Хроники Марьяны: В поисках Первозари

— Марьянка, ты уже третий день как в воду опущенная, — сказал он, ставя передо мной тарелку с пирожками. — В прямом смысле! Ты вообще ешь? Ты вообще спишь? Ты вообще помнишь, что у тебя домовой нервный и ему покой нужен?

— Помню, Кузя, — улыбнулась я, беря пирожок. — Просто мне нужно на Буян. Собрать всех. Рассказать то, что узнала.

— На Буян? — он оживился. — Это я за! Там Печур, там пироги можно испечь в настоящей печи, а не в этой электрической душегубке! И Горыныча проведать надо — у него, говорят, новая чешуя выросла, блестит как начищенный самовар. Ты иди Марьяна, а я пирожков напеку и следом. Заодно и Печуру муки прихвачу.

— Вот и отлично, — я поднялась. — Тогда пойду.

Я шагнула в портал, и золотисто-зелёный свет перенёс меня на Буян. Остров встретил теплом и светом — здесь не было полярной ночи, здесь всё ещё царило лето. Алатырь мерцал синими прожилками, Древо тянулось к небу. На поляне никого не было, но я знала: стоит мне появиться, как друзья соберутся. Так и вышло.

Первой меня почуяла Яга. Она вышла из леса — молодая, статная, в расшитом сарафане, с клюкой в руке. Её глаза, как всегда, блестели лукавством.

— Марьяна ! — воскликнула она. — Давно не захаживала! Я уж думала, ты там, на севере, в медведя превратилась и ходишь теперь по тундре, пугаешь оленей.

— Почти, — улыбнулась я, обнимая её. — Но медведь там уже есть. Огромный. Белый. И он мне не враг.

— Белый? — Яга прищурилась. — Это серьёзно. Белый Медведь — древний дух. Он старше меня, старше Кощея, старше, наверное, самой Морены. Расскажешь?

— Затем и пришла.

Следом из леса вышел Леший — высокий, с бородой из серебристого мха, опирающийся на витую ольху. Он молча кивнул, но в его зелёных глазах светилась радость. За ним, громыхая кочергой, прибежал Печур — маленький, с дымной бородой и угольками глаз.

— Марьянка! — закричал он. — Живая! А я уж думал — всё, пропала в своих снегах! Кузя-то как? Пирожки печёт?

— Печёт, — улыбнулась я. — Тебе привет передавал. И просил узнать, не нужна ли тебе мука для новой выпечки?

— Мука — это хорошо! — Печур закивал. — А то моя старая уже вся в саже. Скоро пироги с дымом будут, а не с капустой!

С неба, сложив огромные перепончатые крылья, спустился Горыныч. Три его головы уставились на меня с любопытством, и из ноздрей вырвались струйки дыма.

— Марьяна ,— пророкотала средняя голова. — Ты изменилась. Мы чувствуем.

— Я многое узнала, — ответила я. — И хочу, чтобы вы тоже узнали.

Кощей вышел из своего дворца — Серебряный Страж, с посохом из белого дерева. Его золотые глаза мягко светились.

— Север, — произнёс он. — Ты была на севере. Я чувствую холод, который ты принесла с собой. Это тревожно.

— Это Имка, — сказала я. — И она пробуждается.

Последней пришла Морена. Она вышла из тени серебристых деревьев — босая, в белом, с цветами у ног. Её глаза, некогда ледяные, теперь были полны покоя. Она ничего не сказала, просто встала рядом, и я почувствовала её молчаливую поддержку.

Мы расселись у Алатыря. Печур развёл костёр — на этот раз без сажи, он очень старался, — Яга заварила чай из трав, что росли только на Буяне. Кузя, конечно, уже был тут, с корзиной пирожков, и устроился рядом со мной.

— Ну, рассказывай, — сказала Яга, пододвигая мне кружку. — С самого начала. Мы слушаем.

И я начала. О холоде, что пришёл с севера. О полярной ночи. О Белом Медведе и его рассказе. О пирамидах у Сейдозера. О спуске в подземный храм. О колдуне, что ждал меня там. О том, что Первозари не оказалось на месте. И о том, что Белый Медведь сказал мне: о русалке.

Когда я закончила, на поляне повисла тишина. Такой глубокой тишины я не слышала никогда — даже ветер замер. Горыныч перестал дышать дымом. Печур замер с кочергой в лапках. Кузя прижался ко мне и тихо всхлипнул.

— Ты хочешь знать, какой была Гиперборея? — спросила Морена. — Я расскажу. Я помню её. Я была там до того, как стала Смертью. Это долгий рассказ. Садитесь ближе.

И она начала говорить. А мы слушали.

Глава 11. Рассказ Морены: Гиперборея

Морена сидела у костра, прямая, как клинок, и её серебряные волосы струились по плечам, отражая свет Алатыря. Белые цветы, что всегда цвели у её ног, сегодня распустились особенно пышно — словно сама природа Буяна готовилась внимать её рассказу. Она долго молчала, глядя в огонь, и я уже думала, что она передумала. Но потом она заговорила, и её голос был как шум далёкого прибоя — тихий, но наполненный такой силой, что никто не смел перебивать.

— Гиперборея, — произнесла она, и само это слово прозвучало как заклинание. — Вы называете её мифом. Легендой. Сказкой для детей. Но я помню её. Я ходила по её улицам. Я дышала её воздухом. И я видела её гибель.

Она подняла руку, и над костром возникло видение — не дым, не мираж, а что-то среднее, сотканное из памяти и света.

— Представьте себе страну, где нет зимы, — продолжала Морена. — Не той зимы, что вы знаете, — с морозами и вьюгами, — а зимы как таковой. Там всегда было лето. Вечное, мягкое, золотистое. Солнце не палило, а ласкало. Ветер не резал, а гладил. Дожди шли только по ночам, чтобы утром земля дышала свежестью. Это была страна, где сама природа была в гармонии с человеком.

Видение над костром ожило. Я увидела белые города — не из камня, а из материала, похожего на перламутр. Храмы с куполами из горного хрусталя, которые ловили свет трёх лун и возвращали его земле мягким, переливчатым сиянием. Широкие улицы, мощённые гладкими плитами, по которым шли люди в длинных светлых одеждах. Сады, где деревья цвели и плодоносили одновременно, и никто не удивлялся этому.

— Там не было болезней, — голос Морены стал мягче. — Представьте: ни простуд, ни лихорадок, ни того, что вы называете старостью. Люди жили столько, сколько хотели. Они не умирали — они уходили. Когда чувствовали, что их путь завершён, что они узнали всё, что хотели, и сделали всё, что должны были, — они просто ложились на закате и закрывали глаза. И не просыпались. Это не было смертью в вашем понимании. Это был переход. Осознанный. Спокойный. Красивый.

Она замолчала, и видение показало старика — хотя слово «старик» не подходило к этому человеку. У него были седые волосы и морщины у глаз, но спина прямая, а глаза ясные. Он сидел на берегу озера, смотрел на закат и улыбался. Рядом стояли его дети, внуки, правнуки. Он не прощался — он просто говорил: «Я ухожу». И они кивали. И он закрывал глаза.

— Гиперборейцы не боялись ухода, — продолжила Морена. — Они знали, что душа вечна. Они помнили свои прошлые жизни. Не смутно, как вы, — отчётливо. Каждый ребёнок, рождаясь, помнил, кем он был раньше. Эта память не была бременем — она была даром. Они учились на своих ошибках, не повторяя их. Они накапливали мудрость жизнь за жизнью.

Видение изменилось. Я увидела школу — светлое здание с открытыми колоннадами, где дети сидели в кругу и слушали учителя. Но учитель не говорил — он показывал. Образы возникали прямо в воздухе: звёзды, планеты, устройство мира. Дети смеялись, задавали вопросы. Им было интересно.

— Их главным сокровищем была Первозаря, — сказала Морена, и её голос стал торжественным. — Искра самого первого Света, которую Творец дал им, чтобы они несли её через века. Она хранилась в главном храме, на алтаре из трёх камней — белого, чёрного и золотого. Белый камень символизировал свет, чёрный — тьму, золотой — равновесие между ними. Первозаря горела над этим алтарём, и её свет питал всю Гиперборею. Он был и источником жизни, и защитой, и знанием.

Над костром возник образ храма — огромного, с колоннами, уходящими в небо. Внутри, на алтаре, парил сгусток света. Он был живым. Он пульсировал. Он пел — и эта песня была слышна во всех уголках страны. Она успокаивала, исцеляла, наполняла.

— Гиперборейцы не воевали, — Морена обвела взглядом собравшихся. — Не потому что были слабы. Потому что им это было не нужно. У них не было врагов — только соседи. С Атлантидой они торговали, обменивались знаниями. Атланты приезжали в Гиперборею учиться. Но потом что-то изменилось.

Видение потемнело.

— Атлантида пошла по другому пути. Они начали использовать знания не для гармонии, а для власти. Они построили машины, которые могли летать по воздуху и плавать под водой. Они научились управлять стихиями. Они возгордились. И они захотели большего.

— Первозарю, — прошептала я.

— Да, — Морена кивнула. — Они потребовали отдать её. Гиперборейцы отказались. И тогда атланты ударили. Они пробудили то, что нельзя было будить. Они думали, что Имка — это оружие. Но это была не сила, которую можно приручить. Это была суть самого холода.

Огонь в костре на мгновение стал белым. Ледяным.

— Когда Имка вырвалась, первая луна пала. Её осколки рухнули на Землю, вызвав великий потоп. А потом пала и вторая. Имка двинулась на север. На Гиперборею. Я видела это. Я стояла на ступенях храма, когда холод пришёл. Он не был похож на зиму — он был как тишина, которая пожирает звуки, как тьма, которая гасит свет. Люди застывали на месте — не мёртвые, а именно застывшие. Как статуи. Как лёд. Первозаря гасла. Жрицы пытались удержать её, но даже их силы не хватило.

Она замолчала. Видение погасло. Мы сидели в тишине, и только костёр потрескивал.

— Ты была там, — тихо сказала я. — Ты видела это.

— Да, — ответила Морена. — Я была одной из тех, кто пытался остановить холод. И я не смогла. После этого я стала той, кем стала. Смертью. Потому что смерть — это тоже часть равновесия. Но я никогда не забывала Гиперборею. И никогда не забывала ту, кто дала слово вернуть свет.

Она посмотрела на меня, и в её глазах я увидела не холод, а тепло. Древнее, глубокое, почти забытое.

— Ты дала это слово, Марьяна. Тогда, в храме, когда Первозаря гасла. Ты сказала: «Я вернусь. Я зажгу свет снова». И я поверила тебе. Я ждала тебя тысячи лет. И теперь ты здесь. Ты готова.

Я не могла говорить. Слёзы текли по моим щекам. Я помнила. Не всё — но достаточно.

— Я найду Первозарю, — сказала я. — Я обещаю.

Морена кивнула и отвернулась к огню. Разговор был окончен. Но я знала: это только начало. Впереди были ещё рассказы — Кощея о лунах, русалки об Атлантиде. И где-то там, в конце пути, ждала Первозаря.

Глава 12. Рассказ Кощея: Три луны и кащеи

Когда Морена закончила, у костра надолго повисла тишина. Каждый из нас переваривал услышанное — даже Горыныч перестал дышать дымом и замер, прижав все три головы к земле. Первым молчание нарушил Кощей. Он сидел чуть поодаль от остальных, опираясь на свой посох из белого дерева, и смотрел в огонь. Золотые глаза его мерцали, отражая пламя.

— Морена рассказала о Гиперборее, — произнёс он. — О земле, где не было зимы. О людях, что не знали болезней. О Первозаре, что горела над алтарём. Но она не рассказала о том, что было над этой землёй. О том, что сияло в небесах. О лунах. И о тех, кто на них жил.

Он поднял голову и обвёл взглядом собравшихся. Яга, что сидела на замшелом валуне, подалась вперёд. Леший, стоявший с краю поляны, оперся на посох и замер. Даже Кузя, прижимавший к груди свой уголёк, затаил дыхание.

— Ты хочешь знать о трёх лунах? — спросил Кощей, глядя на меня. — Я расскажу. Я видел их. Я жил, когда они ещё были целы. Я помню времена, когда Леля, Фатта и Месяц сияли в небе, и каждая из них была не просто небесным телом, а целым миром. И на этих мирах жили те, кого вы теперь называете кащеями. Мои предки.

Он замолчал, и над костром, словно повинуясь его воле, начал проявляться образ. Не такой яркий, как у Морены, — более суровый, более чёткий, словно высеченный из камня. Три луны. Леля — самая маленькая и близкая, серебристая, быстрая, облетающая Землю за семь дней. Фатта — средняя, золотая, медленная, с периодом в тринадцать дней. Месяц — самый большой и далёкий, с периодом в двадцать девять дней, тот самый, что мы видим сейчас.

— Каждая луна была особым миром, — продолжил Кощей. — Леля была миром воды и магии. Её океаны были полны жизни, а воздух был пропитан силой, которую ваши ведуны назвали бы колдовской. Там жили кащеи. Не те, о которых рассказывают сказки, — не злые колдуны с костяной ногой. Это были существа великой мощи. Они умели управлять материей силой мысли. Они могли создавать и разрушать миры. Они были прекрасны и ужасны одновременно.

Видение над костром показало Лелю: серебристые океаны, острова, парящие в небе, города из кристаллов, что светились изнутри. И существ — высоких, стройных, с глазами, полными звёзд. Они двигались плавно, как вода, и в каждом их жесте была сила.

— Но сила без мудрости — это проклятие, — голос Кощея стал жёстче. — Кащеи возгордились. Они решили, что могут править не только своей луной, но и Землёй. Они начали великую войну. Они обрушили на Землю оружие невероятной мощи — то, что вы назвали бы падающими звёздами. Но это были не звёзды. Это были осколки самой Лели, превращённые в снаряды.

Видение изменилось. Я увидела, как с серебристой луны срываются огненные точки и летят к Земле. Как они падают в океан, поднимая волны выше гор. Как горят леса и рушатся города. Это было страшно и величественно одновременно — словно сама вселенная сошла с ума.

— Гиперборея тогда была ещё цела, — продолжил Кощей. — Они не участвовали в этой войне. Они пытались остановить её — но не силой, а словом. Они посылали послов к кащеям, к атлантам, к другим народам. Они говорили: «Остановитесь. Вы разрушаете мир». Но их не слушали. Гордыня сильнее мудрости. Всегда была. Всегда будет.

Он горько усмехнулся.

— Атланты, видя, что кащеи с Лели уничтожают Землю, ответили. Они создали оружие, способное расколоть саму луну. Они нанесли удар — и Леля погибла. Развалилась на куски. Её осколки рухнули на Землю, вызвав великий потоп. Океаны вышли из берегов, города ушли под воду, материки изменили очертания. Гиперборея устояла — она была далеко на севере, и волны не докатились до неё. Но это было только начало.

Над костром возник образ: Леля, расколотая на части, и её осколки, падающие в океан. Гигантские волны, накрывающие берега. Крики. Разрушение.

— Фатта осталась, — сказал Кощей. — Средняя луна. Золотая. На ней не было кащеев — она была миром покоя. Миром, где хранились знания. Там, в недрах Фатты, спала Имка. Абсолютный холод. Анти-жизнь. Атланты знали о ней. Знали, что это такое. Но они думали, что смогут управлять ею. Они ошиблись. Они пробудили Имку, думая, что она уничтожит остатки кащеев. Но Имка не подчиняется никому. Она вырвалась — и Фатта раскололась. Её осколки рухнули на Атлантиду. Остров ушёл под воду за одну ночь. А Имка двинулась на север. На Гиперборею.

Он замолчал. Видение показало золотую луну, из недр которой вырывается белое, слепящее сияние. Осколки, падающие в океан. Огромный остров, уходящий под воду. И холод, ползущий на север, как живое существо.

— Остался только Месяц, — тихо закончил Кощей. — Самая далёкая луна. Самая большая. Он не был заселён — он был стражем. Он держал равновесие. Когда Леля и Фатта погибли, Месяц остался один. Он до сих пор там. Смотрит на нас. Помнит.

Он поднял голову и посмотрел на небо — хотя здесь, на Буяне, небо было другим, не таким, как в Яви.

— А кащеи? — спросила я. — Что стало с ними?

— Почти все погибли вместе с Лелей, — ответил Кощей. — Но некоторые спаслись. Они упали на Землю вместе с осколками луны. Потеряли большую часть своей силы. Стали смертными. Или почти смертными. Я — потомок тех, кто выжил. Во мне течёт кровь кащеев. Поэтому я бессмертен. Вернее, был бессмертен. Пока ты не дала мне выбор.

Он посмотрел на меня, и в его золотых глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Я не жалею. Ты дала мне то, чего не могли дать мои предки. Свободу. Не от смерти — от вечности. Теперь я — Серебряный Страж. И я благодарен тебе.

Я молча кивнула. Слова были не нужны.

— Вот так погибли две луны, — подвёл итог Кощей. — И вот так родилась легенда о кащеях. Мы были не злодеями — мы были глупцами. Мы думали, что сила важнее мудрости. И поплатились за это. А теперь Имка пробуждается снова. И если ты не найдёшь Первозарю, Марьяна, всё повторится. Только теперь уже некому будет спасаться.

Он замолчал. Костер потрескивал. Мы сидели в тишине, и каждый думал о своём. А я думала о том, что история ещё не закончена. Что впереди — рассказ русалки об Атлантиде. И что где-то там, в конце этого долгого пути, меня ждёт Первозаря.

Глава 13. Рассказ Русалки: Атлантида

После рассказа Кощея я не могла усидеть на месте. Его слова о трёх лунах, о кащеях, о падении Лели и Фатты — всё это звучало во мне, как далёкое эхо. Но оставался ещё один голос, который я должна была услышать. Самый важный. Голос той, что ждала меня у озера.

— Мне нужно идти, — сказала я, поднимаясь.

Яга кивнула. Морена проводила меня долгим взглядом. Кощей склонил голову. Они понимали: есть вещи, которые можно узнать только от того, кто их пережил. Лим скользнул за мной, и мы пошли через лес. Тропа была знакомой — я ходила по ней много раз, когда бывала на Буяне. Вскоре деревья расступились, и передо мной открылось озеро. Его воды были тёмными и спокойными, как всегда, а на большом замшелом валуне у берега сидела она. Русалка.

Её длинные волосы цвета тёмного серебра струились по плечам и спине, почти касаясь воды. Хвост, покрытый чешуёй, переливался в лунном свете всеми оттенками синего и зелёного. Она смотрела на меня своими бездонными глазами, и в них была печаль — древняя, как само море. И что-то ещё. Что-то, что я не могла понять.

— Ты пришла, — сказала она. Это был не вопрос.

— Да. Мне нужна твоя помощь. Ты знаешь, где искать Первозарю. Ты была там. В Атлантиде. До того, как она пала.

Она долго молчала. А потом улыбнулась — грустно, но тепло.

— Ты не помнишь меня, — произнесла она. — Совсем. Как и в прошлый раз. Как и в позапрошлый. Ты приходишь, просишь о помощи, и я помогаю. А ты не помнишь. Ни моего имени. Ни нашей дружбы. Ничего.

Я замерла.

— Мы были знакомы? — прошептала я. — До того, как ты стала русалкой?

— Мы были больше чем знакомы, — она опустила глаза. — Мы были подругами. Лучшими подругами. Там, в Гиперборее. Ты была жрицей, а я — дочерью правителя Атлантиды. Наши страны не враждовали тогда. Мы встретились на празднике летнего солнцестояния — атланты приплыли в Гиперборею с посольством. Ты стояла у алтаря и пела гимн Первозаре. А я смотрела на тебя и думала: «Вот она. Настоящая. Та, кто знает, зачем живёт».

Я слушала, и внутри меня что-то дрожало. Словно струна, которую не трогали тысячи лет, вдруг зазвенела.

— Ты не помнишь моего имени, — продолжила она. — Ты не помнишь, как мы тайком встречались на границе наших миров. Как ты учила меня слышать звёзды, а я тебя — понимать язык волн. Как мы сидели на берегу океана и мечтали, что однажды Гиперборея и Атлантида станут единым миром. Ты не помнишь, как я плакала, когда началась война. Как я умоляла отца остановить Совет, но он не мог. Как я крала карты и передавала их тебе, чтобы ты могла спасти свой народ. Ты не помнишь, как меня судили за предательство. Как меня превратили в русалку и сослали сюда. И как ты дала слово, что вернёшься. Что вспомнишь.

У меня перехватило дыхание. Перед глазами вспыхнули образы — не из рассказа, а из моей собственной памяти. Та, что была заперта глубоко-глубоко. Девушка с серебряными волосами и глазами цвета моря. Смех на берегу океана. Две тени на песке — одна в белом, другая в голубом. И имя. Её имя.

— Лира, — прошептала я.

Она вздрогнула. В её глазах блеснули слёзы.

— Ты вспомнила.

— Лира, — повторила я, и слёзы потекли по моим щекам. — Дочь правителя Атлантиды. Моя подруга. Моя сестра по духу. Прости меня. Прости, что забыла.

— Ты не виновата, — она покачала головой. — Это проклятие перерождений. Мы все забываем. Но я ждала. Каждую твою жизнь я ждала, что ты придёшь. И ты приходила. Иногда — как воин. Иногда — как целительница. Иногда — как странница. И я помогала тебе, чем могла. Потому что помнила. Потому что надеялась, что однажды ты вспомнишь меня.

— Я вспомнила, — я опустилась на колени у кромки воды и взяла её холодную руку. — Теперь я здесь. И я не уйду, пока не исправлю то, что случилось.

Она долго смотрела на меня, а потом заговорила. Её голос стал глубже, и по воде пошли круги, в которых начали проступать образы.

— Ты хочешь знать об Атлантиде? Я расскажу. Не так, как пишут в книгах. Не так, как рассказывают легенды. Я расскажу о ней такой, какой она была на самом деле. Прекрасной. Ужасной. И обречённой.

И она начала рассказывать.

— Представь город, который не построен на земле — он выращен. Атлантида не знала каменной кладки в том виде, в каком её знаете вы. Наши зодчие умели растить здания из живого камня — особого минерала, который мы называли орихалком. Он был похож на золото, но прочнее стали, и он светился изнутри тёплым, розоватым светом. Мы не добывали его в шахтах — мы выращивали его, как вы выращиваете кристаллы соли, только в тысячи раз быстрее. Целые кварталы возникали за несколько дней, повинуясь мысли архитектора. Представь себе это: ты просыпаешься утром, а на месте вчерашнего пустыря уже стоит храм, и его стены ещё тёплые, живые, дышащие.

На воде возник образ города. Огромного, величественного, не похожего ни на что из виденного мной. Храмы с куполами из прозрачного материала, похожего на стекло, но более прочного. Дворцы, стены которых переливались перламутром. Улицы, мощённые гладкими плитами, по которым двигались колесницы без лошадей — они скользили над землёй, повинуясь силе мысли.

— Столица Атлантиды называлась Посейдонис, — продолжила Лира. — Она стояла на холме в центре острова и была окружена тремя кольцевыми каналами. Три кольца воды, три кольца суши, и в самом центре — Храм Посейдона, где хранился священный огонь. А за ними — бескрайние поля, сады, виноградники. Всё это орошалось водами из каналов, и земля давала по три урожая в год. Мы не знали голода — мы забыли это слово.

Я смотрела, как по воде проплывают образы: каналы, полные чистой, бирюзовой воды, через которые перекинуты мосты из живого камня. Лодки, скользящие по глади. Сады, где цвели деревья, усыпанные золотыми плодами. Люди в длинных одеждах, расшитых серебром и золотом, — высокие, статные, с гордой осанкой.

— В центре Храма Посейдона стояла статуя бога — огромная, из чистого орихалка. Он держал в руке трезубец, и от этого трезубца исходил свет. Тот самый свет, который освещал весь храм, весь город, весь остров. Ты бы назвала его магией. Мы называли его наукой. У нас не было разделения между этими понятиями. Мы познали законы мироздания так глубоко, что могли управлять погодой, исцелять любые болезни силой мысли и говорить друг с другом на расстоянии в тысячи миль без слов.

Она замолчала, и по воде пробежала рябь.

— Но у всего есть цена. Атланты возгордились. Они решили, что могут не просто управлять природой, но и повелевать ею. Они начали ставить себя выше богов. Мой отец был одним из Девяти — Совета, который правил Атлантидой. Он был мудрым человеком. Он выступал против войны. Он говорил: «Гиперборея не враг нам. Они другие — но это не значит, что их нужно уничтожать». Но его не слушали. Совет принял решение атаковать. И тогда я сделала то, что считала правильным. Через тебя я передавала всё, что знала, гиперборейцам. Карты. Планы. Расположение оружия. Я предала свой народ.

Она сжала руки.

— Меня судили. Приговор был жестоким. Меня не казнили — это было бы слишком просто. Меня превратили в русалку. Отняли ноги, отняли возможность жить на суше, отняли всё, что я любила. И сослали сюда. Сказали: «Будешь жить вечно и помнить, что ты сделала».

— Но ты не жалеешь? — спросила я.

— Нет, — она покачала головой. — Потому что знала: однажды ты вернёшься. И ты вернулась. Теперь иди. Ищи ключи. Дольмены у Чёрного моря. Плато Путорана. И остров посреди святого озера. В каждом из этих мест спрятана часть Первозари. Я не знаю точно, где они. Но я знаю, что они ждут тебя. И когда ты соберёшь их все, свет вернётся.

Я поднялась.

— Я вернусь, Лира. Обещаю. И на этот раз я не забуду.

Она улыбнулась — грустно, но с надеждой.

— Я буду ждать. Как всегда.

Я развернулась и пошла обратно, к Алатырю. Впереди был долгий путь. Но теперь я знала, куда идти. И знала, что я не одна. У меня были друзья. У меня была память. И у меня была Лира. Та, что ждала меня тысячи лет. Та, что верила в меня, даже когда я сама в себя не верила.