Высота страсти

Она взяла телефон, нашла номер. Рука дрожала лишь слегка. Дэнни ответил почти сразу, его голос был полон солнечной калифорнийской энергии.

— Лив! Соскучилась?! Одолели олигархи с дурным вкусом?

— Пока нет, — она сделала глубокий вдох. — Дэн, мне нужен «Воробушек». Насовсем. Я хочу его купить. По твоей цене, какой бы она ни была.

На той стороне воцарилась тишина. Потом раздался свист.

— Вау. Это… неожиданно. Ты серьезно? Что случилось?

— Я регистрируюсь на отборочные в Джидде. Мне нужен мой самолет. Здесь. Как можно скорее.

На этот раз пауза затянулась. Когда Дэнни заговорил снова, в его голосе не было ни шуток, ни удивления. Была твердая, серьезная поддержка.

— Все понятно. Ни слова больше. Цену назову символическую — ровно столько, сколько вложили родители в первоначальную покупку, без учета моих доработок. Они будут рады, что он останется в семье, так сказать. Документы оформлю. Но, Лив… ты знаешь, что делаешь?

— Нет, — честно призналась она. — Но я должна это сделать.

— Тогда лети, ястреб, — сказал он, и она услышала в его голосе улыбку, уверенную и гордую. — Отправлю его тебе в лучшем виде и упакую, как дорогую невесту. Дай адрес, куда грузить, и контакты твоего человека на месте. И, Оливия… удачи. По-настоящему.

Она закончила разговор, чувствуя, как что-то огромное и необратимое сдвинулось с места. Ахмед наблюдал за ней, потом кивнул.

— Отлично. Первый камень лег. Теперь Ясин. — Он набрал номер, отошел на пару шагов, говорил быстро и жестко по-арабски. Оливия уловила только обрывки: «…дело абсолютной секретности… твой долг… техника уровня… да, самолет…». Через пять минут он вернулся.

— Встреча завтра, на его территории. Он хочет увидеть спецификации самолета и… тебя. Говорит, машина — это одно. А пилот — это все. Если ты ему не понравишься, откажет, даже если я буду грозить ему отправить назад в ту самую передрягу.

— Справедливо, — сказала Оливия. Она нервничала из-за этой встречи, но бояться было уже некогда.

Они провели еще час, просчитывая грубую смету, набрасывая список потенциальных спонсоров. Цифры пугали. Перспективы были туманными. Но был план. Были сообщники. Была машина, которая летела к ней через океан.

Когда они вышли из кафе, жара ударила в лицо, но Оливия ее почти не чувствовала. Ахмед положил руку ей на плечо.

— Завтра, в четыре, я заеду за тобой. Готовься к исповеди и техническому собеседованию одновременно. И, Оли… — он посмотрел на нее, и в его глазах исчезла вся бравада, осталась только братская тревога. — Ты действительно готова на это? На двойную жизнь? На то, что одна ложь потянет за собой десяток других? Что в один день эти миры могут столкнуться?

Она посмотрела на сверкающие на солнце фасады небоскребов, представив где-то там, за морем, алый силуэт «Экстры».

— У меня нет выбора, Ахмед. Я пробовала жить в одном мире. Почти умерла там от тоски. Если я разобьюсь… — она замолчала, потом закончила уже шепотом, — …то хотя бы буду знать, что шла к своей пропасти, а не к чужой.

Он ничего не сказал, лишь сжал ее плечо и ушел к своему низкому, серебристому Aston Martin.

Оливия осталась одна на раскаленном тротуаре. В сумке у нее лежал планшет с таблицами, обрекающими ее на финансовую пропасть. В голове звучал голос Дэнни: «Лети, ястреб». В сердце — образы улыбающихся лиц отца, Мэри, Алекса, Эдварда.

Она достала телефон и сделала то, что должна была сделать. Поставила на фоновый экран фотографию с мамой. Потом открыла мессенджер и написала Мэри: «Дорогая, завтра, кажется, поеду на день-другой в Шарджу, там открылась интересная выставка современной арабской каллиграфии. Вдохновляюсь!»

Ложь легла на язык с горьковатым, знакомым привкусом. Первая из многих.

Она пошла по улице, и каждый шаг отдавался эхом в ее груди. Игра началась. Ставка — всё. А выигрыш… выигрышем была она сама. Та, кем она боялась стать. Та, кем она была всегда.

Где-то высоко в небе, на пути из Лос-Анджелеса, летел разобранный, упакованный в специальный контейнер алый самолет с белой молнией вдоль фюзеляжа. Его звали «Воробушек». Но он вез своей хозяйке крылья ястреба.

Глава 4. Столкновение в Джидде

Воздух в салоне «Аэробуса» был спертым и обезвоженным, пах переработанным кислородом, чужими духами и смиренной покорностью долгого перелета. Оливия прильнула к иллюминатору, вжимаясь лбом в прохладное стекло, словно пыталась слиться с ним в единое целое. Внизу, под крылом самолета, расстилалась Саудовская Аравия. Не золоченые песчаные дюны из рекламных проспектов, а суровая, каменистая пустыня, простиравшаяся до самого горизонта, подернутая зыбкой дымкой зноя. Беспощадная, величественная, почти инопланетная в своей безжизненной красоте. Где-то там, на самом краю этого выжженного моря, была Джидда. Ее Джидда. Тайная. Личная. Место, где она, наконец, сможет вдохнуть полной грудью.

Ее пальцы непроизвольно сжали стакан с водой. Две недели. Всего две недели прошли с того дня, когда она сидела с Ахмедом в кафе в Абу-Даби и строила воздушные замки из страха и дерзости. За это время мир перевернулся. Вернее, она сама его перевернула.

Вспоминалось, как на следующий день после того разговора Ахмед забрал ее на своем Aston Martin и повез на окраину города, в промышленную зону, где среди серых складов ютилась ничем не примечательная мастерская с вывеской «Ясин Престиж». Звук из-за ворот доносился обещающий — рокот мощного двигателя, лязг металла, приглушенная арабская рок-музыка.

— Он гений, но чудак, — предупредил Ахмед, выключая зажигание. — Не обращай внимания на манеры. Их у него, по сути, нет. Сначала проверит тебя, потом — твою машину. Если что-то не понравится — все, хоть головой об стенку бейся.

Ясин оказался мужчиной лет тридцати, с руками, покрытыми тонкой паутиной шрамов и пятнами машинного масла, которое, казалось, въелось в кожу навсегда. Он носил темные, спутанные волосы, собрав их в небрежный хвост, и смотрел на мир прищуренными, недоверчивыми глазами. Когда Ахмед представил Оливию как «того самого пилота», Ясин лишь фыркнул, отложил гаечный ключ и медленно обошел ее кругом, изучая так, будто она была подержанным двигателем с сомнительной историей.

— Ахмед говорит, ты летаешь на «Экстра», — голос у него был хрипловатый, от постоянного крика над шумом техники. — Модификации?

Оливия, собрав всю свою уверенность, начала перечислять: измененная геометрия крыла, усиленная рама, топливная система… Она говорила техническим языком, которым овладела за годы тайных тренировок и ночей, проведенных за изучением мануалов. Ясин слушал, не перебивая, его лицо оставалось каменным.

— Теория — это хорошо, — перебил он ее на полуслове. — А на практике? Мертвые петли, штопор, перегрузки под шесть g? Или только по прямой летаешь, как бабушка в воскресенье?

Это было уже слишком. Обида и ярость, всегда дремавшие где-то близко к поверхности, вспыхнули.

— Если вам нужна бабушка, она, наверное, в соседней мастерской вяжет носки, — парировала она, поднимая подбородок. — Моя «бабушка» выходит из штопора на ста метрах, а мертвую петлю крутит так, что у наблюдателей желудок выворачивает. Вопрос в том, сможете ли вы поддерживать ее в состоянии, чтобы она это делала, или вам больше по душе кастомизировать тачки для мальчиков, которые гоняют по набережной, пугая чаек?

Ахмед замер, ожидая взрыва. Но Ясин… Ясин усмехнулся. Впервые. Уголок его рта дрогнул, и в глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Чай, — бросил он неожиданно и, не дожидаясь ответа, направился к закопченному чайнику в углу. — С сахаром? Или как все пилоты — без, чтобы не трясло?

— С сахаром, — сказала Оливия, чувствуя, как напряжение немного спало. — И покрепче. Кажется, нам предстоит долгий разговор.

Разговор и правда затянулся на несколько часов. Они сидели среди разобранных двигателей и кузовов ретро-автомобилей, потягивая сладкий, обжигающий чай, и говорили о самолетах. Сначала настороженно, с пробными выпадами, потом все азартнее. Оливия рассказывала о своем «Воробушке», о его капризах, о том, как он ведет себя на предельных скоростях. Ясин кивал, вставлял замечания, которые показывали глубочайшее понимание механики не только автомобилей, но и авиации. Он засыпал ее вопросами, некоторые казались подвохом, но она, к своему удивлению, отвечала. Она говорила о том, о чем никогда не говорила ни с кем, кроме Дэнни, — о тонкостях управления, о страхе, который превращается в концентрацию, о том, как машина становится продолжением твоего тела.

Ахмед наблюдал за ними с довольной ухмылкой, понимая, что эта безумная авантюра обретает своего самого важного после пилота человека.

— Ну что? — спросил он, когда они наконец вышли из мастерской в прохладу вечера. — Он тебя принял?

— Он принял самолет, — поправила Оливия, но в голосе ее звучало облегчение. — А меня… пока терпит. Сказал, что прибудет в Джидду на неделю раньше, чтобы лично принять и собрать «Экстру», когда ее доставят. И чтобы «не дать местным ковбоям развалить ее на запчасти».

Две недели после этого пролетели в бешеном ритме. Ахмед, используя свои связи, обеспечил легальность псевдонима «Эмили Дрейк» и организовал «культурный тур» по Италии для легенды. Были куплены билеты, сделаны брони в отелях, даже нанят удаленный помощник, который периодически выкладывал в специально созданный блог красивые фото якобы из Флоренции и Рима с глубокомысленными цитатами об искусстве Ренессанса. Для семьи Оливия была там. На самом деле она проводила дни на крошечном частном аэродроме за городом, где Ясин, получивший от Ахмеда аванс, арендовал ангар и притащил свое оборудование. Они готовились. Не к полетам — самолет был еще в пути, — а к работе в команде. Ясин тестировал ее знания, заставлял разбирать и собирать на время узлы и агрегаты на учебных макетах, объяснял, как будет проходить экстренный ремонт в условиях гонки. Он был безжалостным учителем, но справедливым. И по мере работы исчезла последняя настороженность, родилось взаимное уважение, почти дружба. Он стал называть ее «капитан» — всегда с легкой иронией, но в голосе звучало признание.

А потом пришло сообщение от Дэнни: «Воробушек в пути. Направляю прямиком в ангары Академии JAM в Джидде». И Ахмед вручил ей билет: «Поезд отправляется, золушка. Твой бал в Джидде. Готова?»

Готова ли она? Сердце колотилось в груди, как птица в клетке. Она никогда не была так не готова и так счастлива одновременно.

Самолет пошел на снижение, и Оливия почувствовала знакомое щемящее чувство в груди — сладкую и одновременно горькую смесь тревоги и предвкушения. Она нарушила все негласные договоренности с семьей, все их тихие, полные надежды ожидания. Она, Оливия Дэвлин, дипломированный искусствовед, выпускница Стэнфорда, прятала в потрепанном, видавшем виды рюкзаке летный комбинезон и лицензию пилота.

Она просто… скрывала. От отца, чей усталый, исполненный затаенной боли взгляд всегда следил за ней, словно он боялся отпустить ее слишком далеко от земли. От Мэри, которая так искренне хотела для нее спокойной, предсказуемой, нормальной жизни… От Алекса, который был тут, в этом же городе, и не подозревал, что его «земная» сестра готовится штурмовать небо в нескольких километрах от его академии. Эта мысль вызывала леденящий холодок вины под ребрами. Она написала ему, что улетает в Италию, и он, бедный, отправил ей список достопримечательностей Флоренции, которые «обязательно нужно увидеть». Ложь горьким комком стояла в горле.

Шасси с глухим стуком коснулись полосы. Рев двигателей сменился натужным, яростным воем реверса, вжимающим ее в кресло. Она здесь. Переступила порог. Сожгла мосты.

Двери открыли, и волна горячего, плотного воздуха вкатилась в салон, сбивая дыхание. Это был не влажный, удушающий жар Абу-Даби, а нечто иное — сухое, раскаленное дуновение из гигантской печки, обжигающее губы и заставляющее щуриться. Оливия поправила ремень рюкзака на плече и слилась с пестрой, нетерпеливой толпой пассажиров, движущейся к терминалу.

Внутри было прохладно и просторно, до стерильности. Современный аэропорт имени короля Абдулазиза был огромным, сияющим пространством из стекла и светлого мрамора, где причудливо и гармонично переплетались традиционная арабская архитектура с ее арочными сводами и футуристический дизайн. Пространство гудело, как гигантский улей, наполненный голосами на десятках языков, объявлениями на арабском и английском, настойчивым гулом багажных тележек.

Оливия шла, стараясь не глазеть по-деревенски, но всей кожей поглощая окружающую ее реальность. Женщины в черных абайях и никабах скользили мимо, словно тени, рядом с девушками в облегающих джинсах и ярких футболках, с непокрытыми ветреными волосами. Мужчины в безупречно белых одеждах и в строгих европейских костюмах. Этот контраст завораживал, будоражил кровь. Это была не закрытая, закостеневшая в традициях страна из учебников истории, а живой, пульсирующий организм, разрывающийся между прошлым и будущим, и в этом кипении было что-то дико притягательное.

Ей нужно было пройти паспортный контроль, найти багажную карусель — хотя весь ее багаж был за спиной, — затем отыскать трансфер до отеля. План выстроился в голове четко и ясно, как схема полетов. Она двигалась на автомате, отмечая указатели, наслаждаясь головокружительным чувством полной анонимности. Здесь ее никто не знал. Она была чистым листом. Эмили Дрейк. Пилот. И этот лист она собиралась заполнить скоростью и свободой.

Именно в этот момент ее маленький, отлаженный мир сузился до точки острой, невыносимой боли в плече, за которым последовал глухой удар чем-то твердым по ноге. Оливия едва удержалась на ногах, сделав нелепый, неуклюжий пируэт и наступив кому-то на ногу всей тяжестью своего невысокого спортивного тела. Рюкзак съехал на бок, болезненно дернув за лямку.

— Вот черт! — раздался возглас прямо над ее головой — низкий, бархатный, переходящий от арабского возмущения к беглому, идеальному английскому. В его интонации сквозило не просто раздражение, а неподдельное изумление, что кто-то посмел преградить ему путь. —Вы вообще смотрите, куда идете? Или у вас глаза только для созерцания потолка?

Оливия отпрыгнула, как ошпаренная, с силой дергая ремень рюкзака на место. Ее взгляд, вспыхнувший от боли и гнева, столкнулся с взглядом человека, которого она только что атаковала. В идеально сидящих на нем зауженных брюках цвета хаки, она бы поклялась, от Brioni или чего-то столь же недоступного, и простой, но безумно дорогой на вид темной рубашке из тончайшего египетского хлопка. Солнечные очки скрывали его глаза, но не могли скрыть гримасу раздражения на его лице. Он потер лодыжку, куда она пришлась каблуком своих прочных треккинговых ботинок.

Гнев, горячий и мгновенный, вспыхнул в ней, смывая всю осторожность. Это он пятился задом, не глядя, прямо на нее, размахивая этим чертовым кожаным портфелем, который и угодил ей сначала в плечо, а потом в ногу!

— Обычно я предпочитаю традиционное рукопожатие для приветствия, — выпалила она, поднимая подбородок и пытаясь заглянуть ему под темные, непроницаемые стекла очков. — Но для этого нужно иметь привычку смотреть, куда идешь. Вы, видимо, считаете, что воздух расступается перед вами по умолчанию. Жаль, мой рюкзак и я об этом не знали.

Мужчина замер, его рука застыла на лодыжке. Он медленно, почти с театральной, раздражающей неспешностью, выпрямился. И, наконец, снял очки.

Он оказался… красив? Смуглая, гладкая, безупречно ухоженная кожа. Густые, темные брови, изломленные с гордым, почти вызывающим изгибом. Длинные, густые ресницы, которым позавидовала бы любая женщина. И глубокие янтарные глаза, которые сейчас метали короткие, колкие молнии. Но за мгновенной вспышкой гнева в них читался иной, более опасный огонь — изучающий, цепкий, мгновенно сканирующий и вычисляющий слабости.

— По умолчанию? Нет, — он улыбнулся. Улыбка была ослепительной, идеально белой и на сто процентов фальшивой. — Обычно я просто плачу впередсмотрящему. Сегодня, видимо, он решил взять отгул. Или его сбила с ног какая-нибудь торпеда в ботинках на микроволновой тяге. — Его взгляд скользнул по ее обуви с явственным пренебрежением.

Оливия фыркнула, ощущая мгновенный щелчок внутри — реакцию на несправедливую атаку и наглость, возведенную в абсолют.

— Жаль, что сэкономили на уроках вежливости, — заметила она, нарочито медленно перекидывая рюкзак на другое плечо, демонстрируя, что «торпеда» ничуть не пострадала. — Ущерб вашим прекрасным туфлям и вашей ноге, полагаю, покрывают мои извинения? Или вам требуется материальная компенсация? — Она специально скользнула взглядом по его безупречному виду, давая понять, что поняла его «ценовую категорию» и считает этот пафос нелепым.

Он медленно и оценивающе окинул ее взглядом, задержался на вздернутом подбородке, прошелся по простой хлопковой футболке, поношенным практичным штанам и прочным ботинкам. В его глазах мелькнуло острое, заинтересованное любопытство, смешанное с досадой. Он явно не привык, чтобы ему отвечали в таком тоне, особенно кто-то, кто выглядел как… как она.

— Компенсируйте тем, что в следующий раз будете смотреть под ноги, а не наверх, — он снова надел очки, одним элегантным движением отрезав возможность дальнейшего диалога. Его лицо снова стало гладким, холодным и непроницаемым, как маска. — В небе вы, я смотрю, не парите, а под ногами у нас все же твердая земля. И на ней принято уступать дорогу, — добавил он с легким пренебрежением.

Это было уже слишком. Намек на то, что она какая-то недотёпа, мечтающая о небе и не видящая ничего под носом, задел ее за живое куда сильнее, чем удар портфелем. Он, этот самодовольный павлин, не мог и помыслить, что стоит как раз напротив того, кто парит в небе куда выше и свободнее, чем он когда-либо мог себе позволить.

— Спасибо за наставление, — сказала она сладким, ядовитым тоном. — Обязательно учту его, когда буду обходить на взлетно-посадочной полосе неповоротливые, высокомерные препятствия. Приятного вам дня. И удачи с поиском нового впередсмотрящего. Должен же он, в конце концов, вернуться с отгула.

Она видела, как его губы плотно сжались, мускул на его идеально выбритой щеке едва заметно дернулся. Он сделал шаг в сторону, давая ей пройти. Театральный, вымученный жест великодушия победителя, снизошедшего до ссоры с незначительным, но докучливым насекомым.

Оливия кивнула с преувеличенной, почти шутовской учтивостью и прошла мимо, поймав на себе его взгляд, который, ей показалось, проводил ее до самых стеклянных дверей, ведущих к паспортному контролю.

Сердце ее бешено колотилось, выстукивая яростный ритм возмущения. «Ну и тип, — пронеслось в ее голове, пока она занимала очередь. — Красивый, самовлюбленный идиот в дорогих брюках. Хорошее начало, Оливия. Очень хорошее. Плюнуть бы ему в лицо в аэропорту этой, в общем-то, приличной страны». Девушка мысленно похвалила себя за сдержанность.

Ариф проводил ее взглядом, с трудом сдерживая волну раздражения, смешанную с чем-то еще, что он не желал признавать. Он торопился встретить партнера из Сингапура, важного поставщика авиационных симуляторов для академии, а какая-то дерзкая… мышь... с глазами цвета северного моря и острым языком устроила ему сцену посреди терминала.

Он посмотрел на свой ботинок от Berluti. На лакированной коже четко проступал след от рифленой подошвы. Вот черт! Он с досадой потер его пальцем, вскипая еще сильнее. И ведь это она врезалась в него! С разбегу! С этим своим дурацким, безвкусным рюкзаком, набитым, будто на спор, всем самым угловатым и твердым на свете.

Ариф отряхнул невидимую пыль с рукава, его взгляд машинально отметил ее фигуру, исчезающую в толпе. Ни капли смущения. Ни тени подобострастия, к которому он привык в своем окружении. Наоборот — чистый, неразбавленный вызов. Его губы сами собой растянулись в едва уловимой, непроизвольной ухмылке. Мышь. Да, именно. Маленькая, серая, невзрачная с виду, но крайне кусачая и юркая. С глазами, которые вонзились в него с такой яростью и холодным огнем, что он почти физически это ощутил, словно прикосновение льда к раскаленной коже.

Он почувствовал всю абсурдность ситуации. Ариф Аль-Мансури, один из самых влиятельных молодых людей в городе, стоял посреди аэропорта и размышлял о какой-то взъерошенной, плохо одетой иностранке, которая наступила ему на ногу и обозвала «неповоротливым препятствием».

Где-то в толпе его уже, наверное, заждался господин Вонг. Ариф резко вздохнул, снова надел маску делового, невозмутимого спокойствия и крупными, уверенными шагами пошел навстречу своему гостю, отодвинув инцидент на самую периферию сознания. Были дела поважнее. Гораздо важнее. Хотя… фраза «на взлетно-посадочной полосе» застряла в мозгу, как заноза. Слишком специфично. Слишком… из его мира.

Офицер паспортного контроля бросил на Оливию беглый, сонный взгляд, промотал страницы ее британского паспорта с визой, ткнул печатью с глухим стуком и кивком указал ей пройти. Никаких вопросов. Никакого интереса к девушке с уставшим лицом туриста. Она прошла дальше, к багажным каруселям, хотя ее багаж скромно висел за спиной. Нужно было просто сориентироваться в пространстве, дать себе время прийти в себя.

Ее телефон завибрировал. Сообщение от Ясина. Не письмо, не звонок — именно сообщение, краткое и по делу, как и все, что он делал:

«Капитан. Самолет в ангаре 3, сектор Delta. Собрал, обкатал. Живой и злой, скучает. Координаты и пропуск вышлю на почту. Завтра в 7 утра будь здесь. Не опаздывай. Хочу посмотреть, на что ты способна, прежде чем эти клоуны начнут носиться по трассе».

Она улыбнулась, чувствуя, как тревога отступает, заменяясь жгучим нетерпением. Он был уже здесь. Ее «Воробушек». И ее механик, который за две недели из подозрительного недоброжелателя превратился в союзника.

Она нашла выход, где толпились таксисты. К ней тут же подошел молодой парень в безупречно белом тобе.

— Такси, мисс? Отель? — спросил он, улыбаясь.

— Да, пожалуйста, — кивнула Оливия, возвращая улыбку. — Jeddah Marina.

Он повел ее к современному белому седану. Загрузив рюкзак в багажник, она опустилась на прохладное кожаное сидение. Машина тронулась, плавно выезжая на широкий, залитый солнцем хайвей.

Вид из окна завораживал, вытесняя из памяти досадную стычку в аэропорту. Слева простиралась бирюзовая, сверкающая гладь Красного моря с белоснежными яхтами и стремительными прогулочными катерами. Справа вздымался современный мегаполис — сверкающие небоскребы причудливых, футуристических форм, огромные торговые центры, яркие рекламные билборды. Это была не та Саудовская Аравия, которую показывают в мировых новостях. Это был богатый, динамичный, дерзко устремленный в будущее город. Она увидела огромные, стильные буквы на одном из ближайших зданий — «JAM». Сердце ее екнуло. Академия скорости имени Джималя Аль-Мансури, куда поступил Алекс. Личная победа его детей, которые, вопреки всему, смогли проложить дорогу для других. Мир был тесен и ироничен. Она была здесь, под самой вывеской академии, где учился ее брат, скрываясь под чужим именем, чтобы сделать то, о чем он мог только мечтать. Горечь и сладость смешались в один странный, терпкий коктейль.

Таксист, представившийся Фахадом, охотно играл роль гида, видя ее интерес.

— Это Корниш, набережная. Вечером тут все гуляют, очень красиво, музыка, фонтан. А это новый бизнес-район. Вон тот небоскреб — самое высокое здание в городе. А это наш фонтан, короля Фахда, самый высокий в мире, вы вечером увидите, он светится разными цветами. Видите вон там, над водой? — он показал пальцем в сторону моря, где вдалеке виднелись какие-то странные, похожие на гигантские пилоны конструкции, стоящие прямо в воде. — Это для авиагонок. Воздушные ворота. Скоро начнутся тренировки. Очень зрелищно. Самолеты носятся между ними, как ласточки. Очень низко над водой. Страшно и красиво.

Оливия присмотрелась. Трасса пролегала над водой, чтобы в случае чего последствия были минимальны. Но от этой мысли не становилось спокойнее. Низко над водой, на бешеной скорости, пилотировать машину, которая реагирует на малейшее движение руки… Даже мысль об этом заставляла кровь бежать быстрее. Страх и вожделение. Две стороны одной медали.

— Да, — тихо сказала она. — Должно быть, очень красиво.

Отель Jeddah Marina оказался современной башней на самой набережной. Процедура заселения прошла быстро и гладко. Девушка-администратор с безупречным макияжем и таким же безупречным английским вручила ей карту-ключ.