Пламенная кровь. Акт 4. Дочь Солнца

Джелли Берри

Пламенная кровь. Акт 4. Дочь Солнца

Глава 1

Малиновое небо заполонил дым, и густое белое облако превратилось в серое. Солнце погасло часом раньше, но незаметно пришедший закат возгорелся вдвое ярче чем дневная заря. Не будь этого дыма, закатные лучи горели бы ярко-красным, как пролитое на простыни терпкое вино, но сейчас они тускнели, как покрытый толстым слоем пыли рубин. Фросс, подняв голову к небу, задумался о том, что давно не видел его ясным — и дело не в тучах или туманах, а в треклятом дыме, отравляющем воздух последний месяц. Лагерь Мратовских воинов погряз в огне, и палатки превратились в огромные лесные костры, да такие великие, что даже холодные ветра и изредка падающий снег не мог их остудить. Как давно их армия покинула Ровель? Этой ночью их разбили почти вдребезги, но остатки вражеских солдат все еще удирали на боевых конях в сторону Норквиля. Они и впрямь тупоголовое зверье, если полагают, что в другом северном городе их не ждет ответный удар, думал Фросс, восседая на черном седле. Прогнать тысячное войско помог лишь огонь, но его заслуги не оценили по достоинству — вся хвала оказалась в руках генерала Филлипа Морли, чья задумка превратить врага в пепел увенчалась успехом. Однажды и я стану ему ровней, вздохнул молодой Фросс, прежде чем дернуть поводья и развернуть своего коня к городу. Выжженная земля казалась ему все такой же горячей, как лава, и Фросс побаивался, как бы подкованные копыта его скакуна не расплавились в теплой бурой почве. Он держал поводья, скрипя зубами от боли; ладони офицера стерлись в кровоточащие мозоли от рукояти меча, а пальцы отмерзли настолько, что небось отвалятся к завтрашнему утру. И все же эта боль отдавала сладким послевкусием — благодаря ей, Фросс чувствовал себя живым среди павших солдат. Трупы, обожженные и обезглавленные, валялись под копытами кучами, и смотря на них сутками напролет, невольно забываешь, что твоя голова все еще на плечах.

Ровель был окружен палатками, и его высокие недружелюбные стены возвышались над остроконечными шатрами, как морские скалы, отполированные громоздкой волной. В одной из таких палаток Фросс проводил мирные ночи, предаваясь молитвам. Он помнил о Солнечном Боге, благодаря которому его тело не лежало рядом с другими товарищами. Видно, они молились тише и реже; а может в них не было столько веры, сколько в молодом Фроссе. Он, тем не менее, держал путь к другом шатру, вдвое больше его спального. Там собирались юные капитаны и старые генералы — в этом месте звучали не молитвы, а подсчет. Вместо божественного лика они смотрели на карты, а вместо веры они полагались на ум. Филипп Морли обладал сильным умом и слабой верой, но, как и Фросс, он был жив и здоров. Однажды и я буду полагаться на ум, а не на свое солнце — снова подумал офицер, вспоминая тяжелый взгляд генерала Морли. Возле палаток кружили Пламенные, человек тридцать, и вились они над воинами как пчелки над цветами. Фросс редко обращался за помощью — все же он надеялся, что его тело крепче цветка.

В шатре, ставшим убежищем для военного совета, было всего два человека, хорошо знакомых Фроссу. Он замер в пурпурных складках, когда пшеничная коса Аглаи Кольт, в девичестве Эриксон, мелькнула при свечах. Адриан держал косу девушки в своих ладонях, поглаживая русые звенья с улыбкой на губах, пока голова Аглаи покоилась на его плече.

— Кто пустил женщину на военный совет? — недовольно буркнул Фросс, не двигаясь с места. Складки шатра елозили по его чешуйчатой броне, развиваясь на ветру. От холодного сквозняка Аглая поежилась и укуталась глубже в медвежью шкуру, однако ее круглый от беременности живот заметно торчал даже под слоем теплой одежды.

— Если военный совет слабеет от присутствия женщины, это проблема военного совета, а не моя, Беренгар — ухмыльнулась Аглая, и Адриан приглушенно хохотнул, — я слышала, что женщина на корабле — плохая примета. К счастью, мы далеко от моря.

— Ты беременна, Аглая. Твое место где угодно, но только не на войне, — проигнорировав ее замечание ответил Фросс и наконец нашел в себе силы пройти вглубь. Адриан смотрел на жену с любовью, и его взгляд казался горячее сожженного поля после битвы. Молодой капитан Адриан отличался здоровым крепким телом и широкими плечами. Аглая рядом с ним была мельче таракана, но язвительности в ней при всей хрупкости было больше, чем мускул в теле мужа.

— Моя жена носит под сердцем первенца, твоя правда. Но именно поэтому я хочу, чтобы она была рядом, — русая голова Адриана повернулась к черной голове Фросса, и тогда он увидел ласковую улыбку на его тонких губах, — так воевать проще. Аглая – единственная веская причина не помереть в бою.

— Это эгоистично, Адриан, — сохраняя недовольство отвечал Фросс, — госпожа Аглая здесь, чтобы радовать тебя своим присутствием, но это может стоить ей жизни. Мы на войне, а не в славном путешествии на севере.

— Ты так уверен в том, что я не смогу защитить свою жену? — хмыкнул Адриан, прижимая Аглаю ближе к себе, — я думал, твое мнение обо мне не столь скверное.

— Удивительно, что тебя так заботит моя сохранность, — заметила девушка, — так значит, я мешаю тебе только своей женской хрупкостью, Беренгар?

— Твоя ловкая игра фактами и подмена действительности тоже шибко мешает, — Фроссу сильно не нравилось то, что Аглая надумывает себе особую значимость для него, но он сам дал ей повод, — в любом случае, если хотите нежиться в объятиях друг друга, идите в шатер Адриана. Там условия располагают больше, чем на жесткой скамье военного совета.

Фросс не ждал их ответа — вышел из палатки, вновь запустив холодный сквозняк. Безрассудная семейка Кольтов досаждала ему уже не первый день. При всем своем мужестве, Адриан оставался податливым и мягкотелым рядом с женой, и эта слабость сильно отвращала Фросса. У влюбленных разница в возрасте десять лет, но рядом с Аглаей, Адриан вел себя как незрелый мальчик. Разве можно стать великим, имея слабости? К удивлению Фросса, у Адриана это все равно получалось. Его имя славили в армии, оно оставалось на слуху у лордов и рыцарей, и звучало громче, чем имя Фросса — его же имя почти никто не произносил. Только Аглая позволяла себе эту дерзость. Называя его по имени, она словно нарочито напоминала офицеру о том, что оно есть, и о том, что оно ничего не значит. Встав посреди своего спального шатра, Фросс ощутил, что ему стало дурно: сняв с себя броню и оставшись в одной рубахе он заметил, как белый лен облачается в красный. Пятно было мокрым, и свежая кровь продолжала багроветь на его жесткой коже. Ссадина кровоточила в боку, но Фросс наотрез не мог вспомнить, откуда она там взялась— а к боли от ранений он так привык, что порой вовсе ее не чувствовал. С неприязнью отметил, что нужно звать Пламенных, и с неприязнью он осознал, что без их дара он слаб, как Адриан без Аглаи. Пока я полагаюсь на кого угодно, кроме себя, я не стану великим, думал он и тем не менее рыскал в лагере в поисках рыжих голов и золотых глаз. Палатки стояли вокруг как неопрятные кусты, растущие среди грязи и навоза. Развеваемые на ветру складки покрылись влажной почвой вплоть до середины и оскверняли собой великий пурпурный цвет, цвет Эфирита, цвет династии, цвет Солнечного Бога. Такой же грязной была Пламенная, которую он заметил возле скулящего солдата с пронзенным стрелой бедром. Без лишних слов он потащил ее в свой шатер, оторвав ее тело от умирающего воина. Бесцеремонно схватив ее за грязный рукав шерстяного платья, он шагал к своим покоям, минуя стонущих солдат.

— Я должна и им помочь тоже, — вдруг вспенилась Пламенная, выдернув руку. Фросс посмотрел на нее через плечо и сморщился. У девушки, его ровесницы, были короткие прямые волосы, блестящие огненным бликом при свете вечерних костров. Под малиновым небом они казались ему розоватыми, как и ее глаза — они были такими необычными, словно сделаны из розового золота. На лице, к тому же, у нее нарисованы невнятные узоры — завитушки на лбу и щеках, оставленные желтой краской.

— Жизнь офицера в десять раз дороже, — процедил он и снова повел ее за руку в свой шатер. Девушка брыкалась недолго, а успокоилась только после того, как споткнулась о труп. Этот мужчина умер не от ран, а от болезни, и лежал он в земле почти что черный от гноя.

— Зачем вы ведете меня к себе? Я могу за неуловимое мгновение исцелить вас и здесь, — упрямилась Пламенная, и Фросс раздраженно дернул губой. Еще никогда рыжие рабы не выказывали такое упорное неподчинение.

— Приказ офицера не обсуждается, — отрезал он. На самом деле, он не хотел, чтобы другие видели его слабость. Если солдаты заметят, как он молит об исцелении рабыню, его имя никогда не запомнят.

В его шатре, где помещались лишь жесткая деревянная кровать, присыпанная соломой, и маленький столик со свечой и картой, Фросс наконец смог выпустить руку Пламенной. Он откинул ее так, будто отвесил тяжелую пощечину, и задрал рубаху, чтобы одаренная залатала его без лишних вопросов. Тело молодого офицера было бледным, холодным, но кровь на его боку казалась яркой и горячей. Девушка протянула к нему светящиеся ладони и почему-то заглянула в его глаза, да так пристально, что у Фросса перехватило дух. Она сощурилась и наклонила голову в бок, пока ссадина постепенно затягивалась и бесследно исчезала.

— Ваша рана стара, но кровь свежая, — заговорила Пламенная без разрешения, — она могла убить вас. Кровь хлестала как молоко из коровьего вымени, и если бы не я, ваша плоть бы сгнила.

— Хочешь особой благодарности? — ссадина исчезла, и тогда он снова откинул руки Пламенной от себя, — это твоя обязанность. Ты должна исцелять, не ожидая ответной милости.

— Я и не ожидаю, — хмыкнула Пламенная и сделала два шага назад. Ее пристальный взгляд мешал Фроссу свободно дышать, — но я полезна не только исцелением. Во мне живет и другой дар. И благодаря ему я вижу рану гораздо глубже этой ссадины.

— Шарлатанство меня не интересует, — Пламенная ухмыльнулась, когда услышала в его голосе каплю сомнений. Ее слова, очевидно, задели за живое. Он хотел бы прогнать девушку, чтобы ее одаренные руки не принялись копаться в его душе, но что-то мешало ему сделать это — наверное, ее пронзительный неумолимый взгляд, сбивающий ритм сердца.

— Мои золотые глаза видят гораздо больше, чем у других Пламенных, — она загадочно улыбалась, наворачивая круги возле Фросса, и тот ощущал, как тяжело дается ей отвечать, — скажите мне, офицер, разве вы не хотите узнать свою судьбу?

— Она мне и так известна. Я стану генералом. Великим, — отчеканил он, и Пламенная снова опустила ехидную усмешку. Ее пухлые губы изгибались самым неприятным Фроссу образом, и ему хотелось вмазать по ним кулаком.

— Вижу генерала, — согласилась девушка, — вижу почет, уважение, страх. Вас будут почитать, уважать и бояться. Вижу улыбку на королевском лице, когда оно будет повернуто к вам. Вижу любящую жену, но эта женщина не та, кого вы желаете.

— Что за чепуха? Моя жена носит моего ребенка, — гаркнул Фросс, схватив Пламенную за руку, — если бы не желал ее, не сделал бы своей женой.

— Есть другая женщина, которую вы желаете, тоже носит ребенка, только не вашего, — у него снова перехватило дух, и шумный вздох застрял в горле. Аглая..., — а женщина, ставшая вашей женой, принесет вам только разочарование. Подождите немного, и вы будете желать не ее, а ее смерти.

— С чего бы это? — Фросс уже не мог скрывать своего любопытства. Все свои двадцать лет он остерегался шарлатанов и колдунов, зная, как путаны сети их предсказаний, но сейчас он не может вынудить себя закрыть уши.

— Она родит вам дочь, и дочь эта станет вашим проклятием. Когда дочь полюбит мужчину, он заберет сначала ее сердце, а потом ваше.

— Исключено, — сквозь зубы процедил Фросс, чувствуя, как ярость пылает в его груди, — мое семя не породит женщину. Я буду отцом сына — и в этом я уверен не меньше, чем в том, что стану генералом.

— Ошибаетесь, капитан. Родится у вас дочь, и день, когда любовь поглотит ее душу, станет для вас последним. Дочь будет хороша собой: тонка, как струна арфы, и легка, как ее песня. И мужчина, полюбивший ее, однажды принесет ей вашу голову, как трофей.

— Ложь, — он толкнул Пламенную, и она едва не вывалилась клубком из шатра. Покачнулась и с трудом удержалась на ногах. Офицер схватил ее короткую негустую копну волос в кулак и оттянул назад с такой силой, будто хочет сорвать с нее скальп, — дочери у меня не будет. У меня будет воин: непобедимый и великий, по моему подобию.

— Вы воспитаете воина, но в женском обличии, — продрогшей улыбкой ответила Пламенная, — и чем краше она будет, тем скорее вы найдете свою смерть в том, кто похитит ее сердце. Знайте — как только это случится, ваше сердце тоже будет похищено, да только по-настоящему, прямо из грудной клетки.

— Если я воспитаю воина, то воина с каменным сердцем. И покуда оно каменное, похитить его невозможно.

— Под оболочкой из камня будет прятаться чуткость и нежность, капитан. Уверяю вас — однажды мужчина пробьет ее броню. Придет за вами. И тогда вы встретите смерть. Никакое величие вас не спасет.

— Да будет известно тебе, что родись у меня дочь, никакой любви ей не светит, — Пламенная разинула веки шире и безумно улыбнулась, увидев страх в лице Фросса. Первобытный испуг, которого он никогда в жизни не испытывал, окатил его с головой. И только Пламенная понимала, что ему суждено испытать его вновь — когда дочь его будет держать в руке мужскую ладонь, а не меч.

— Как вам угодно, капитан.

АКТ ЧЕТВЕРТЫЙ

ДОЧЬ СОЛНЦА

Раскинув деревянные ставни, усыпанные сапфирами и изрезанные узорами, я посмотрела на внутренний двор замка — небольшой квадрат заснеженной земли, где резвились Иванна и Феодор. Солнце выглянуло на небо еще утром, прогнав облака и метели, и весь Норквиль мерцал под его светом, как начищенный до блеска хрусталь. Коридор, где я стою незнамо какой час, кишит прислугой: прачками, чашницами, поломойками. Они наводят порядок к долгожданному на севере празднику — Зимнему Затишью. На юге его не праздновали, в столице о нем даже не говорили, и суть этого праздника мне была не ясна. Как упоминала Аглая, северяне в февральскую неделю благодарят Буревестника за холодную зиму, закалившую их тело и дух.

— Не обращай внимания на суету. В замке не будет пышных празднований, — вдруг послышался голос Софии, что была одета, тем не менее, праздно — в платье из синей шерсти с белым соболиным мехом на рукавах и воротнике, — замок, пускай и готовится к февральской неделе, не празднует ее уже двадцать лет.

— Почему? Я думала, Норквиль считается сердцем севера, где Буревестника чтят, — я видела, как Феодор взял в руки охапку снега и осыпал голову Иванны, из-за чего она звонко заверещала. Он намылил холодной белой мякотью ее лицо, и оно густо покраснело, а на щеках выступили замершие капли. София, тоже наблюдающая за ними, утомленно вздохнула.

— Как только я стала женой лорда-наместника, я приказала прекратить праздники в честь Буревестника при дворе. Все же я дочь Сонцето, династии, благословенной Солнечным Богом. Если семья Рейси желает и впредь быть в тесной дружбе с троном моих предков, так пускай не страдают инакомыслием. Простолюдины могут почитать кого угодного, но мы, правители, должны быть верны только одному солнцу, — я оглянула Софию и беззвучно ахнула, увидев роскошную тиару из серебра в ее каштановых распущенных волосах. Сапфировые ромбы чередовались с кварцевыми овалами — эта тиара выглядела роскошнее короны короля.

— Крестьяне празднуют февральскую неделю? — я снова посмотрела на двор и заметила, как Иванна обиженно надула губы и отвернулась от брата. Тот, пытаясь ее рассмешить, корчил рожицы и изредка сам омывал свое лицо снегом: вел себя так, будто ему десять лет, а не шестнадцать.

— Разумеется. Северяне видят снег чаще, чем солнце. Даже жаркое лето не в силах избавить их от любви к Буревестнику.

— Милорд Феодор рассказывал, что Мрат тоже видит снег чаще, чем солнце, но, тем не менее, у них совсем другое Божество, далекое от метель и холодов.

— Мрат снежен, это правда, но снег их так не закаляет, как людей из Эфирита. Там люди рождаются закаленными. А еще Мратовцы видят уязвимость снегов, — я подняла на леди непонимающий взгляд, гадая, как можно считать холод уязвимым, и она пояснила, — в их государстве протекает сотни горячих ручьев. Горячие пруды в их заснеженных чащах вынуждают снег таять.

— Разве такое возможно? Как вода может быть горячей на холодной земле?

— Ох, Лея, милое создание, — ухмыльнулась София без всякого осуждения, — я заметила, что ты не знаешь многих вещей. Кажется, будто наш мир тебе совсем незнаком.

— Вы не далеки от истины, — пожала плечами я, — мне и впрямь многое неведомо. Вам известно, что я не прихожусь родственницей Хорватам. Я вовсе не близка к знатному роду, и кровь в моих жилах ничуть не благородная.

— Твоя кровь, может, и неблагородная, но мы обе понимаем, что она необычная, —леди, заметив мое смущение, решила не допытывать меня вопросами и перевела тему, —Зимнее Затишье вынудило нас отказаться от дискуссий о войне. Сегодня, тем не менее, беседа состоится. Больше у нас нет времени.

— Премного согласна с вами, миледи, — я легонько поклонилась, вызывав в Софии странную усмешку. Она оглядела меня мельком с презрением, а после удалилась к лестнице в чертог. Я смотрела в ее спину, где рассыпались каштановые волны, а после перевела взгляд обратно к окну. Иванна и Феодор уже ушли со двора, и тогда я решила прикрыть оконные ставни, прежде чем вернуться в свои покои. Остаток дня до нашего собрания я намеревалась провести в спальне, но мое любопытство отвело меня от коридора к комнатам. Я решила побродить по замку; в голове у меня беспрерывно звучали слова Аглаи, о том, что северяне любят легенды и предания, и зачастую их вера гораздо шире, чем у людей на юге. Разговор с одним из простолюдинов, рожденным и прожившим на севере всю свою жизнь, мог открыть мне глаза на истину; возможно, в его устах мелькнет и упоминание Черного леса. По крайней мере, у Аглаи нередко выскакивали упоминания об осведомленности северян о нечисти и прочих загадочных существах.

Я вышла к открытому проходу между башнями и потопала к дубовой двери напротив. Ветер здесь ощущался явнее, и его порывы иногда били так сильно, будто они желали скинуть меня на землю. Северное платье и шаровары под ним трепались и шелестели, а мои ржавые пряди поднимались высоко над головой и порой залезали прямиком в рот и нос. Хорошо, что повязка на глазу держится прочно, и никакое дуновение не сорвет ее с моего лица. Отсюда мне виднелись резные кровли замка, его украшенные рудой стены и искусно сделанные оконные ставни. Выглядывали проплешины дворов, открытых кузниц и учебных военных полей. На другой стороне стоял гарнизон, но с этого расстояния люди были не больше сапфиров в тиаре Софии. Насаженные на пики головы, тем не менее, я видела отчетливо, и с ужасом понимала, что на стены повесили новые. Возле врат, над шипастыми рвами, торчало пять новых голов, посиневших и покрывшихся инеем. Я зашагала быстрее, чтобы перестать их видеть, и вскоре достигла тяжелой двери — толстой, как здешние каменные стены. Открыть ее далось с трудом, поскольку ветер подгонял ее обратно, но она чудом мне поддалась, и тогда моему взору открылись долгие извилистые ступени вниз. Они привели меня к кузнице, спрятанной в самом низу башни. Воздух здесь горячий, вязкий, и дышать оттого сложнее с каждой пройденной ступенью. Стены голые, без узоров, покрытые влагой и копотью, чернели у низов. Создавалось ощущение, будто я спускаюсь в глубокую шахту, или, чего хуже, в ад — искры от наковальни разлетались высоко над молотом кузнецов и ярко возгорались от каждого удара. Стук, звон, лязг — шум в кузнице стоял невыносимый, такой, что он заглушал не только шепот, но и громкий голос. Хотя, наверное, люди здесь всегда молчали или вовсе не умели говорить. Толку от их языка немного, ведь работали они исключительно руками.

Встав у начала ступеней, я осмотрелась по сторонам прищуренным взглядом. Жар стоял невозможный; от него у меня слезился открытый глаз и пересыхало во рту. И как кузнецам удается сохранить зрение — может глаза их тоже сделаны из руды? Печи горели, молоты били, сталь ковалась — помещение, отведенное кузницам, и впрямь походило на преисподнюю. Я насчитала не меньше двадцати мужчин, что кропотливо плавили металлы и создавали из них не то клинки, не то чудо. Острые, на вид легкие, с изящными рукоятями и ярким бликами. Кто-то работал с оголенным животом, кто-то оставался в одежде, но у всех, у голых и одетых, были черные пятна. У одних на волосатом пузе, у других на серых кафтанах.

— Милорд Товен и леди София приказали кузнецам соорудить сотни кольчуг, мечей, щитов и топоров, — повернувшись на мужской голос, я увидела Августина, стоявшего со сложенными на груди руками, — все кузницы, работающие в замке, заняты огромными заказами.

— Почему только те, что в замке? — спросила я, и Август перевел взгляд на меня. Огни и искры отражались в туманном зареве его серых глаз, — заказ будет исполнен скорее, если к нему приступит весь город.

— У вольных кузнецов появятся вопросы, — спокойно ответил тот, шагая мне навстречу, — а от их вопросов поползут слухи. Понадобиться немного времени, и эти слухи достигнут столицы.

— Ты здесь, чтобы проследить за работой? — Августин вздохнул нагретый воздух, пропитанный ароматом плавкого металла. Он качнул головой в сторону кузнеца, что трудился над щитом из металла. Присмотревшись, я увидела выпуклое лицо на щите — лицо старого мужчины с гладкой кожей, длинной бородой и пустыми глазницами, над которыми насупились пышные брови.

— Я хотел получить щит. Его куют для меня.

— Что за лицо на щите? — а лучше спросить, зачем оно. Щитом, вроде как, нужно обороняться, а не красоваться.

— Лик Буревестника, — вместо Августа мне ответил кузнец, лицом поразительно схожим с лицом на щите. Такой же бородатый, с пушистыми бровями, сведенных к горбатой переносице. Щеки у мужчины румяные от жара и морщинистые от возраста, а борода почерневшая и обсеченная. Несмотря на старость, кузнец был мускулистым, с рельефными буграми на руках и плечах.

— Хочешь пойти в бой под благословением Буревестника? — с ухмылкой спросила я у Августина, но тот повел плечами.

— Полагаю, на севере его поддержка сильнее, чем поддержка солнца, так почему и нет?

— Это священное право — создавать лик Буревестника в февральскую неделю, — снова ответил кузнец и повернул лысую голову к нам. Его глубоко посаженные глаза были бледными, почти белыми, а взгляд казался тяжелым, — Зимнее Затишье дарует нам благословление. Буревестник поведет вас в бой, наделив северной закалкой.

— В городе, где нас поджидает бой, Буревестник слаб и глух, — тихо сказала я, и мой голос почти растворился в звоне молотов. Кузнец ухмыльнулся, будто воспринял мои слова за шутку, и снова вернул внимание к возгорающимся углям в широкой жаровне.

— А почему ты здесь? — спросил Августин, — тоже желаешь получить щит?

— Не щит. Знания. Аглая говорила мне, что северянам известно больше, чем нам кажется.

— Тогда ты ошиблась местом. Здесь люди предпочитают молчание долгим разговорам.

— Как посудить. Девочка во многом права. Наша память и впрямь прочнее, чем у южных господ, — отозвался старый кузнец, — то, что мы воспринимаем за правду, в столице называют сказками.

— Что, например? — аккуратно спросила я, выглядывая на мужчину испод ресниц.

— Парень тоже во многом прав. Молчание мы предпочитаем долгим разговорам, — я разочарованно поджала губы, понимая, что зацепок здесь не сыскать, но кузнец продолжил, — в замке есть немало болтливых слуг. Даже умные имеются. Если тебя интересуют наши мифы, лучше поговори с писцами. Они говорят пером и чернилами, но беседой вас не обделят.

— Благодарю за совет, — задумчиво ответила я, — но где мне их искать?

— В западной башне. Они просиживают зад в местных библиотеках, — он протер влажный лоб огрубевшей ладонью и оставил на коже размашистый черный след, — Писцов у нас не так много. Все же северяне обычно предпочитают залежи руды, а не пергамента.

— Леди София желает провести сегодня собрание, — сказала я, обратившись к Августу, — как только оно начнется, найди меня. Я хочу присутствовать.

— Мне не отправиться с тобой? — тихо спросил Августин, встав ближе. Он взял мою ладонь в свою, смочив мои пальцы своей испариной.