Высота страсти

У нее был стиль. Ясин, наблюдая с земли, однажды сказал:

— Ты не летишь, капитан. Ты дерёшься с небом. И пока что небо ведет в счёте.

Он был прав. Ее стиль был безбашенным, интуитивным, построенным на чутье, а не на слепом следовании схеме. На трассе, где каждый сантиметр и миллисекунда просчитаны, это было и её оружием, и ахиллесовой пятой. Она могла вписаться в поворот по немыслимой траектории, вызывая восхищённый свист механиков. И могла на следующем круге чуть не задеть крылом верхний трос ворот, заставив замолчать всю свою маленькую команду в леденящем душу ужасе. Как сейчас…

— Экстра-Джульетта-Чарли. У вас всё в порядке? — раздался в наушниках спокойный, но настороженный голос.

Оливия ответила, стараясь, чтобы в голосе не дрогнуло. Адреналин все еще гудел в крови после рискованного маневра.

— Джульетта-Чарли в порядке. Просто… попробовала новый угол входа. Минус две секунды, да?

— Минус две и минус десять лет жизни мне, — сухо парировал голос в эфире. — Пожалуйста, придерживайтесь согласованного плана полета, капитан Дрейк. Мы здесь не для каскадерских трюков, а для чистой работы. Доведите ее до конца.

— Вас поняла, — сквозь зубы ответила Оливия.

Радиомолчание. Она знала, что он прав. Но чертовски хотелось доказать, что ее способ — лучше. Быстрее. Ярче.

Но в этот день, в свой седьмой вылет, она начала чувствовать. Не просто управлять, а чувствовать трассу, как живое существо. Ее алый «Экстра» не просто исполнял фигуры — он вел диалог с ветром и высотой на языке, понятном лишь избранным. Ее бочки были не отточенными маневрами, а воплями свободы; петли — не техническими упражнениями, а дерзким отрицанием земного притяжения. Казалось, за ее самолетом гнались не просто демоны преисподней, а все ее собственные страхи и сомнения, и она оставляла их далеко позади, в клубах разреженного воздуха.

И все же ошибки были. Резковатый выход из штопора, небольшая потеря скорости на развороте. Через два дня — первый квалификационный заезд. Затем еще два. И три лучших результата откроют дорогу к главному — суперлицензии. Победитель получит право выступать на Чемпионате Мира. Мысль об этом одновременно окрыляла и сковывала железным обручем ответственности. Она шла ва-банк. Все свои деньги, всю свою ложь, всё — на одну карту. Проиграть было нельзя.

В эти мгновения чистого полета она была не просто пилотом. Она была самой скоростью, воплощенной в металле и плоти. Ее разум парил над телом, которое слилось с машиной в единый, дышащий организм. Здесь, на высоте, не было места Оливии Дэвлин с ее грузом лжи и семейных ожиданий. Здесь царила Эмили Дрейк — бесстрашная, безудержная и абсолютно свободная.

Ариф, недвижимый и затаивший дыхание, наблюдал за этим спектаклем могущества и отчаянной борьбы с пустынной трибуны. Он пришел инспектировать готовность инфраструктуры Академии к предстоящим заездам, но остался как завороженный. В его груди, под строгим костюмом директора, бушевало нечто первобытное и знакомое — тот же огонь, что зажигал его душу, когда он сжимал в руках руль своего «Порше». Но это было иначе. Это было… выше. И опаснее.

Он смотрел не просто как зритель, а как человек, понимающий цену риска. Видел не только виртуозные пролеты, но и те самые, едва уловимые глазу огрехи, моменты, где машина выскальзывала из абсолютного контроля. И в этом была своя, дикая красота. Она не была отлаженным роботом. Она была стихией.

— Черт возьми, — мысленный возглас сорвался с его губ, когда самолет, будто обезумев, ввинтился в штопор, чтобы в последний миг, на грани срыва, вырваться из него и устремиться к солнцу.

Он видел многое — отточенную технику чемпионов, смелость каскадеров, — но такого не видел никогда. В этом полете не было ни капли позы. Была лишь дикая, необузданная сила, укрощенная волей и талантом. Та самая дерзкая самоуверенность, что раздражала его на земле, здесь, в небе, преображалась в оправданную гордыню, в отчаянную борьбу за власть над стихией.

Он наблюдал, как ее самолет совершает финальный проход, и его взгляд скользнул к монитору рядом, где в реальном времени обновлялась таблица тренировочных результатов. «E. Drake» — не в топ-5, но уверенно поднималась с каждой сессией. Упрямо, настойчиво. Она пробивалась. С боем.

Она была загадкой, завернутой в ореол неукротимой энергии. Юная, яростная и оттого невероятно притягательная. Мысль пришла к нему не как искушение, а как неизбежность, как следующий логичный ход в их странной партии. Он не мог позволить себе просто наблюдать со стороны. Ему нужно было понять. Расшифровать. Приблизиться к этому шторму.

Медленная, уверенная улыбка тронула его губы. Ждать было нельзя. Пока впечатления от полета были свежи, пока адреналин еще пел в крови, делая ее более уязвимой, более... настоящей.

В ангаре пахло горячим металлом, маслом и пылью. Оливия скинула шлем, ее волосы прилипли ко лбу. Тело ныло приятной, глухой усталостью, но внутри все еще пело от полета.

Ясин, копошащийся у открытого капота двигателя, бросил на нее взгляд.

— Ну что? Небо сегодня доброжелательнее?

— Оно сегодня было склонно к переговорам, — усмехнулась она, подходя и заглядывая через его плечо. — Думаю, мы нашли общий язык. Но оно выдвигает жесткие условия.

— Например? — он протянул ей бутылку с водой.

— Например, перестать выходить из петли Иммельмана с креном в десять градусов больше расчетного. А то снова получаю по шапке от руководителя полетов.

Ясин хмыкнул.

— А я думал, ты его не слушаешь.

— Слушаю. Потом делаю по-своему. Но слушаю, — она сделала большой глоток. — Кстати, наконец-то взяла здесь машину. Чтобы не зависеть от трансферов.

— И? Летает?

— Ползет, как улитка, смоченная в сиропе, — скривилась Оливия. — Какой-то древний седан бежевого цвета, кажется, его последняя радостная поездка была на парад в честь окончания Второй мировой. Но зато багажник большой — сумка с экипировкой влезет.

— Роскошь, — безэмоционально констатировал Ясин. — Главное, не гоняй на нем. Здесь и без тебя на дорогах достаточно самоубийц.

— Обещаю, — она подняла руки в знак покорности. — Буду соблюдать все правила и скромно ползать по правому ряду, вызывая всеобщее презрение.

— Умница. А теперь иди, отдыхай. Завтра последняя полноценная тренировка перед квалификацией. Тебе нужна свежая голова, а не перегруженная адреналином и моими нравоучениями.

Она кивнула, помахала ему на прощание и направилась к стоянке, где действительно ждал тот самый печальный бежевый седан.

В номере отеля Оливия сбросила пропотевший летный комбинезон и, не находя сил на что-либо еще, рухнула на кровать. Ее тело отзывалось на каждое движение глухим гулом усталости и удовлетворения, но душа парила, легкая и очищенная катарсисом полета. Сегодня был хороший день. Не идеальный, но хороший. Она чувствовала прогресс.

Звонок телефона вырвал ее из забытья — на экране улыбался Дэнни.

— Ну, легенда гонок, как там твое завоевание саудовских небес? — послышался его беззаботный голос.

— Идет медленно, но верно, — ответила она, улыбаясь в потолок. — Сегодня, кажется, удалось убедить местный ветер, что я здесь не просто так. Он еще сопротивляется, но уже без былой ярости.

— Знакомо, — рассмеялся Дэнни. — Помнишь, как над пустыней Мохаве тот шквал…

Они погрузились в воспоминания, разговор полился легко и непринужденно. Дэнни был единственным человеком из ее прошлой, настоящей жизни, с кем она могла вот так говорить о полетах, не притворяясь. Он спрашивал о технических деталях трассы, давал советы по работе с боковым ветром, и на несколько минут она снова чувствовала себя просто Лив, начинающим пилотом, а не авантюристкой, живущей под чужим именем.

— Слушай, а как там с… — начал было Дэнни, и в его голосе прозвучала забота, но в дверь постучали. Не один раз, а три отрывистых, властных удара, не оставляющих пространства для сомнений или игнорирования.

— Подожди, Дэн, кто-то пришел, — нахмурилась Оливия, приподнимаясь на локте. Сердце почему-то екнуло. — Наверное, по поводу счета за этот домик на колесах, который я здесь арендовала. Он, наверное, по документам считается антиквариатом и требует отдельной страховки.

— Ладно, звони, если что, — сказал Дэнни. — И, Лив… будь осторожна, хорошо?

— Всегда, — она положила трубку.

С неохотой поднявшись, она подошла к двери. Посмотрела в глазок. И сердце ее провалилось куда-то в пятки, а потом рванулось обратно, в горло, бешено заколотившись.

На пороге стоял он. Фуад Аль-Рашид.

Мужчина был одет не в ту бесформенную рабочую одежду, что надевают пилоты и механики на летном поле, а в идеально сидящие темные льняные брюки и простую белую рубашку с расстегнутым воротником, подчеркивавшую его загар и атлетическое телосложение. В руках он держал небольшой конверт из плотной, кремовой бумаги.

Оливия на мгновение застыла, обдумывая, не сделать ли вид, что ее нет. Но это было бы трусостью. А трусость она презирала превыше всего. Да и он, она чувствовала, не ушел бы.

Она распахнула дверь, опершись о косяк и скрестив руки на груди — классическая поза защиты.

— Потерялись? — спросила она, поднимая бровь. — Выставочный павильон для болельщиков, помнится, вон там. Или карбюратор для инжекторного двигателя все еще не нашелся, и вы решили поискать его в отеле?

Его губы тронула та самая улыбка, что сводила с ума половину женского населения Джидды, — обаятельная, немного хищная и невероятно притягательная. Но в его глазах, помимо привычной насмешки, было что-то новое — откровенная оценка, восхищение, выловленное с высоты трибуны.

— Я ищу пилота, который чуть не расплавил бетон на взлетной полосе своим финальным заходом, — парировал он, игнорируя колкость. — Не видели ее? Ей есть за что ответить. Она украла у меня полчаса рабочего времени. Я просто не мог оторваться.

— Она занята, — отрезала Оливия, чувствуя, как предательское тепло разливается по щекам. — Готовится к тому, чтобы расплавить его снова. На этот раз — вместе со временем всех судей.

— Это можно будет сделать после ужина, — он протянул ей конверт. — Если, конечно, у нее хватит смелости отвлечься от своего свидания со сталью и керосином.

Оливия скептически посмотрела на конверт, потом на него.

— Что это? Вызов на дуэль?

— Приглашение. На возмещение морального ущерба, — его глаза сверкнули. — Вы заставили меня публично усомниться в существовании карбюраторов. Это серьезный удар по репутации человека, чья жизнь — техника. Требуется компенсация в виде интересной беседы.

Она невольно улыбнулась. Черт возьми, он был хорош. Настойчивый, как и подобает мужчине, привыкшему добиваться своего, но с такой самоиронией, что это не вызывало отторжения. А еще он видел ее полет. И это меняло правила игры.

Она взяла конверт, вскрыла его. Внутри лежала простая карточка с гравировкой — название ресторана «Аль-Бахр» и время. Никаких сантиментов, никаких намеков на романтику. Просто факт. Дорогой, изысканный факт.

— «Аль-Бахр»? — переспросила она. — Это на набережной. Говорят, столики там бронируют за месяц. Или вы просто владелец?

— Говорят много чего, — пожал он плечами, и в его движении была непринужденная грация крупного хищника. — Но иногда достаточно одного звонка и правильного имени. Итак? Сможете оторваться от своего графика тренировок и паранойи? Или боитесь, что ужин отнимет драгоценные секунды у вашего времени на трассе?

Она колебалась. Это была плохая идея. Очень плохая. Он был опасен. Не физически — нет. Он был опасен тем, что видел слишком много. Скоро первый заезд. Ей нужна была концентрация, а не… это.

Но вызов… Вызов она никогда не могла проигнорировать. Особенно такой, обернутый в бархат и поданный с такой уверенностью.

— Только если это не суши, — сказала она, делая вид, что обдумывает его предложение. — И не устрицы. У меня аллергия на сырую рыбу, занудные разговоры и мужчин, которые думают, что ужин — это предоплата за что-то еще.

— Обещаю, рыба будет хорошо прожарена, разговоры… скучно не будет, а насчет предоплаты — я юрист, мисс Дрейк. Я привык все обговаривать заранее и соблюдать условия контракта. Пока что в контракте только ужин.

Его взгляд, теплый и насмешливый, обещал гораздо больше, чем просто интересную беседу. Он обещал игру. Опасную, волнующую игру.

— Хорошо, — она кивнула, стараясь казаться небрежной. — Но только потому, что мне смертельно интересно, в чем еще вы можете публично усомниться, не зная фундаментальных основ. И потому что после шести дней пайкового питания в кафе на аэродроме мысль о нормальной еде вызывает священный трепет.

— В восемь, — сказал он, и в его глазах вспыхнули те самые золотистые искорки, что она запомнила, смешанные с искренним весельем от ее последней фразы. — Я заеду за вами. Одевайтесь… соответственно. Место того стоит.

Он ушел, оставив после себя шлейф дорогого, едва уловимого парфюма с нотами сандала и чего-то пряного, и вихрь противоречивых эмоций. Оливия захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, сжимая в руке злополучный конверт.

Что, черт возьми, она только что наделала? Она только что согласилась на свидание с самым раздражающим, загадочным и отвлекающим мужчиной в радиусе тысячи миль за два дня до самого важного в ее жизни старта. Гениально, Оливия. Просто гениально.

Глава 7. Искусство полуправды

Ровно в восемь под окнами отеля остановился не кричащий «Порше» или «Ламборгини», а темный, тонированный седан бизнес-класса — практичный, мощный и неприметный. Оливия, одетая в элегантные темные брюки, шелковую блузу цвета сливок и длинный кардиган, вышла из лифта, давя в себе желание перепроверить макияж в отражении. Дверь автомобиля бесшумно открылась изнутри.

Она села в салон, и ее взгляд встретился с его — темным, оценивающим, скользнувшим по ее наряду с такой медленной внимательностью, что по коже снова побежали мурашки.

— Я впечатлен, — произнес он, когда машина тронулась. — Признаюсь, я ожидал чего-то более… бунтарского. Кожа, может быть. Или что-то столь же непрактичное, как полет в штопор над водой. Или вы просто досконально изучили местные обычаи за эти несколько дней?

Оливия бросила на него насмешливый взгляд, отводя глаза к проплывающим за стеклом огням набережной.

— Я не собиралась эпатировать публику, господин Аль-Рашид, и не нуждаюсь в уроках этикета, — сказала она. — Некоторые из нас обладают достаточной проницательностью, чтобы уважать культуру страны, в которой находятся, без лишних напоминаний и поучений. Это называется базовым воспитанием. Или опять что-то из области карбюраторов — тоже не существует? — Она не стала упоминать годы, проведенные в Абу-Даби. Пусть это останется ее маленьким секретом, ее козырем в этой странной игре.

На его смуглом лице промелькнула тень неподдельного удивления, смешанного с искренним интересом. Его взгляд стал пристальнее.

— Вы постоянно меня удивляете. Каждый раз, когда я думаю, что составил о вас представление, вы его разбиваете.

Они ехали в молчании, напряженном, но лишенном неловкости. Напряжение было иного рода — трепещущее, полное невысказанных вызовов и взаимного изучения. Он нарушил его первым, его голос мягко прозвучал в полумраке салона.

— Я видел ваш полет сегодня. Весь.

Оливия смотрела на проплывающие за стеклом огни ночного города, пытаясь скрыть внезапное учащение пульса. Почему это задело ее так сильно?

— А я полагала, мы договорились: вы не смотрите мои полеты, если я приду на ваши гонки, — сказала она, не глядя на него. — Выходит, вы нарушили условия, даже не дождавшись сделки. А значит, и я свободна от обязательств. Суббота внезапно освободилась. Очень жаль.

Он рассмеялся — низко, завораживающе, и этот звук, казалось, заполнил собой все пространство автомобиля, вибрируя где-то глубоко внутри нее.

— О, вы придете. Не сомневайтесь. Потому что вам до смерти интересно, правда ли я так же виртуозен на земле, как вы в воздухе. Вы хотите это видеть. Вы уже признались себе в этом, просто еще боретесь с собственной гордыней, как с непокорным ветром.

Его слова попали в самую цель, и она возненавидела его за эту пронзительную, почти пугающую проницательность. Он читал ее как открытую книгу, и это было невыносимо.

— Вы страдаете манией величия, — отрезала она, поворачиваясь к нему. Ее глаза, должно быть, метали искры. — И, кажется, заразительны. Я начинаю думать, что вы всерьез верите в свою способность читать мысли.

— Это не мания, Эмили. Это уверенность, основанная на наблюдении, — его голос стал тише, но от этого лишь весомее, интимнее. — И мне искренне интересно… что это за демон заставляет вас бросать вызов самому небу с такой яростью? Что вы пытаетесь доказать? Или от чего убегаете, закладывая такие виражи, от которых у любого, даже самого опытного пилота, закружилась бы голова? В вашем полете нет радости. Есть ярость. И это красиво. И чертовски опасно.

Она резко повернулась к нему. Он касался того самого, о чем она боялась думать даже в тишине собственной комнаты.

— А может, мне просто нравится летать? — ее голос прозвучал острее, чем она планировала, в нем слышалась защитная злоба. — Или вам обязательно нужно найти какую-то трагическую предысторию, какую-то душевную рану, чтобы оправдать тот факт, что женщина может быть просто… чертовски талантливой и смелой без всяких на то драматических причин? Может, я просто люблю скорость! Может, мне нравится, когда меня вдавливает в кресло, и мир сужается до точки горизонта! Это недостаточно хорошая причина?

Их взгляды скрестились в полумраке салона — вызов на вызов, упрямство на упрямство. Между ними пробежала молния — не разрушающая, а заряжающая, полная той же страсти, что и ее полет. Он смотрел на нее так, словно видел не только ее гнев, но и ту боль, ту уязвимость, что пряталась за ним, под слоями сарказма и бравады.

— О нет, — тихо, почти шепотом произнес он, и его взгляд стал глубоким, проникающим, лишенным насмешки. — Ваша смелость не требует оправданий. Она… заслуживает правильного направления. И зрителя, который способен ее оценить. Не просто восхититься трюком, а увидеть… битву. Именно это я и видел сегодня. И это стоило каждой украденной рабочей минуты.

Машина остановилась. Они приехали. Он вышел, чтобы открыть ей дверь, и его рука на мгновение коснулась ее локтя, помогая выйти. Прикосновение было легким, вежливым, но она почувствовала его, как ожог.

«Аль-Бахр» оказался не просто рестораном. Это было место силы, спрятанное от глаз толпы. Небольшое, эксклюзивное заведение, построенное на сваях прямо над водой. Чтобы попасть туда, нужно было пройти по длинному деревянному пирсу, с обеих сторон которого в темной, словно чернила, воде отражались огни города.

Воздух был теплым и влажным, насыщенным соленым дыханием Красного моря и пьянящим ароматом ночного жасмина. Где-то вдали мерно шумел прибой, а под ногами с легким, убаюкивающим стуком плескались волны, обнимая сваи. Небо над головой было бархатно-черным, усыпанным миллиардами бриллиантовых звезд, более ярких и близких, чем где-либо еще.

Их встретил немолодой, импозантный араб в белоснежной галабее. Он почтительно склонился и провел их к лучшему столику — на самом краю террасы, в уединенной нише, скрытой от посторонних глаз пышными зарослями вьющихся растений и легким полупрозрачным пологом.

— Вы здесь свой человек, — констатировала Оливия, садясь в кресло, с которого открывался головокружительный вид на бескрайнюю, темную гладь воды, сливавшуюся на горизонте с небом.

— У меня есть свои слабости, — он улыбнулся, садясь напротив. В свете свечей и далеких огней его лицо казалось высеченным из темного мрамора. — Одна из них — хороший вид и полное отсутствие посторонних глаз, когда это необходимо.

Официант, молодой парень с умными, спокойными глазами и безупречными манерами, принял заказ. Ариф, не глядя в меню, на совершенном арабском заказал на двоих набор мезе и свежую рыбу-гриль, пойманную, как он пояснил уже ей, сегодня утром. Из напитков — традиционный айран с мятой и гранатовый шербет.

— Надеюсь, вы не вегетарианка? — уточнил он, когда официант удалился.

— Только по отношению к скучным людям и невкусной еде, — парировала она, позволяя себе наконец расслабиться и окинуть взглядом волшебное пространство вокруг. — А это место… оно определенно не скучное.

Его губы дрогнули в улыбке, более мягкой, чем обычно.

— Тогда нам ничего не угрожает.

Они замолчали, погрузившись в атмосферу места. Теплый ветерок трепал непослушные пряди ее волос, доносил пьянящий аромат цветов и моря, смешанный с дымком от мангала. Где-то тихо, ненавязчиво играла традиционная музыка — томные, медитативные переливы уда и ритмичный, но негромкий бой барабана. Было невероятно красиво. Невероятно романтично. И невероятно опасно для ее душевного равновесия.

— Почему? — спросила она внезапно, ловя его пристальный взгляд на себе. Он не просто смотрел — он изучал, как будто пытался запомнить каждую черту. — Зачем все это? Ужин, это место… Не думаю, что мои насмешки над вашими познаниями в механике того стоили. Или… — она сделала паузу, — это как-то связано с тем, что вы видели сегодня? С моим полетом?

Он откинулся на спинку стула, его лицо было частично скрыто в тени, подсвечено только мерцающим пламенем свечи в стеклянном фонаре на столе. Пламя отражалось в его темных глазах, делая их еще более глубокими и нечитаемыми.

— Любопытство, — ответил он просто, честно. — Вы… не вписываетесь ни в одну из известных мне категорий. На земле вы — шипящий котенок, который пытается казаться тигрицей. В небе… в небе вы и есть тигрица. И это противоречие не дает мне покоя.

— А вы много их составили? Категорий? — в ее голосе зазвенела привычная колкость, но в ней уже не было прежней остроты. Было усталое признание.

— Достаточно, чтобы научиться видеть суть, — он не стал отрицать. — Но вы… вы взломали систему. Девушка, которая летает так, будто отнимает у неба что-то силой. Которая говорит с механиками на их языке, а с такими, как я, — как с назойливыми мухами, которых нужно прихлопнуть. Которая в двадцать с небольшим имеет такие глаза, будто прожила три жизни и в каждой проиграла. Это… сводит с ума. В хорошем смысле. Если такой смысл вообще существует.

Оливия почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Он снова говорил об этом. Говорил так прямо, так безжалостно точно, будто касался обнаженных нервов сквозь кожу и одежду. Она сделала глоток прохладного шербета, чтобы выиграть время.

— Может, вам просто нравятся девушки, которым не нравитесь вы? — бросила она, стараясь вернуть разговор в безопасное, саркастичное русло. — Это такой своеобразный вызов для самолюбия.

— О, я нравлюсь всем, — он рассмеялся, и в его смехе, как ни странно, не было ни капли самомнения, лишь спокойная, немного усталая констатация факта. — По крайней мере, все делают вид, что это так. Это предсказуемо. А значит — скучно. А мне как раз наоборот — претит скука больше всего на свете. А вы… вы похожи на живой, непредсказуемый шторм. Захватывающий. Разрушительный для покоя. И я, кажется, уже попал в вашу зону действия.

Их взгляды встретились через стол, и между ними снова пробежала та самая искра, что была в машине, только теперь она была сильнее, насыщенней. Тихое, мощное напряжение, от которого перехватывало дыхание и слабели колени. Он не просто флиртовал. Он признавался в своем интересе, и это признание было честным, лишенным привычного пафоса.

В этот момент подали закуски. Яркие, ароматные блюда в маленьких глиняных пиалах: хумус, мутаббаль, теплые лепешки, сыр халлуми-гриль с капелькой меда. Разговор на время перешел на нейтральные, но не менее увлекательные темы — еду, впечатления от Джидды, которые он слушал с особой, мягкой улыбкой.

Они фехтовали словами, как опытные дуэлянты. Он парировал ее колкости изысканными, но не слащавыми комплиментами, она отражала его тонкие намеки убийственной иронией, которая теперь, однако, часто сменялась задумчивостью. Это был танец. Сложный, страстный, полный невысказанных вопросов.

— Вы знаете, — сказал он, откладывая вилку и смотря куда-то в темноту за ее спиной. — Есть старая бедуинская поговорка: «Ветер не боится того, кто строит высокие стены. Он боится того, кто сажает деревья, которые гнутся, но не ломаются». Вы — как тот ветер. А ваши стены… они высоки, но я чувствую, что за ними скрывается целый лес. Лес, в котором легко заблудиться, но который так и тянет исследовать.