Пламенная кровь. Акт 4. Дочь Солнца

Глава 3

Казармы опустели, когда милорд Товен Рейси приказал командирам собрать людей в поход. За стенами замка, среди белоснежной бездонной пелены снега, строились воины, укрытые кольчугами и мехами. Их темное пятно было столь огромным, что перекрывало белизну снегов, словно возле города образовалась черно-серая пропасть. Я стояла на бастионе башни, возле молчаливых часовых, и осматривала построенные шеренги. Мелкие снежинки парили возле моего носа, с губ струился полупрозрачный комок пара — стоило вернуться в замок, но мои ноги не отрывались от каменной плитки.

Я была загружена переживаниями, оставшимся неприятным послевкусием с последнего собрания, где София выдвинула свои условия. Ее желание поженить Августина и Иванну мешало моем сну и аппетиту. Бесконечно размышляя о ее требовании, я металась от одной скверной мысли к другой — что, если отказ Августина разрушит наши планы? Что, если мой эгоизм приведет Пламенных к гибели? Будущее без Августа, однако, было не менее мрачное. Такое будущее морозило душу, и никакой огонь не мог ослабить этот холод.

— Последнее время ты очень задумчивая, Лея, — Август подкрался ко мне незаметно, и от его голоса я вздрогнула, как от порыва ледяного ветра. Он встал рядом, одетый в доспехи и теплый плащ из шерсти с меховой оторочкой из белой норки на воротнике. Медленно повернув к нему голову, я с печалью осмотрела его острые черты, бледную кожу с румянцем на скулах, густо-серые глаза и плотно сложенные побелевшие губы. В каждом дюйме его лица крылось нечто родное, любимое, теплое, несмотря на окружающую нас северную зиму. Это чувство овладело моими руками, и они, без моего ведома, легли на его щеки.

— Задумчивая. Не без повода, — прошептала я, поглаживая его скулы. Августин накрыл мои ладони своими, и взгляд его сделался печальнее. Он и так понимал, какими мыслями занята моя голова.

— Твои переживания напрасны. Я уже дал леди Софии свой ответ, — уголки моих губ упали вниз. Мы ошибаемся, Август, хотелось выкрикнуть мне, и я прикусила язык.

— Ты уверен в своем ответе?

— По-другому быть не может. Зачем бы я давал ответ, в котором не был бы уверен?

— Леди София всегда получает то, чего хочет.

— Ей придется учиться идти на уступки.

— Видишь эту армию, Август? — я указала рукой на пустоши, устеленные снегом. Не меньше пяти тысяч человек все еще держались одного места, пока командиры не дали команду разойтись, — мы можем лишиться ее из-за твоего упрямства.

— Упрямства? — выпалил он, нахмурив брови, — думаешь, дело в моем упрямстве? — он подошел ближе и поднял мое лицо, коснувшись пальцами подбородка, — я поступаю так, потому что поклялся тебе. Напомню, что ты тоже дала клятву. И что я вижу теперь? Готова отказаться от меня при первой же трудности.

— Не думай, что я мечтаю отдать тебя миледи Иванне, — скинув его пальцы со своего подбородка заявила я, — я лишь боюсь проиграть в грядущей войне.

— Я не собираюсь жертвовать своим счастьем из-за капризов привередливой старухи, — он покачал головой, тяжело вздохнув, — а ты? — вдруг спросил он, подняв на меня тучный взгляд, — ты готова пожертвовать нами?

— Боги, нет, Август. Я не хочу этого, также сильно, как ты.

— Я не верю тебе, Лея, — он прошел дальше по стене, остановившись на середине, и вцепился в ограду, свесив голову вниз, — я видел твою задумчивость и прекрасно понимал, о чем твои мысли. Ты была готова отпустить меня. Не нужно со мной спорить. Я снял белый плащ, но моя проницательность не исчезла вместе с ним, — я открыла рот, чтобы запротестовать, но быстро поняла, что солгу. Подошла ближе к нему, желая коснуться его плеча, но он увернулся от моей руки и отшагнул еще дальше. Полуденное солнце светило ярким желто-белым пятном, и тысячи блесток на снегу переливались под нашими ногами. Я ковыряла носом ботинка снежную кучку и закусывала губу, не зная, как мне оправдываться. На этой высоте свободно гулящий ветер ощущался сильнее, и его вой раздавался громче моего голоса. Несколько раз я открывала рот в безуспешных попытках заговорить, но вместо слов на мои губы запрыгивали холодные снежинки. Августин стоял спиной ко мне, сгорбившись над перегородкой.

— Я правда боялась, что ты выберешь леди Иванну, — заговорила я спустя долгую тишину, — боялась, что иного выбора нет. Это безысходность, Август, а не мое желание отдать тебя другой.

— Я бы никогда не выбрал другую, — отрезал Августин, не поворачивая головы, — знаешь почему? — одна смелая догадка крутилась в мыслях, но я молчала, позволяя ему ответить за меня, — потому что я люблю тебя, — эти слова, которые я ждала так долго, он произнес быстро, словно в страхе потерять язык к концу предложения. Не думала, что услышу их в таких странных обстоятельствах, но лучше так, чем вовсе их не услышать.

— И я люблю тебя, — прошептала я в его спину, и тогда он медленно развернулся ко мне. Ветер разгонял его черные пряди, открывая белоснежное лицо полностью, и на нем я видела столько волнения, словно мы были детьми, что впервые пробуют на вкус поцелуй.

— Мне нужны доказательства, — заявил он, шагая мне навстречу, — ты готова доказать мне, что твои слова не ложь, брошенная лишь ради моего спокойствия?

— И как мне доказать это? — слабо ухмыльнулась я, смотря на него снизу вверх, — прыгнуть за ограду и разбиться насмерть во имя нашей любви?

— Зачем же нам такие кровавые методы? — тоже ухмыльнулся он, взяв меня за руку, — все гораздо проще. Мы тайно обвенчаемся прямо сейчас.

— Что? — вырвалось из меня вместе с улыбкой, — ты шутишь?

— Я все продумал, Лея. Да, приходится поторопиться, но к твоему счастью я договорился о тайном венчании еще в первые дни нашего прибытия в Норквиль, — он позвал меня за собой, и мы направились к спуску с городской стены. Скользкая, покрытая тонкой корочкой льда лестница из камня вела нас к белой земле. Августин держал меня за руку, чтобы я не свалилась прямиком в сугроб и отпустил лишь, когда мы сошли с последней ступеньки. Мимо нас ездили повозки, загруженные рудой, что едва не переворачивались, когда бедных, подвязанных к изголовью мулов заносило на ледяных тропах. Люди таскали ведра с водой — к удивлению, вполне жидкой, не успевшей замерзнуть и превратиться в кусок льда — другие несли забитые кусками мяса корыта. Жизнь в холодном городе кипела, и этот день ничуть не отличался от всех прочих, но я не могла поверить, что в этот день мы с Августином поженимся... Это событие наступило спонтанно, а я, проснувшись сегодня в своей кровати, даже не представляла, что к вечеру возьму его фамилию.

— И куда мы идем? — спросила я, не сбавляя шага. Августин шел уверенно и быстро.

— Думаю, это очевидно, — все, что ответил Августин, а после смолк. Мы прошли две или три пылающие жаром кузницы, прошли длинные дома с выходящим из дымоходов паром, и пару раз я случайно задела плечом идущих навстречу крестьян. Они нередко таращились в наши спины, потому что мы сильно отличались от других живущих в городе людей; по Августину несложно догадаться, что он провел всю жизнь в столице, из-за его ровной осанки, не тронутой сухими трещинами кожи и шелковистых волос. Мне стало беспокойно от мысли, что один из прохожих мужчин или женщин доложит о нашей прогулке леди Софии. Я всегда получаю то, что хочу — держалась ее фраза в моей голове вместе со страхом, как она обойдется с нами, если не получит желаемого.

Мы остановились у Солнечной церкви — единственной во всем городе. Золотой купол мягко блестел под дневным солнцем, но если случайно задеть его взглядом, можно обжечь глаза. Прихожан здесь мало, а на ступенях возле дверей и вовсе пусто; помолиться сюда заходят, наверное, лишь по приказу миледи, что не готова отпустить традиции своей королевской семьи.

— Ты готова? — спросил Августин, повернувшись ко мне через плечо. Казалось, что мой ответ не сильно его интересует, и он задал вопрос лишь из вежливости.

— Да.

Он кивнул, а после скорым шагом поднялся по ступеням вверх, утягивая меня за собой. Тянул так напористо и требовательно, словно волок в плен, а не к алтарю. Когда мы заходили вовнутрь, я все еще чувствовала чужие взгляды на наших затылках. Некогда тревожное предчувствие постепенно сменялось приятным волнением, сладким, от которого сводило мышцы. Я смотрела в черный затылок Августина, считая секунды про себя — в одну из этих секунд я стану частью его семьи. Нашей. Не могу поверить, что во всей суматохе, находясь на другом конце королевства, мы нашли день для такого события. Думаю, мои мать и отец лили бы слезы счастья за меня, не будь их души заперты в Черном лесу.

Солнечная церковь внутри ничем не отличалась от столичной: такие же простые голые стены, лавочки из темного и светлого дерева, скромные убранства, лишенные пафоса и роскоши. Красная плитка пола, изваяние Безликого, опустившего громоздкое пустое лицо к алтарю, две фрески, изображающих объятия солнечных ангелов. Белый алтарь пустовал, но вскоре его займет жрец, что обвяжет наши руки шелком — свяжет наши сердца отныне и навеки. Пока мы шли вперед, мои ноги становились мягкими, и мне показалось, что я вот-вот упаду на пол. Он здесь твердый, гладкий, падать будет явно больно. Чтобы удержаться на ногах, я взяла руку Августина, и он спрятал мою ладонь в изгибе локтя. Его лицо ничуть не менялось, оставалось таким же спокойным, с долей строгости, словно мы пришли на очередной военный совет, а не получить благословение на любовь. И все же, изредка касаясь его ладони, я ощущала ее легкую дрожь. Он переживает, но умело прячет эти чувства под маской невозмутимости. Когда мы оказались у подножья алтаря, из узкого прохода сбоку вышел человек — но не старый жрец, как я ожидала, а наша подруга Аглая Эриксон.

— Аглая... Почему вы здесь? — спросила я тихо, но эхо все равно ударило по высоким стенам. Женщина шла к нам навстречу, скромно улыбаясь, и держала кисти рук в широких рукавах коричневого платья. Пшеничная коса сложилась ровным кругом на ее затылке.

— Я здесь по просьбе Авугстина. Вам нужен свидетель, что запечатлеет ваши клятвы.

— И вы не против, что мы… так грубо даем Софии отказ?

— Разумеется, я не против, — посмеялась Аглая, проходя к длинной лавочке. Сев на нее, она посмотрела на нас потеплевшими глазами, — затея Августина, как мне кажется, неосторожная. Но осуждать любящее сердце я точно не буду, это не мое право. Вам стоит поторопиться, пока леди София не заметила вашего отсутствия, — с замечанием Аглаи сложно поспорить. Не сомневаюсь, что гордости в Софии также много, как гнева, а ссориться с ней нам сейчас не по карману. Войско, в любом случае, уже собрали — она его не отняла вопреки своим угрозам.

К нам вышел Солнечный жрец: бледнокожий, как все северяне, с впалым глазами и темно-коричневыми сальными прядями до плеч. В отличии от столичных жрецов этот светом не брезжит, и больше походит на мученика. Лишь золотая ряса, переливающаяся от окон, украшенных фреской, наполняла его солнечным теплом. Он скомандовал нам с Августином встать лицом друг к другу. Смотреть ему в глаза было больно и приятно в одночасье, потому что сейчас его глаза бурлят нетерпимостью, страстью и желанием. Сейчас все, о чем я могла думать, так это о страхе случайно воспламениться, и о том, что для такого важного события я не успела принарядиться. Еще и волосы от ветра спутались, и наверняка лежали на голове гнездом.

— Будете ли вы любить своего мужа вечно, также непостижимо долго, как светит солнце? — заговорил вдруг жрец тяжелым, глубоким голосом. От неожиданности я резко вздохнула и посмотрела в его старое лицо с неявной растерянностью, чем позабавила Августина. На его губы едва не прорвалась улыбка.

— Буду.

— Будете ли вы любить своего мужа безусловно, также слепо, как Солнечный Бог любит свое творение? — смотрю на Августа и не могу поверить, что его зовут моим мужем.

— Буду.

— Будете ли вы любить своего мужа с теплотой, также горячо, как греет солнце нашу землю?

— Буду.

В наших руках не было зажженных свечей, что держали на своей церемонии Джуллиан и Ева, но у нас, в отличии от них, нет времени на такие мелочи. Каждая минута бесценна, и я понимала это, когда косилась на Аглаю и видела ее взволнованность.

— Будете ли вы любить свою жену вечно, также непостижимо долго, как светит солнце? — Августин встрепенулся, выпрямив плечи, и беззвучно сглотнул.

— Буду.

— Будете ли вы любить свою жену безусловно, также слепо, как Солнечный Бог любит свое творение?

— Буду.

— Будете ли вы любить свою жену с теплотой, также горячо, как греет солнце нашу землю?

— Буду.

Наверное, такие клятвы на севере кажутся людям бессмысленными: солнце они видят редко, и теплом они не богаты. Однако люди, выросшие в столице и на юге, чувствуют силу в этих словах. Жрец спросил у Аглаи, согласна ли она с этим союзом, и женщина молчаливо кивнула, после чего он обвязал наши руки золотым шелком и благословил наш брак.

— Отныне ты Лея Хорват. Теперь по-настоящему, — прошептал Августин и аккуратно припал к моим губам. Наши пальцы переплелись, ласкаясь о лоскут блестящего шелка. Нежный поцелуй закончился быстро, когда нас прервал голос Аглаи:

— Искренне рада за вас, конечно, — с улыбкой заявила она, поднимаясь с лавочки, — но нам нужно спешить. Когда мы победим, у вас будет время отпраздновать этот день, но не сегодня.

В замок милорда Рейси мы вернулись с наступлением ранних сумерек. Весь путь мы держались за руки, но стоило нам подойти к вратам, как мы немедленно расцепили руки и взошли на крыльцо, сохраняя приличное расстояние. Стало вдруг холодно и тоскливо, словно те чудеса в Солнечной церкви мне приснились, а сейчас я окунулась в ледяную прорубь реальности. Августин умело сделал вид, что помимо дружбы нас ничто не объединяет, и я с легкость поверила его игре, поэтому тоска стала сильнее. Аглая тоже делала вид, будто не давала согласия на наш брак еще час назад — и только я шла потерянная оттого, что наша сказка так быстро закончилась.

В чертоге нас встретил Феодор. Стоило ему заметить Августа, как он заулыбался, спрыгнул с кресла и достал меч из ножны.

— Не желаешь ли сразиться со мной? — задорно проговорил он, покручивая рукоять, — я тренируюсь каждый день, уверен, сегодня мне будет по силам тебя одолеть.

— Вы повторяете это чаще, чем тренируетесь, милорд, — устало улыбнулся Августин, не торопясь на битву с Феодором. Казалось, бурные чувства так измотали его, что милорду и впрямь удастся одержать над ним верх сегодня.

— Я полон решимости, — пожал плечами тот и ловко перекинул меч в другую руку, — уже предчувствую твое поражение.

— Почему именно я? У вас полно других опытных воинов, с кем можно сразиться, — приглушенно посмеялся Августин, забавляясь с ребячества Феодора. И как этот потешный паренек собрался вести армию на штурм королевского дворца?

— Я не хочу биться с ними, они скучные и часто мне поддаются, — надув губы, как маленький ребенок, заявил Феодор, — хочу драться с тобой. С Избирателем.

— И, возможно, с будущим мужем твоей сестры, — вдруг вклинилась София, медленно спускающаяся с лестницы. Я, по привычке, замерла и выпучила на нее открытый глаз. Она смотрела на меня с презрением, так, словно видела, как моя рука привязана к руке Августина брачным шелком. Легкая ухмылка на ее губах давала понять, что, несмотря на наше своеволие, ситуация была полностью под ее контролем, — у Августина нынче много обличий. Избиратель, зять, освободитель, — она спустилась к нам, придерживая клочки бархатистой юбки в руках, — сложно победить того, кто носит столько лиц, не так ли?

— Много лиц — пустяк, — хохотнул Феодор, почесывая острием меча колено, — вот было бы у него много рук — это уже проблема.

— Ты не хочешь сразиться с моим сыном, Августин? — ухмылка Софии вытянулась длиннее, — вижу, отказывать моим детям входит у тебя в привычку.

— Не сочтите за дерзость, все дело в том, что у нас с Феодором в опытности огромная пропасть, — пожал плечами Август, — побеждать его из раза в раз не приносит мне удовольствия.

— Сегодня ты проиграешь, — выставив острие к серебряной груди Августина заявил Феодор, — горечь поражения принесет тебе желаемое удовольствие, охотник?

— Возможно, — смиренно выдохнув ответил он, убирая острие от себя махом руки, — всегда приятно видеть, когда ученик превосходит учителя.

— Плевать на победу. Главное — это пробовать и не сдаваться, — София положила ладонь на плечо Феодора и вернула свою внимание ко мне, — пускай мальчишки тешат самолюбие в драке. Мы с Леей проведем вечер за разговорами. Разговоры — это наше главное орудие, так ведь? — неужто она собирается биться против меня словами? В любом случае, ее предложение звучало, как вызов.

— Не смею вам отказать, миледи, — поклонившись ответила я, и София удовлетворенно вздернула острый подбородок.

— Славный ответ. Учись у нее, Августин, — ее замечание заметно подкосило настроение парня. Аглая, стоявшая за нашими спинами, смотрела на Софию с недоверием. Ей, как и мне, предложение миледи не нравилось, но она не впала в спор и не предложила составить нам компанию. Молча наблюдала, словно просчитывая, что может совершить София за недолгие минуты уединения со мной, — пойдем в мои покои, Лея. Я как раз приказала прислуге сварить свежее вино с медом и пряностями.

Не дожидаясь моего ответа, она повела меня к лестнице. Кинув беглый взгляд на Августа, что готовился выйти на задний двор с Феодором, я зашагала по ступеням. Поднималась с таким прискорбием, словно меня ведут на виселицу, хотя любой день рядом с Софии ощущался и того хуже. В мыслях мелькали лица обезглавленных мужчин: синие, зеленоватые, покрытые инеем и вздутыми венами. Как мне не хочется оказаться рядом с ними сегодняшним вечером. Проходя мимо оконных отверстий формы ромба, я видела жгуче-красный закат, цвета пролитой на серый мрамор крови. А вдруг это недобрый знак? Холодный ветер протяжно выл на этой высоте и гонял оконные ставни туда-сюда, и они громко хлюпали, отбивая невнятный ритм по стенам. Их заглушал топот воинов, которых до сих пор строили на пустошах возле города, и, подобно ветру, командиры тоже гоняли их туда-сюда. Словно их не готовят к походу, а дрессируют, как собачек.

Двери в покои миледи томно мерцали рубинами: камни украшали деревянное полотно красными слезами. Весьма символично. Кажется, леди София очень любит красный цвет крови и чужие слезы. Из ее дверей выбежала миниатюрная девушка не сильно старше меня: волосы у нее русые, взлохмаченные, губы искусаны до крови и обветрены, а взгляд напуганный. К груди она прижимала нисколько колб разных форм, вытянутые, круглые и овальные. В спешке поклонившись миледи, она пробормотала что-то несуразное и убежала прочь.

— Она выглядит весьма напуганной, — приметила я, слушая клацанье ее низких каблуков, оставляющих после себя призрачное эхо. София открыла двери нараспашку, приглашая меня вовнутрь.

— Все, кому выпадает честь убирать мои покои, выходят оттуда напуганными, — пустяково бросила София, заходя в комнату, — не думай, что они находят здесь оторванные руки или выбитые зубы. Я просто не люблю, когда прибираются плохо.

— Надеюсь, головы на шпилях принадлежали не уборщикам, — неловко посмеялась я, но София спокойно пожала плечами, так, словно это могло быть правдой, и тогда улыбка пропала с моего лица.

— Мой лорд-муж будет занят на совещании с командирами вплоть до полуночи, если не дольше, так что никто не станет отвлекать нас от беседы, — как бы мне хотелось, чтобы милорд Рейси пожаловал в покои раньше полуночи. Вдруг, леди София не отпустит меня до восхода солнца? Ее пронзительный взгляд был хуже любой пытки Кая, когда он брал меня в плен.

Она усадила меня на кресло возле растопленного очага, над которым висел портрет Иванны, нарисованный не так давно. Краска казалась свежей, и один лишний мазок мог испортить все труды Августина. София поставила на низкий столик графин вина, от которого тянулся густой пар, и две пустые чаши. Сев напротив, она подняла голову к портрету дочери и довольно ухмыльнулась.

— Хорошая работа, — произнесла леди София, наливая вино сначала мне, а потом себе, — Августин талантлив. Нечасто встречаешь людей, что обладают такими разными талантами.

— Разными?

— Убивать и рисовать не одно и то же, я об этом, — усмехнулась миледи и взяла чашу в руки, — не у всех руки способны творить прекрасное и ужасное.

— Ваши руки творят только ужасное или только прекрасное? — осмелилась спросить я, беря чашу по ее примеру. Леди поднесла ее к губам, но остановилась, услышав мой вопрос, а я пожалела, что задала его.

— Мне руки совсем ни к чему. Чтобы творить ужасные вещи я использую чужие руки, а чтобы творить прекрасное, я использую мозги, — я сделала глоток, ощущая, как мой язык ошпаривается и мгновенно остывает. Горячая температура не может мне навредить, но для леди Софии я сделала вид, будто ощущаю боль ожога, — в моем прекрасном многие видят сплошной ужас, но я с ними не согласна.

— Например?

—Помнится, я покарала одного насильника, приказав целой казарме солдат насиловать его два дня и две ночи, — София потупила взгляд в пустоте, и впервые за время знакомства я увидела тень улыбки на ее губах, — он рыдал, умоляя Буревестника дать ему сил выдержать это испытание. Тридцать две женщины обвинили этого мужчину, поэтому я попросила шестьдесят четырех мужчин насиловать его, чтоб ему было больнее и омерзительнее вдвойне.

— И что... потом?

— Он умер от разрыва органов, — смешком ответила София, покручивая вино в чаше, — я считаю, что в моем приказе было много прекрасного: возмездие, справедливость, покаяние. Но для других оно стало сущим ужасом. Хотя жалоб на насилие впоследствии было гораздо меньше.

— Это... весьма сурово, — честно призналась я, делая еще один глоток, — мужчинам, которым вы приказали творить эти непотребства, наверное, было тяжело.

— Им стоило просто закрыть глаза и представлять на месте этого насильника прекрасную деву, — отмахнулась София, — не стоит так переживать за них. Я ведь не чудовище, поэтому я одарила их золотом за послушание.

— Золото помогло им забыть ваш кошмарный приказ?

— У золота, как и у Пламенных, есть особый дар: оно лечит раны, только душевные. И почему мой приказ находят кошмарным? Никогда этого не пойму.

Я снова подняла голову, чтобы посмотреть на портрет Иванны. Ее нежные черты и мягкий взгляд так отличились от наружности леди Софии, что я бы с легкостью поверила, что она вылезла из другой женщины. Слова Иванны, сказанные ее устами, сравнимы с пением птиц или с шелестом весенней листвы; но слова Софии, сказанные сейчас, сравнимы с ударом хлыста. Я сделала глоток побольше, чтобы расслабить голову, и сморщилась от странного привкуса. Северное вино отличалось от столичного и южного неприятной горчинкой.

— Так... о чем вы хотели поговорить? — опомнилась вдруг я, поняв, что мы, очевидно, не приступили к главной теме. София сощурилась и снова покрутила чашу.

— Примерно о том же. Раньше я полагала, что у всего есть цена, а золото способно решить любую проблему и сгладить любой острый угол. Но я начала сомневаться в своем представлении после знакомства с Августином. Кажется, этого мужчину купить не так просто.

— Скорее, абсолютно невозможно.

— И как же, в таком случае, тебе удалось его получить? — от ее прямолинейности я обомлела, и вино чуть не вылилось обратно в чашу через ноздри. Красная капля скатилась в горло на вздохе, и я тут же закашлялась.

— Я не покупала его. Вам известно, что я происхожу из семьи крестьян. У меня нет золота, чтобы покупать себе платья, не то, что людей.

— У Августина очевидно все измеряется в другой валюте, — заявила София, подняв бровь, — брак с Иванной мог дать ему власть, богатство, влияние. Их дети смогли бы укрепить как ее род, так и его. Но молодого Хорвата достаток явно не интересует, и вместо благ он выбрал одноглазую простолюдинку, что не способна дать ничего, кроме женской прелести между ног. Поэтому, Лея, мне и интересно, чем ты смогла его купить.

— Ваши изречения граничат с грубостью, — я напрягла кулак. Была бы София столь бестактной, если бы знала, что я могу спалить ее дотла одним махом руки?

— Я могу позволить себе грубость, милая.

— Почему вы так уверены? Потому что вы дочь короля Воранда и жена лорда-наместника?

— Потому что вы зависите от меня, а не я от вас.

— Я не позволю вам помыкать нами только потому, что у вас есть армия, — я резко поднялась на ноги и почувствовала, как кружится голова. Я и не представляла, что выпила так много, — не думайте, что мы настолько беззащитны.

— Осторожнее, Лея, гордыня рушит не только судьбы людей, но и целые королевства, — лицо Софии расплывалось перед моим взором, а ее ухмылка раздвоилась и задрожала. Ее комната меркла во тьме и мигала, как трепещущий на факеле огонь. Мои кости стали мягкими, как глина, и во рту было сухо, сколько бы слюней не появлялось на языке. Подняв голову к портрету Иванны, мне почудилось, что краска на полотне стекает разноцветными ручьями прямиком на раскаленный очаг. В этот момент я осознала, что мою голову вскружило не опьянение: вино, сваренное к нашему приходу, было приправлено не пряностями, а ядом. Уперевшись руками в стол, я посмотрела на чашу Софии и увидела, что она полна до краев. Леди так и не сделала глотка, но убедительно касалась граней губами, чтобы не вызывать подозрений. Девушка, выбегающая из ее спальни, мешала отраву в вино по указу миледи, и потому в ее руках было так много колб. Мне стоило быть внимательней к мелочам раньше, ведь сейчас я уже не в силах ничего изменить — веки тяжелели, рот немел, точно каменный.