— Мурманск?! — чайник звякнул о стол. — Марьянка, ты с ума сошла! Это же край света! Там полярная ночь! Там темнотища! Там медведи!

— Ты уже говорил про медведей.

— И ещё раз скажу! — он всплеснул лапками. — Белые! Огромные! Им только дай волю — сожрут и не подавятся!

— Кузя, — я взяла его за плечи, — я чувствую: там что-то происходит. Что-то древнее. Что-то, что может угрожать не только нашему болоту, но и всему остальному. Я не могу сидеть и ждать.

Он долго смотрел на меня, потом вздохнул тяжко, по-стариковски, хотя с виду был совсем не стар.

— Ну, если не можешь тогда я с тобой.

— Нет, Кузя. Ты нужен здесь. Портал хранить, за болотом приглядывать, Кочемара кормить.

— Я не ем, — донеслось из угла.

— Вот видишь, он не ест! — Кузя ткнул лапкой в сторону трясины. — А я должен остаться?

— Ты должен, — я обняла его. — Ты — моя крепость. Пока ты здесь, я знаю, что мне есть куда возвращаться.

Он шмыгнул носом и уткнулся лицом в мой рукав.

— Ладно, — пробормотал он. — Но вещи соберу я. И не спорь.

Спорить было бесполезно. Кузя метался по квартире, хватая то одно, то другое. Шерстяные носки — пять пар. Свитер — самый тёплый. Шарф — длинный, колючий, связанный ещё бабушкой. Варежки — двойные. Термос для чая. Пирожки с капустой — тридцать штук. Сушёные травы от простуды. Пузырёк с живой водой. Маленький уголёк от Печура — «на удачу».

— Кузя, я лечу на самолёте, у меня багаж ограничен, — попыталась я возразить.

— Ничего, — отрезал он, — доплатишь.

Кочемар проводил меня до края болота. Он ничего не говорил, но его молчание было красноречивее любых слов. «Будь осторожна. Возвращайся. Ты нужна здесь». Велес стоял у дуба — молчаливый, как всегда. Но когда я проходила мимо, его ветви чуть качнулись, и мне показалось, что он благословляет меня в путь. Лим скользнул за плечом — собранный, готовый.

Внизу уже сигналило такси. Руслан — тот самый, что когда-то вёз меня на вокзал перед поездкой к морю, — удивлённо присвистнул, увидев меня с рюкзаком.

— Опять ты? — он покачал головой. — Куда на этот раз?

— В аэропорт. В Мурманск полечу ,— ответила я

— То на юг, то на север. Ты вообще где живёшь-то? — удивился он.

— На болоте, — ответила я.

— А, ну тогда понятно, — он хмыкнул и завёл мотор.

Самолёт до Мурманска вылетал через час.

Лим впервые летел на самолёте. Он сжался в крошечный, почти невидимый комок и сидел у меня на коленях всю дорогу. Пассажиры ёжились, не понимая, откуда в салоне сквозняк. Стюардесса дважды проходила мимо, проверяя, не открыт ли иллюминатор. Я делала вид, что читаю книгу.

Мурманск встретил нас тьмой.

Было два часа дня, но над городом висела полярная ночь — густая, синяя, какая-то осязаемая. Первый день полярной ночи. Я вышла из аэропорта и замерла. Воздух был холодным — не таким, как на болоте, а колючим, пронизывающим до костей. И в этом воздухе, где-то за гранью ощущений, пульсировало то самое, что я чувствовала с болота. Ближе. Сильнее.

— Куда едем? — пробормотал таксист, когда я села в машину.

— В центр. Гостиница «Пять углов», — ответила я.

— В центр? Ну, центр тут везде, — он усмехнулся. — У нас тут всё близко. Только темно.

Гостиница оказалась старой, советской постройки, с массивными дверями и лестницей, устланной ковровой дорожкой. В холле пахло кофе и выпечкой. Администратор, молодая женщина с усталыми глазами, протянула мне ключ.

— Третий этаж, номер триста двенадцать. Окна на площадь.

Номер был маленьким, но уютным. Кровать, стол, шкаф, кресло. И окно, за которым горели огни города — цепочки фонарей, светящиеся витрины, фары машин. Мурманск жил своей жизнью, несмотря на полярную ночь.

Я вышла на улицу. Лим скользнул за мной. Мы стояли на площади Пять Углов — сердце города, от которого расходились пять дорог. Вокруг возвышались дома, горела реклама, гудели машины. Но я чувствовала: под этим городом, под этой суетой, прячется что-то иное. Что-то древнее. Что-то, что ждало меня.

Холод коснулся щеки. Не уличный — другой. И в этом холоде мне почудился шёпот:

«Ты пришла. Я ждал».

Я обернулась, но вокруг были только прохожие, фонари и тёмное небо без звёзд. Лим ощетинился, его тень стала плотнее. Он тоже почувствовал.

— Кто ты? — прошептала я.

Ответа не было. Но я знала: это только начало.

Глава 3. Знакомство с Мурманском

Утром — хотя какое там утро, если за окном всё та же полярная ночь — я решила, что первым делом нужно понять сам город. Почувствовать его. Не смотреть путеводители, не читать справочники, а просто ходить, смотреть, вдыхать. Лим, как всегда, скользнул за плечом.

Я вышла из гостиницы и направилась к Кольскому заливу. Он оказался совсем рядом — узкий, длинный, врезающийся в сушу на десятки километров. Вода была чёрной, почти как на моём болоте, но пахла иначе: солью, йодом, холодом. Над заливом висел туман, и в этом тумане угадывались силуэты кораблей — военных, торговых, рыболовных. У причала стоял ледокол. Настоящий, огромный, с мощным округлым носом и надписью «Ленин» на борту. Первый в мире атомный ледокол, гордость советского флота. Теперь он был музеем, но даже в этом качестве внушал уважение. Я подошла ближе, коснулась холодного металла. Корабль молчал, но я чувствовала его историю: десятилетия арктических походов, караваны судов, что шли за ним через льды, людей, что работали на его палубе. Всё это отпечаталось в его стали.

Дальше — сопки. Мурманск стоит на холмах, и куда ни пойди — поднимаешься. Я выбрала сопку Зелёный Мыс — самую высокую точку города. Подъём был долгим, но когда я добралась до вершины, дыхание перехватило. Внизу, насколько хватало глаз, лежал город. Цепочки огней, уходящие в темноту, светящиеся окна домов, фары машин, что медленно ползли по дорогам. Порт, залив, сопки на том берегу — всё это было похоже на огромную карту, на которой каждый огонёк был чьей-то жизнью.

Рядом со мной возвышался Алёша — огромный памятник солдату в плащ-палатке, что смотрел на залив. Защитникам Заполярья. Я постояла рядом, чувствуя, как от каменной фигуры исходит спокойная, суровая сила. Здесь помнили войну. Здесь умели ждать и умели стоять до конца.

Весь следующий день я бродила по городу. Прошлась по проспекту Ленина, главной улице Мурманска, где дома украшены мозаиками и барельефами. Заглянула в краеведческий музей, где увидела чучела белых медведей, северных оленей, морских котиков — тех, кто был хозяевами этих мест задолго до людей. Посмотрела на памятник треске — да, в Мурманске есть памятник рыбе, и это, пожалуй, самый честный памятник из всех, что я видела. Добралась до Семёновского озера — небольшого, заснеженного, с фонтаном посередине.

Красивый город. Живой. Настоящий. Но мне было тяжело. С каждым днём всё тяжелее.

Полярная ночь давила. Не просто темнотой — отсутствием солнца как такового. Организм не понимал, когда спать, когда бодрствовать. Я просыпалась разбитой, ходила сонной, а к вечеру, наоборот, не могла уснуть. А потом началось: першение в горле, насморк, температура. Ничего серьёзного, обычная простуда, но она изматывала. Я заваривала травы, что дал Кузя, пила живую воду, но легче не становилось.

— Я не понимаю, Лим, — сказала я однажды вечером, сидя в номере и кутаясь в одеяло. — Я здесь уже несколько дней. Я обошла весь город. Я была на заливе, на сопках, у озера. Я чувствую холод, чувствую, что здесь что-то есть. Но я не понимаю, что. И не понимаю, что мне делать.

Лим лежал на коврике и смотрел на меня своими бездонными глазами. Он не мог ответить словами, но его холод стал мягче — так он выражал поддержку.

Я закрыла глаза и попыталась собраться с мыслями. Всё было зря. Мои попытки понять город, почувствовать угрозу — всё упиралось в глухую стену. Я не знала, куда идти. Не знала, что искать.

И тогда я решилась на то, что делала всегда, когда заходила в тупик.

Я вышла на балкон. Холодный воздух обжёг лицо. Внизу горели огни площади Пять Углов. Где-то там, за городом, лежала тундра — бескрайняя, заснеженная, древняя.

— Я не знаю, кто ты, — сказала я вслух, глядя в темноту. — Я не знаю, что здесь происходит. Я пришла сюда, потому что почувствовала зов. Но я не понимаю его. Я больна, я устала, я не знаю, что делать. Если ты слышишь меня — помоги. Просто помоги.

Я замолчала. Тишина. Ветер. Давление полярной ночи на плечи.

И вдруг — холод коснулся моей щеки. Не уличный — другой. Мягкий, почти ласковый. И в этом холоде мне почудился шёпот:

«Ты пришла. Я ждал».

Я резко обернулась, но на балконе никого не было. Только Лим стоял в дверях, и его золотистые искры горели ярче обычного. Он тоже почувствовал.

— Кто ты? — прошептала я.

Ответа не было. Но я знала: теперь всё изменится.

Глава 4. Териберка

Я проснулась с ясной головой и странным чувством, которое не могла объяснить. Болезнь отступила — не постепенно, а разом, будто кто-то выключил её. Горло не болело, насморк исчез, температура спала. Я чувствовала себя отдохнувшей, почти лёгкой. И знала: нужно ехать дальше.

За завтраком я развернула карту. Мурманск был только началом. Настоящий север лежал за его пределами — в тундре, у Ледовитого океана. Мой палец скользнул по побережью и остановился на маленькой точке. Териберка.

Я слышала о ней раньше. Старинное рыбацкое село на берегу Баренцева моря. Край земли. Дальше — только океан и полюс. Когда-то здесь кипела жизнь, а теперь — тишина, разрушенные дома, кладбище кораблей на берегу и бескрайнее, суровое небо.

— Едем, — сказала я Лиму.

Такси нашлось быстро. Водитель, немолодой мужчина с обветренным лицом и хрипловатым голосом, удивлённо посмотрел на меня. На вид ему было лет шестьдесят, и звали его дядя Коля.

— В Териберку? Зимой? — переспросил он. — А чего там делать-то? Холод, ветер, темнота.

— Посмотреть, — ответила я.

— Ну, смотри, — он пожал плечами. — Только дорога там — не сахар.

Дорога и правда была не сахар. Зимник петлял между сопок, то взбираясь на перевалы, то ныряя в низины. За окном проплывали заснеженные леса, замёрзшие озёра, редкие огни посёлков. Чем дальше мы уезжали от Мурманска, тем темнее и безлюднее становилось вокруг. Лим сидел на заднем сиденье, сжавшись в плотный комок, и смотрел в окно. Он никогда не видел такой пустоты.

Через два с половиной часа впереди показались первые дома. Териберка встретила нас тишиной. Такой глубокой, что звенело в ушах. Мы вышли из машины, и я замерла.

Это было место, где время остановилось. Старые деревянные дома с выбитыми окнами соседствовали с покосившимися рыбацкими сараями. На берегу, у кромки ледяной воды, лежали остовы кораблей — огромные, ржавые, похожие на скелеты морских чудовищ. Волны Баренцева моря лениво накатывали на каменистый пляж, и в их шуме слышалось что-то древнее. Водопад, что низвергался со скалы прямо в океан, был скован льдом — застывшая струя, похожая на хрустальный мост.

Я прошлась по пустым улицам. Ветер трепал шарф. Где-то вдалеке лаяла собака. На одном из домов висела табличка: «Здесь снимали Левиафана». А за домами, за кладбищем кораблей, за водопадом — бескрайняя, заснеженная тундра, уходящая к горизонту.

И вдруг я увидела небо.

Оно вспыхнуло. Сначала — слабое, едва заметное свечение на горизонте, как будто кто-то зажёг далёкий фонарь. Потом — ярче, зеленее. А потом оно разлилось по всему небосводу — изумрудное, с переливами сиреневого и розового, пульсирующее, живое. Северное сияние. Я замерла, забыв дышать. Лим поднял голову, и его золотистые искры вспыхнули в такт небесному огню.

Это было прекраснее всего, что я когда-либо видела. Не магия, не чары — чистая, первозданная красота мира. Словно само небо говорило со мной на языке света. Я стояла и смотрела, пока сияние не начало медленно гаснуть, оставляя после себя только тишину и ощущение, что меня коснулось что-то огромное.

А потом я почувствовала это. Знакомый холод — не морской, не ветреный. Тот самый, что привёл меня сюда. Где-то здесь, совсем близко, был кто-то, кто знал о том, что я ищу.

Я пошла на этот холод. Лим ощетинился, но не останавливал. Мы миновали последние дома и вышли к старому дому на отшибе. Из трубы вился дымок. Я постучала.

Дверь открыл старик. Саам — я поняла это сразу по его лицу: высокие скулы, тёмные, чуть раскосые глаза, обветренная кожа. Одет он был в тёплую оленью куртку, расшитую орнаментом. Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, а потом улыбнулся — неожиданно тепло.

— Здравствуй, Хранительница, — сказал он. — Я ждал тебя.

Я замерла.

— Откуда вы знаете, кто я?

— Я много чего знаю, — он отступил вглубь дома. — Проходи. Замёрзла, поди. Чай будешь?

Внутри было тепло и пахло травами. На стенах висели оленьи шкуры, на полках стояли старые книги и какие-то сосуды. Старик усадил меня за стол, налил горячего травяного чая и сел напротив.

— Меня зовут Айвар, — сказал он. — Я последний из саамских шаманов в этих местах. Мои предки жили здесь тысячу лет, ещё до того, как пришли русские. Мы помним то, что другие забыли.

— Что вы помните? — спросила я.

— Белого Медведя, — он посмотрел на меня внимательно. — Он хранитель этих земель. Он старше саамов, старше Гипербореи, старше самой памяти. И он приходит к тем, кто готов. Ты его ещё не встретила, но ты встретишь. Он ждёт тебя.

— Где? — прошептала я.

— Там, где когда-то горел свет, — ответил Айвар. — Ты знаешь, что на Кольском полуострове есть пирамиды?

— Пирамиды?

— Да. У Сейдозера, в Ловозерских тундрах. Древние. Возможно, старше египетских. Мои предки говорили, что это остатки храмов Гипербореи. Там когда-то стояло главное капище, где хранилась Первозаря. Сейчас там только камни и снег. Но свет всё ещё там. И Белый Медведь — тоже. Он ждёт тебя у пирамид.

Я поблагодарила Айвара за чай и за знание. Он вышел проводить меня на крыльцо и долго смотрел вслед, пока мы с Лимом шли к машине.

Дядя Коля уже заждался, включив печку на полную мощность.

— Ну что, обратно? — спросил он.

— Обратно, — ответила я, садясь в машину. — А завтра — снова в путь. Вы не знаете, как добраться до Сейдозера?

Он присвистнул.

— Сейдозеро? Туда зимой вообще никто не ездит. Там глушь, тундра, дорог нормальных нет. Это тебе не Териберка.

— Я заплачу, — сказала я. — И возьму ваш номер телефона. Вы мне очень поможете.

— Ну, смотри, — он покачал головой. — Дело твоё. Только оденься потеплее. Там, у Сейдозера, даже медведи не ходят.

— Белые? — улыбнулась я.

— Всякие, — серьёзно ответил он. — Ты вообще знаешь, куда едешь?

— Теперь знаю, — ответила я.

Машина тронулась, и Териберка исчезла за поворотом. Позади остались кладбище кораблей, водопад, северное сияние и старый саамский шаман. Впереди — Мурманск. А потом — Ловозеро, Сейдозеро, пирамиды и Белый Медведь. И где-то там, в древнем капище, возможно, ещё горел свет, который я должна была найти.

Глава 5. Колдун

В то самое утро, когда Марьяна выехала из Мурманска в Териберку, за тысячи километров от неё, на краю болота, пробудился тот, кто тоже почувствовал холод.

Его звали Север. Когда-то у него было другое имя — человеческое, данное при рождении. Но он отказался от него много лет назад, как отказываются от старой одежды. Теперь он был просто Севером — колдуном, что жил в старой избушке на дальнем краю леса и работал с Тьмой.

Он проснулся затемно, разбуженный знакомым холодком, что пробежал по позвоночнику. Этот холод был не из Яви — он шёл откуда-то гораздо дальше, из глубин, о которых обычные люди не подозревали. Север сел на своей лежанке, прикрыл глаза и потянулся туда, куда вёл холод. Это была его особая магия — чувствовать токи сил, скрытые от глаз простых ведунов. Он видел их, как другие видят погоду: вот здесь — спокойно, здесь — ветер перемен, а здесь — надвигается буря.

То, что он почувствовал сейчас, было не бурей. Это был ураган. Древний, могучий, набирающий силу где-то на севере. И он знал, что это.

Имка. Абсолютный холод, о котором он читал в старых трактатах, найденных в заброшенных капищах. Оружие атлантов — или их проклятие. Сила, способная стирать миры. Та самая, что погубила Гиперборею и Атлантиду . И теперь она пробуждалась снова.

Север не боялся. Он ждал этого момента много лет. Всё, что он делал — изучал Тьму, работал с Порогом, пытался открыть его, — было подготовкой. Он знал, что рано или поздно древние силы зашевелятся. И теперь, когда это случилось, он был готов.

Он встал, оделся, собрал свой посох — тяжёлый, из морёного дуба, с верхом в виде змеи, кусающей свой хвост. Проверил амулеты, разложенные по карманам: костяные иглы, пузырьки с тёмными жидкостями, пучки сушёных трав, что пахли горько и тревожно. Всё было на месте.

Он знал, куда ехать. На север. Туда, где холод становился сильнее. Туда, где пробуждалась Имка. И туда, где, если верить старым текстам, всё ещё можно было найти Первозарю — единственную силу, способную противостоять абсолютному холоду.

Север не хотел останавливать Имку. Он хотел подчинить её. Оседлать. Использовать её мощь, чтобы получить власть над всеми мирами — Явью, Навью, Правью. Он потратил на это всю жизнь и не собирался отступать.

Но было кое-что ещё. Кое-кто. Хранительница Порога. Марьяна. Он знал, что она тоже почувствует холод. Знал, что она тоже отправится на север. И знал, что рано или поздно их пути пересекутся. В прошлый раз, на болоте, он предлагал ей союз. Она отказалась. Что ж, возможно, теперь, когда угроза стала реальной, она передумает. А если нет — что ж, он всегда может использовать другие методы.