Высота страсти

Он надел шлем, и пространство схлопнулось до щели визора, до приглушенных звуков, до ритма собственного сердца. Лицо «Фуада Аль-Рашида» было надежно скрыто. Он поднял голову, его взгляд автоматически нашел скайбокс, тот самый. И он увидел ее. Белую рубашку, темный водопад волос, авиаторы, скрывающие выражение глаз. Но он знал, что она смотрит на него. Она пришла.

Облегчение волной прокатилось по нему, смывая последние следы сомнений. Он помахал ей, коротко, сдержанно, боясь выдать всю глубину своего нетерпения, и сжал кулак, чувствуя, как знакомый адреналин смешивается с чем-то новым, острым, пьянящим. Он увидит ее после гонки. И… что дальше? Ариф намеренно не думал об этом. Не хотел загадывать, строить планы. Главное — что она здесь. Что она пришла.

Прозвучала команда занять места. Мир окончательно сузился до размеров капсулы, шершавой поверхности руля и педалей под ногами. Все посторонние мысли, все образы, все чувства были безжалостно отсечены, как балласт. Остался только он, его «Порше» и трасса, ожидающая его триумфа.

Гонка началась с оглушительного, разрывающего барабанные перепонки рева, когда два десятка машин, словно выпущенные из клеток хищники, рванули со старта. Оливия невольно вжалась в спинку кожаного кресла, даже здесь, в безопасности за толстым стеклом. Она завороженно наблюдала, как машины, сверкая на солнце неслись по трассе, выстраиваясь в причудливый, постоянно меняющийся, смертельно опасный танец.

Лив невольно сравнивала это со своими полетами. В небе была лишь она, самолет и бескрайнее, безмолвное пространство. Ее соперником была гравитация, неумолимые законы физики, ее собственные пределы. Здесь же… здесь было тесно. Душно. Опасно до щемящей боли в груди. Каждая машина была угрозой. Каждый вираж — потенциальной ловушкой. Каждый пилот — врагом, готовым на все.

Именно в этот момент она увидела это. На одном из самых коварных виражей машина Фуада, уверенно лидировавшая в своей группе, была атакована наглым, яростным соперником. Ярко-желтый автомобиль попытался выжать его с трассы на обгоне, жестко, без церемоний, почти что «боднув» его задним бампером. Раздался знакомый скрежет металла о металл, визг тормозов, впивающихся в асфальт. Искры, как снопы адского огня, брызнули из-под заблокированных колес.

Оливия зажмурилась, впиваясь пальцами в подлокотники кресла. В глазах потемнело, в ушах загудел противный шум. Перед ней всплыл не гоночный трек, не сверкающие машины, а другая, старая, затертая временем, но от того не менее жуткая картина.

Ночь. Пронзительный, разрывающий душу звук тормозов. Звон бьющегося стекла. И потом… тишина. Гробовая, безнадежная тишина после.

Мама.

Ее мать погибла в автокастастрофе. Возвращаясь домой после встречи с отцом, только что прилетевшим из очередного, благополучного рейса. Обычная дорога, обычный вечер. И внезапная, бессмысленная смерть.

Мерзкое, тошнотворное чувство вины и ужаса накатило на Оливию, сдавив горло и сжимая желудок. Она стояла здесь и с замиранием сердца, с предательским страхом следила за мужчиной, который добровольно, ради забавы, рисковал жизнью в этих «гробах на колесах». В таких же, в каком погибла ее мать. Она летала, предавая глубинный, невысказанный страх отца. Она пришла сюда, предавая светлую память матери. Она врала своей семье, своему прошлому, самой себе. И сейчас… сейчас она боялась и волновалась за незнакомого, наглого, самоуверенного мужчину. За этого гонщика, который каким-то непостижимым образом всколыхнул в ней что-то давно забытое, запретное и пугающе живое.

Это было слишком. Вина, страх, это странное, зарождающееся влечение — все смешалось в один плотный, удушающий клубок, грозящий раздавить ее изнутри.

Она не видела, как Фуад, проявив нечеловеческое хладнокровие, мастерски вырулив, сохранил контроль и позицию. Не видела, как он начал отрываться от преследователей. Она видела только призрак прошлого, свою собственную измену и ослепительную вспышку страха — не за себя, а за него.

Как только его машина, уже под оглушительные, восторженные аплодисменты трибун, первой пересекла финишную черту, Оливия развернулась и, не глядя по сторонам, почти побежала к выходу. Ей нужно было уйти. Немедленно. Пока она не сделала чего-нибудь необратимого.

— Все прошло прекрасно, мисс Дрейк! Поздравляю! — крикнул ей вслед сопровождающий, но она уже не слышала, не воспринимала. Его голос донесся до нее как сквозь толщу воды.

Она вырвалась на улицу, в теплый, плотный, вечерний воздух и жадно вдохнула, пытаясь унять дрожь в коленях и вытеснить из головы навязчивые образы. Затем села в свою машину и, не раздумывая, поехала на аэродром.

Тишина ангара после грохота гоночной трассы была почти болезненной. Ее «Экстра» стоял в лучах заходящего солнца, и Оливия почувствовала, как что-то внутри нее, сжатое в тугой узел, начинает потихоньку расслабляться. Она уже была в комбинезоне, делая предполетный осмотр, когда из-под фюзеляжа выполз Ясин, вытирая руки тряпкой.

— Капитан? — его брови поползли вверх. — А я думал, ты на светских мероприятиях. Завтра же этап. Голова должна быть свежей, а не забитой впечатлениями.

— Моя голова никогда не бывает свежей, Ясин, — отмахнулась она, проводя ладонью по поверхности крыла. — А впечатления… их нужно переработать. В полете.

— Гм, — он прищурился, изучая ее лицо. — Переработать, говоришь? А по-моему, ты от них убегаешь. И не в ту сторону.

— В какую это — не в ту? — резковато спросила она, не отрывая взгляда от прибора.

— В ту, где нужно думать о трассе, о ветре, о своих руках на штурвале. А ты думаешь о чем-то другом. О том, что заставило тебя примчаться сюда в субботний вечер, когда все нормальные пилоты отдыхают.

Оливия вздохнула, сдаваясь. С Ясином было бессмысленно спорить. Он видел слишком много.

— Я была на гонках. Наземных. Увидела одну аварию… ну, почти аварию. Вспомнила кое-что. Неприятное.

— Про маму? — спросил он прямо, без обиняков. Он знал ее историю. Не всю, но ключевую часть.

Она кивнула, сжимая челюсти.

— Глупо, да? Сиди и переживай за какого-то гонщика, когда завтра самой лететь.

— Не глупо. Человечно. Но непрактично, — констатировал Ясин. — Он отвлекает тебя. Этот твой гонщик.

— Он не «мой», — быстро парировала Оливия, но голос выдал ее.

— А чей же еще? — Ясин усмехнулся. — Ладно, не моя тема. Слушай сюда практичное. Звонил Ахмед.

Это заставило ее насторожиться. Ахмед управлял делами из Абу-Даби и должен был присоединиться к команде на днях.

— И что?

— Ищет спонсора. Упорно ищет. Говорит, есть пара вариантов — крупные компании, связанные с технологиями и спортом. Но они ждут.

— Чего ждут? Чуда? — язвительно спросила Оливия.

— Результата. Им нужно, чтобы «Эмили Дрейк» была в тройке лидеров на отборочных. Нужна суперлицензия WARC. Инвестиции любят победителей, капитан. А не тех, кто перед стартом думает о посторонних парнях на тачках.

Его слова, как удар хлыста, вернули ее к реальности. Он был прав. Абсолютно прав. Фуад Аль-Рашид, его гонки, его записки, это странное притяжение — все это было роскошью, которую она не могла себе позволить. Не сейчас. Завтра — все, ради чего она здесь. Ради чего лгала, рисковала, вкладывала последние деньги.

— Он не отвлекает, — тихо, но твердо сказала она, глядя Ясину в глаза. — Он… мотивирует. Показать, что я могу быть не хуже. Что мое небо — не менее серьезная игра.

Ясин хмыкнул, но в его взгляде мелькнуло одобрение.

— Ну, если так… тогда садись в кабину и покажи мне эту игру. Но без сумасшедших виражей. Чистая техника. Как по нотам.

Она кивнула. Чистая техника. Без ярости, без побега. Только расчет. Только контроль. Именно то, что ей было нужно.

Полчаса в небе над темнеющим морем стали лучшей терапией. Каждый разворот, каждая бочка, каждый проход ворот выжигали из нее тревогу и смятение, оставляя только мышечную память, холодную концентрацию и тихую, уверенную ясность. Когда она зарулила обратно в ангар, уже стемнело. Усталость была приятной, физической, а не душевной.

— Лучше, — коротко оценил Ясин, помогая ей выбраться из кабины. — Теперь иди и выспись. Завтра — твой день.

Дорога обратно в отель прошла в тишине. Адреналин от полета сменился спокойной, почти отрешенной усталостью. Все мысли были о завтрашнем дне, о трассе, о том, чтобы сделать все чисто.

Идя по длинному, пустынному коридору к своей комнате, она уже мысленно представляла, как примет душ и рухнет в кровать.

И тут она увидела это. Небольшой, почти невидимый листок бумаги, прикрепленный к ее двери на уровне глаз. Тот же наглый почерк. Всего два слова, два коротких, как выстрел, слова:

«Боишься проиграть?»

Оливия замерла на месте, впиваясь в эти буквы. Записка была настолько двусмысленной, настолько точной, что отозвалась эхом в ее душе. Проиграть не в скорости или гонках. Проиграть в их странной игре. Сдаться. Капитулировать. Показать ему, что его настойчивость имеет над ней власть.

Она боялась проиграть. Не ему. Себе. Своим принципам, своей выстроенной годами версии правды. Боялась сдаться этой дурацкой, необъяснимой буре внутри, которую он вызывал.

Он приходил сюда. После победы. После триумфа. И не застал ее. Она с болезненной ясностью представила, что было бы, открой она дверь и увидь его сейчас, стоящим на пороге. Устояла бы? Сомнений не было. Нет. Она бы не сдержалась. И это ее пугало.

Она сорвала записку с двери, смяла ее в комок, но не выбросила. Занесла руку к урне у лифта — и замерла. Вместо этого разжала пальцы, разгладила мятый листок на ладони и, открыв дверь в номер, шагнула внутрь. Забросила комочек бумаги на туалетный столик, где он приземлился рядом с первым конвертом.

Она повернулась к двери, защелкнула цепочку и замок. Не из страха. А чтобы дать себе время. Чтобы завтра, в небе, где она была королевой, принять единственно верное решение.

Ариф сидел в уютной, наполненной мягким светом гостиной у Аиши и Халида. В воздухе витал аромат кофе, кардамона и восточных сладостей. Царила радостная, праздничная атмосфера. Аиша сияла, как тысяча солнц, ее глаза блестели от волнения и гордости.

— Я так за тебя волновалась, ахи! (Брат) — восклицала она, снова и снова подкладывая ему на тарелку кусочки пахлавы. — Этот обгон на шестом вираже… у меня сердце в пятки ушло! Я уже думала, все…

Халид молча, но с одобрением хлопал его по плечу, его сдержанная улыбка говорила красноречивее любых слов.

— Фуад Аль-Рашид снова всех сделал. Без шансов. Молодец.

Ариф улыбался, кивал, отвечал на вопросы, произносил положенные по протоколу фразы, но его мысли, его сущность были далеко-далеко. Он думал о ней. Об Эмили Дрейк. Бесстрашном асе высшего пилотажа, которая на земле… испугалась. Его. Обычного мужчину. Он искал ее после гонки, едва сняв шлем, сжигаемый нетерпением. Ему почти сразу, с почтительными извинениями, передали: «Мисс Дрейк покинула трибуны сразу после финиша».

Вместо того чтобы отдыхать, принимать поздравления и праздновать с семьей, он сел в машину и поехал прямиком в ее отель. Стоял под ее дверью, стучал, звонил в номер. Но он был абсолютно уверен — ее не было внутри. Он чувствовал это. Как же она его бесила! Эта невыносимая, строптивая, непостижимая девчонка!

Но тогда, уже разворачиваясь, чтобы уйти, он усмехнулся. Усмехнулся самому себе, своей настойчивости и ее жалким, смешным попыткам убежать от очевидного. Достав из кармана первый попавшийся клочок бумаги — какой-то чек, — он на обратной, чистой стороне написал то, что чувствовал на самом деле. То, что видел в ее бегстве, в ее страхе. «Боишься проиграть?»

Пусть знает, что он видит ее насквозь. И он не отступит.

Но теперь ход был за ней.

Он отхлебнул густой, горьковатый кофе, глядя в огромное панорамное окно на бесчисленные огни ночного города, и его губы тронула та самая медленная, уверенная, хищная улыбка, против которой, как он теперь знал, не была устойчива и она. Игра продолжалась. Переходила на новый, еще более опасный виток. И он не намерен был проигрывать. Ни за что на свете.

Глава 9. Грань падения и взлета

Воздух в ангаре к утру субботы стал густым, как кисель, и проводил ток. Не метафорический — так и казалось, что от одного неловкого движения вспыхнет искра, а потом все: и алый «Экстра», и их хрупкие надежды. Оливия стояла у своего самолета и пыталась унять мелкую, предательскую дрожь в коленях. Не от страха. От того самого напряжения, что сгущается в момент, когда час «Х» уже не на календаре, а вбит в плоть и кровь.

— Нервничаешь, — констатировал Ясин, не вопросом, а фактом. Он протирал уже и без того сияющее стекло фонаря кабины тряпкой.

— Нервничают перед свиданием, — парировала Оливия, не отрывая взгляда от линии горизонта за открытыми воротами ангара. — А я иду на работу. Сложную, ответственную, чертовски приятную работу. Это другое чувство.

— Гм, — выдавил из себя механик, и в этом звуке была целая лекция по психологии. — Тогда перестань выбивать чечётку каблуком об бетон. Пол сотрясается.

Она резко остановилась, даже не заметив, что делала это. Внезапный гул подъезжающего автомобиля заставил их обоих вздрогнуть. К ангару, нарушая утреннюю тишину летного поля, подкатил свежевымытый черный «Рендж Ровер». Ахмед. Наконец-то.

— Салам алейкум, звезда, — бросил он, подходя и обнимая подругу. Его широкая, белоснежная улыбка на мгновение развеяла напряжение. Он обменялся с Ясином кивком. — Ну что? Готова устроить сегодня небольшое светопреставление?

— Планирую, — ответила Оливия, и улыбка на ее лице наконец стала живой, хоть и немного нервной. — Ты как сюда прорвался в такое время?

— О, у меня есть пропуск с пометкой «Very Important Pain in the Ass», — пошутил Ахмед, но его глаза за темными стеклами стали серьезными. — Привез кое-какие новости. И кое-что увидел по дороге. У тебя тут… публики многовато для отборочных.

Он кивнул в сторону главного терминала, куда уже стекались машины, и мелькали фигуры с фотоаппаратами и камерами на плечах.

Холодный комок снова сжался у Оливии под ребрами.

— Пресса?

— И спонсоры, и просто любопытные, — подтвердил Ахмед, сняв очки. Его взгляд был деловым и острым. — Ты — единственная женщина на этапе. Да еще в Саудовской Аравии. Это медийная бомба, Лив. Или Эмили, прости. Короче, они будут жаждать твоего лица на первой полосе.

Оливия почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она готовилась к перегрузкам, к ветру, к сложной трассе. Но забыла про эту, земную, составляющую. В кабине, под шлемом, ее не узнать. Но на земле… на церемонии, если она пройдет… Липкая паника поползла по спине.

— Я не могу, — вырвалось у нее тихо. — Ахмед, ты же понимаешь…

— Понимаю, — перебил он. Его голос стал спокойным, уверенным, каким бывал, когда он на школьных дебатах разносил в пух и прах оппонентов. — Поэтому у нас есть план. Легенда, если угодно.

Ясин, слушавший молча, скрестил руки на груди, выражая скепсис всей позой.

— Какая еще легенда? Что она вампир и на фотографиях не отражается?

— Почти, — не смутился Ахмед. — Мы играем на опережение. Уважение к приватности — штука серьезная, особенно здесь. И особенно для женщины-пилота, которая и так ломает стереотипы. Мы делаем так: я, как представитель команды Эмили Дрейк, официально заявляю, что в целях ее психологического комфорта и безопасности, а также уважая культурные особенности региона, мисс Дрейк сохраняет анонимность лица до окончания чемпионата. Никаких фотосессий, никаких крупных планов без ее согласия.

— И они купятся? — недоверчиво спросила Оливия.

— Купятся, — уверенно сказал Ахмед. — Потому что я добавлю, что это также требование потенциальных спонсоров, которые ведут переговоры и ценят интригу. А еще намекну на очень влиятельных «друзей семьи», которые обеспокоены твоей безопасностью. Здесь это срабатывает. Работает принцип: не трогай, если не уверен, кому это принадлежит.

Ясин хмыкнул, но в его взгляде промелькнуло уважение.

— Цинично. Но работает.

— Это гениально, — выдохнула Оливия, чувствуя, как камень с души падает. Ненадолго, но падает.

— Это бизнес, дорогая, — поправил ее Ахмед. — А теперь хватит о земном. Покажи им, зачем мы все это затеяли.

Тренировочный заезд прошел на автомате. Ее тело помнило каждую кочку воздуха над морем, каждый капризный порыв ветра. Она пролетела чисто, без ошибок, но и без огня. Экономила силы, как спринтер перед решающим рывком. По итогам квалификации — седьмое место из четырнадцати. Не блестяще, но стабильно. Ровно посередине. Идеальная позиция, чтобы не быть на виду, но и не отставать.

Начался ад ожидания. Вернувшись в ангар, они с Ясином и Ахмедом замерли у небольшого монитора, транслировавшего выступления. Ангар превратился в бункер, а минуты между вылетами — в вечность.

Один за другим пилоты выписывали в небе свои иероглифы скорости. Некоторые — с холодной точностью роботов. Другие — с бравадой и риском, за которые судьи начисляли бонусы, но которые могли стоить штрафных секунд или даже дисквалификации. Оливия молча наблюдала, впитывая каждую деталь, каждую ошибку. Ее ладони стали влажными. Она вытирала их о брюки летного комбинезона, но они предательски потели снова.

— Смотри, как Карлос проходит слалом, — бросил Ясин, тыча пальцем в экран. — Он теряет скорость, слишком осторожно. У тебя там получается резче.

— А у Майкла на развороте крен на два градуса больше нормы, — добавил Ахмед, чей глаз, казалось, был настроен на поиск чужих промахов. — Судьи могут не заметить, но если заметят…

Оливия кивала, но слова доносились до нее как сквозь вату. Внутри все было слишком громко: стук сердца, свист крови в висках, навязчивый, повторяющийся вопрос: «А ты сможешь?» Она смотрела, как пилот на экране, пытаясь выжать лишнюю десятую секунды, задел крылом нижний трос ворот. Раздался приглушенный хлопок, и к его времени автоматически прибавилось три секунды. Пилот в кабине, должно быть, выругался так, что запотело стекло. Оливия почувствовала спазм в животе, как будто это она совершила ошибку.

— Эмили Дрейк, подготовка к вылету. Вылет через пять минут, — раздался из динамиков голос организатора.

Весь мир резко сузился до точки. Звуки, краски, лица Ясина и Ахмеда — все поплыло, стало неважным. Остался только голос, холодный и четкий в наушниках, и знакомое, почти родное пространство кабины «Экстры». Ясин что-то сказал ей на прощание, хлопнул по плечу. Ахмед крикнул: «Удачи, звезда!» Она их не слышала.

Она была уже там, в своем коконе из стекла и металла. Проверка приборов, последний взгляд на горизонт. Дыхание ровное, глубокое. Страх ушел. Остался только фокус.

— Джульетта-Чарли, рулите на стартовую позицию. Ветер два двадцать, пять узлов. Разрешаю взлет по готовности.

— Вас поняла, рулю, — отозвалась она, и голос не дрогнул.

Самолет выкатился на полосу. Бескрайнее небо манило. Она выровняла машину, взяла ручку управления крепче, почувствовав отзывчивость рулей. И рванула вперед.

Первые секунды — разгон, набор высоты. Земля уходила вниз, превращаясь в игрушечный макет. Потом — первый ворота. Легкий левый крен, проход. Вторые ворота — сложная комбинация: чистый разворот с немедленным переходом в нисходящую спираль. И здесь, на самом пике разворота, когда самолет был почти на боку, ветер — тот самый, непредсказуемый, морской ветер — ударил сбоку, неожиданно и резко.

Машину рвануло. Оливия инстинктивно потянула штурвал на себя, пытаясь скорректировать. Но переборщила. Нос задрался слишком круто, скорость просела. Самолет, сорвавшись с траектории, камнем пошел вниз, к свинцовой глади. Вода стремительно приближалась, заполняя собой все, что было перед глазами. Секунды до удара, до неминуемого…

— Высота! — крикнул в наушники голос руководителя полетов, сдержанный, но с явной ноткой тревоги.

Адреналин ударил в голову, не паникой, а чистой, ясной энергией. Руки сами знали, что делать. Она быстро, но плавно толкнула ручку от себя, добавила газа. Двигатель взревел в протесте, но послушался. Самолет, почти коснувшись поверхности воды, выровнялся и рванул вперед, набирая высоту. У нее перехватило дыхание. В ушах зазвенело. Она только что чуть не разбилась. На втором же повороте.

Но мысль не успела оформиться в ужас. Впереди были следующие ворота. Не было времени на страх. Была только трасса. Она впилась взглядом в следующий пилон, сжала ручку так, что костяшки пальцев побелели, и ввинтила самолет в чиканы с такой яростью и точностью, что у нее самой свело мышцы живота от перегрузки.

Тело вдавило в кресло. Мир схлопнулся до узкой щели обзора, где мелькали оранжевые пилоны ворот. Звук мотора превратился в сплошной, всезаполняющий рев. Она больше не думала. Она чувствовала. Чувствовала малейшую дрожь машины, изменение давления в ушах, упругость воздуха на рулях. Она вела не самолет, а продолжение самой себя.

Ворота следовали один за другим. Слалом, мертвая петля, где мир перевернулся с ног на голову. Перегрузки давили, выжимали воздух из легких, но она, закусив губу, дышала короткими, резкими выдохами, как учили, чтобы не потерять сознание.

И вот — финальные ворота. Проход на бреющем полете, с последующим переворотом Иммельмана. Самая зрелищная и рискованная часть. Нужно было пронестись в сантиметрах от водной глади, затем резко уйти вверх и, выполнив полупетлю с полубочкой, выйти точно в последние ворота на высоте.

Она прижалась к воде. Скорость, высота — все было на грани. В последний момент рванула ручку на себя. Самолет послушно взмыл в небо, перевернулся через крыло и, выровнявшись, прошел через последние ворота с идеальным, выверенным до миллиметра углом. Чисто.

— Джульетта-Чарли, заезд завершен. Рулите на пит-лейн, — раздался в наушниках голос, и в нем она уловила… уважение? Облегчение?

Она медленно выдохнула, разжала закостеневшие пальцы. Тело отозвалось глухой, сладкой болью. Но внутри все пело. Она сделала это. После жуткой ошибки, почти падения — она собралась и прошла оставшуюся часть трассы безупречно. Восторг, головокружительный, как сам полет, затопил ее. В кабине она позволила себе улыбку, такую широкую и безумную, что щеки заболели.

На трибунах, в секторе с лучшим обзором, Ариф сидел, стараясь сохранять выражение легкой, отстраненной заинтересованности. Рядом Аиша, напротив, не могла усидеть на месте. Ее пальцы впивались в поручень, глаза не отрывались от неба.

— Смотри, этот японец идеален, но… скучновато, — комментировала она. — А вот этот австралиец… ой!

На экране один из пилотов допустил ошибку, получив штраф.

— И зачем так рисковать на отборе? Глупо.

Когда на старт выкатился алый «Экстра», Ариф почувствовал, как что-то сжалось у него внутри. Он не подал вида. Просто откинулся на спинку кресла, приняв позу расслабленного наблюдателя.

— О, это та самая британка, — оживилась Аиша. — Интересно, что она покажет.

Первый проход был ровным. Ариф следил за каждым движением самолета, мысленно сверяя с идеальной траекторией. И тогда, на вторых воротах, он увидел тот самый рывок, срыв, стремительное падение к воде. Его собственное дыхание остановилось. В глазах потемнело. Он неосознанно выпрямился, схватившись за поручень так, что дерево затрещало.

Рядом ахнула Аиша, закрыв ладонью рот.

— Аллах! Сейчас!..

Но самолет выровнялся. Вырвался. С невероятным, граничащим с безумием усилием. Ариф медленно откинулся обратно на спинку. По спине пробежал ледяной пот. Он сглотнул комок, застрявший в горле, и только сейчас осознал, как бешено колотится сердце.

— Вот это да… — прошептала Аиша, выдыхая. — Ну и выдержка… У нее нервы из титановой проволоки? Я уже думала, все…

Ариф не ответил. Он не мог. Его взгляд был прикован к маленькому алому пятну в небе, которое теперь неслось по трассе с точностью ракеты. Он видел не просто пилота. Он видел ту самую борьбу, тот самый огонь, который притягивал и пугал его. Каждый вираж, каждый проход ворот был вызовом — небу, судьбе, самой себе. И она выигрывала.

Когда она прошла финальные ворота, выполнив тот самый низкий Иммельман с безупречной чистотой, Аиша захлопала в ладоши, искренне восхищенная.

— Браво! Вот это полет! После ошибки собраться и выдать такое… Это уровень. Настоящий уровень. Ей бы только стабильности добавить.