Высота страсти

Оливия отпила глоток айрана, чувствуя его освежающую прохладу. Она устала от фехтования. Ненадолго.

— Вы много чувствуете, Аль-Рашид. Для человека, который проводит дни и ночи в реве моторов и, как вы сами сказали, в бумагах. Юристы обычно оперируют фактами, а не ощущениями.

— Моя работа — это как раз чтение между строк. Поиск скрытых смыслов, истинных намерений за красивыми словами, — он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то профессиональное, острое. — А вы, пожалуй, самая сложная и увлекательная головоломка, что попадалась мне за долгое время. Слишком много противоречий. Слишком много боли за ширмой гнева. Слишком много… красоты в этом хаосе.

— Может, вам просто стоит найти себе хобби попроще? — она вздохнула, отводя взгляд к звездам. — Судоку, например. Или собрать пазл из тысячи деталей. Гарантированно меньше нервов.

— Я предпочитаю живые головоломки, — он наклонился чуть вперед, и свет свечи выхватил его лицо — сильное, с четкими, почти резкими линиями. В его глазах горел не просто интерес или влечение. Горел голод. Голод познания, разгадки. — Особенно те, что пахнут вишней, порохом и опасностью.

Она замерла, чувствуя, как этот взгляд проникает сквозь все ее защиты. Она была обнажена перед ним. И это было ужасно. И пьяняще.

— Чего вы хотите? — спросила она прямо, отбросив все уловки, все маски. Ее голос прозвучал тихо, но твердо в пространстве между ними, нарушаемом лишь шепотом волн. — На самом деле? От меня? Не как от пилота, не как от загадки. Чего вы хотите?

Он не отвечал сразу. Его взгляд стал серьезным, почти суровым. Он тоже отбросил маску светского льва, игрока.

— Узнать, что заставляет ветер дуть с такой яростью, — так же прямо, без обиняков, ответил он. — Узнать, что скрывается за гневом. Узнать, почему самый свободный человек, которого я когда-либо видел, — а в небе вы именно таковы, — выглядит самым плененным на земле. Я хочу… услышать правду. Хотя бы крупицу.

Оливия замерла. Его слова снова били в цель. В самую суть ее двойной жизни, ее вечного страха и вины. Она почувствовала, как все внутри сжимается, готовясь дать отпор, солгать, уйти. Но что-то в его глазах, в этой внезапной, голой честности, остановило ее. Он не требовал. Он просил. Как равный.

— Вы ошибаетесь, — попыталась она защититься, но ее голос дрогнул, выдав больше, чем слова.

— Нет, — он покачал головой, и его движение было медленным, почти усталым. Его рука лежала на столе. — Я не ошибаюсь. Я видел вас в небе. Это не был просто полет. Это был крик. Побег. Или попытка что-то догнать. От чего вы бежите, Эмили? Или к чему так отчаянно стремитесь, что готовы разбиться?

Тишина повисла между ними, густая и звонкая. Она смотрела на него, и все ее защитные механизмы, все стены, выстроенные за годы, дали глубокую трещину. В этом волшебном месте, под этим бесконечным звездным небом, под его пронзительным, лишенным насмешки взглядом, было невозможно лгать. По крайней мере, полностью.

Оливия откинулась на спинку стула, закрыв глаза, позволяя темноте и шуму моря на секунду унести ее. Когда она снова заговорила, ее голос был тихим, хрипловатым, без единой нотки привычной колкости.

— Есть вещи… которые проще ненавидеть, чем принять, — начала она, глядя на мерцающее пламя свечи, а не на него. — Потому что если принять… то придется признать, что ты ошибался всю свою жизнь. Что ты был слеп. Жесток к тем, кто любил тебя. Что твоя боль… была твоим собственным выбором. А это… невыносимо. Поэтому иногда легче бежать. Даже если бежишь прямо в пропасть. По крайней мере, это твой выбор. Твоя пропасть.

Она не смотрела на него, уставившись на пламя. Это было все, что она могла сказать. Все, на что она была способна здесь и сейчас, не предав всех и вся.

Он молчал. Не просто делал паузу, а слушал, впитывал каждый оттенок, каждую дрожь в ее голосе. Его молчание было не осуждающим, не жалостливым. Оно было… принимающим. Затем он мягко, очень мягко сказал:

— Я не хотел портить вам настроение грустными разговорами. Давайте сменим тему. Хотя бы на время. Расскажите мне о чем-нибудь легком. О первом полете. О первом ощущении, когда земля осталась внизу.

Оливия почувствовала острое облегчение и, к своему удивлению, легкое разочарование. Щель в ее броне закрылась. Он не стал давить, не стал копать глубже. Он дал ей отступить. Она снова надела маску, но на этот раз это было не так больно.

— Это был старый «Цессна-172», — она улыбнулась, уже глядя ему прямо в глаза. — А за штурвалом сидел мой друг. Он просто сказал: «Смотри». И я увидела, как мир превращается в лоскутное одеяло. И как все проблемы, каждая из них, остаются там, внизу, такие маленькие и незначительные. А в груди… было чувство, будто тебя только что родили заново. И подарили крылья.

Они говорили еще долго. О полетах, о гонках (он рассказал о предстоящем заезде Porsche Cup как о разминке, но в его глазах вспыхнул тот же огонь, что и у нее), о музыке. Они лгали. Оба. Глядя прямо в глаза, с обворожительными улыбками, прикрывая полуправдой и легендами свои самые уязвимые места, свои настоящие жизни. И в этом странном, извращенном танце двух лжецов рождалось нечто похожее на доверие. Они видели друг в друге не просто противника или объект влечения, а родственную душу — такого же заключенного в золотую клетку собственной судьбы, долга, прошлого, ищущего глоток настоящей свободы в скорости, риске и этом мимолетном моменте понимания.

Когда он протянул руку, чтобы поправить сдвинувшуюся салфетку, его пальцы случайно, на долю секунды, коснулись ее запястья. Мимолетное, едва заметное прикосновение. Но его было достаточно. Оливия почувствовала, как по ее коже разливается волна жара, а сердце замерло, а затем забилось с новой, бешеной силой. Она увидела, как его зрачки расширились, почернели, уловив ее реакцию. Как его дыхание тоже на мгновение сбилось.

Он медленно убрал руку, но его взгляд приковался к ее губам, потом снова поднялся к глазам.

— Знаете, я начинаю думать, что эта компенсация за карбюратор… возможно, лучшее вложение моего времени за последние годы, — произнес он тихо, без тени насмешки или игры. Было лишь одно — голое, не замаскированное влечение и то странное понимание, что возникло между ними.

Оливия откинулась на подушки кресла, пытаясь скрыть легкую дрожь в руках и поймать сбившееся дыхание. Она была в ловушке. В ловушке его красоты, его ума, его лжи, которая так странно резонировала с ее собственной, и своего предательского тела, которое реагировало на него с пугающей силой. Она злилась на него за эту власть. И злилась на себя за то, что позволила ему эту власть иметь. За два дня до заезда.

Весь остаток ужина прошел под знаком этого невысказанного, но осязаемого притяжения. Каждое слово, каждый взгляд, каждое движение было заряжено тихим электричеством. Они продолжали разговаривать, но теперь в их диалогах сквозила не враждебность и не просто флирт, а предвкушение. Обещание чего-то большего, опасного и неизбежного.

Когда он отвез ее обратно в отель и проводил до двери номера, они остановились в полумраке безлюдного коридора, освещенного лишь приглушенными бра. Он не пытался ее поцеловать, не делал ни одного лишнего движения. Он просто взял ее руку — на этот раз сознательно — и на мгновение задержал в своей, его большой палец провел легкую, почти невесомую линию по ее костяшкам. Этот жест был одновременно и прощанием, и вопросом, и обещанием.

— До встречи, Эмили Дрейк, — произнес он. Но его взгляд сказал куда больше. Что он не закончил. Что это не конец. Что игра только начинается.

Она молча кивнула, уже поворачиваясь к двери, пытаясь совладать с бешеным стуком сердца. Как вдруг его голос, тихий и снова с легкой, знакомой насмешкой, остановил ее:

— Я буду ждать вас на трибунах в субботу. Не забудьте.

Она обернулась, опершись спиной о дверь. Защитная колкость вернулась сама собой, как щит.

— И все же, почему вы так отчаянно хотите, чтобы я увидела ваши гонки? — спросила она. — Потому что, как вы сказали, мир не состоит только из облаков и пропеллеров, и мне будет полезно увидеть его… земную многогранность? Или просто потому что вы любите, когда на вас смотрят? Признайтесь, вам нравится быть центром внимания.

Он улыбнулся — медленно, осознанно, и сделал шаг вперед, сокращая и без того небольшую дистанцию до неприличной. Она почувствовала, как ее спина сильнее уперлась в прохладную деревянную поверхность двери. Он наклонился так близко, что его губы оказались в сантиметре от ее уха, а тепло его тела, смешанное с запахом сандала и моря, стало почти осязаемым, обволакивающим. Шепот был низким, горячим, обжигающим кожу.

— Потому что настоящее мастерство… стоит того, чтобы его увидели. Особенно глазами, которые понимают разницу между шоу и сутью.

Его дыхание коснулось ее шеи, и по всему телу пробежали мурашки, остановив дыхание. В этот момент он казался не просто наглым красавчиком или богатым игроком — он был воплощением опасной, абсолютно мужской, магнитной силы, которая дразнила все ее чувства, заставляя сердце пропускать удары, а разум туманиться. Она почувствовала, как по щекам разливается неконтролируемый румянец, и возненавидела себя за эту мгновенную, животную реакцию.

«Он просто издевается надо мной, — яростно пронеслось в голове. — Он знает, какой эффект производит, и играет в эту игру, потому что может. Потому что ему скучно».

Но чего она не видела, так это того, как его собственные пальцы сжались в кулаки за спиной, чтобы скрыть легкую дрожь. Как его взгляд, казавшийся таким уверенным и насмешливым, на мгновение помутнел, уловив ее близкий запах — непривычный, пьянящий аромат вишни и чего-то сладкого, смешавшийся с запахом ночного моря. Как его собственная кровь застучала в висках с безумной силой. Он лишь делал вид небрежности и контроля, в то время как внутри него бушевала настоящая буря.

« Харам», — резко, почти болезненно одернул он себя, отступая на шаг, как от края обрыва. Религия, традиции, его собственная позиция, двойная жизнь, сестра, долг — все это встало между ними невидимой, но прочной, холодной стеной. Он не мог позволить себе потерять контроль. Не сейчас. Не с ней. Она была слишком опасна. Слишком… реальна.

— Можете спросить любого в паддоке, кто такой Фуад Аль-Рашид, — произнес он уже обычным тоном, отстранившись и лишив момент всей интимности, будто захлопнув дверь. — Они скажут: он быстр. И он выигрывает. Приятного вечера, Эмили. Удачи на тренировках завтра.

Он развернулся и ушел быстрыми, решительными шагами по коридору, не оглядываясь, не давая себе ни малейшего шанса остаться, передумать… прикоснуться к ней снова, уже по-настоящему. Ему нужно было дистанцироваться. Немедленно. Зарыться с головой в работу, в подготовку к своим гонкам, в свои собственные, не менее сложные игры.

Оливия в ступоре наблюдала, как его силуэт растворяется в полумраке коридора, сливаясь с тенями. Затем, с дрожащими от непонятной слабости руками, она вставила ключ-карту в щель и едва не ввалилась в номер, чувствуя, как ноги вот-вот подкосятся.

Дверь захлопнулась, отсекая внешний мир, его запах, его тепло. Она прислонилась к ней спиной, словно только что убежала от погони, и прижала ладонь к бешено колотившемуся, непослушному сердцу. Глубокий, прерывистый вдох. Еще один. Бесполезно. В ушах все еще звенел его шепот, а кожа на шее и запястье горела от призрачного прикосновения его дыхания и пальцев. По телу разливалась странная, сладкая и тревожная истома.

«Что, черт возьми, это было? Свидание? — ее мысли метались, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом водовороте чувств. — Это был ужин! Возмещение ущерба! Ничего больше!»

Она резко оттолкнулась от двери, как от чего-то раскаленного, и прошла в ванную, включая яркий, слепящий свет. В зеркале на нее смотрело раскрасневшееся, растерянное лицо с слишком яркими, блестящими глазами. Глазами, в которых читалось смятение, гнев на саму себя и… ожидание. Лив с силой схватила тюбик с мицеллярной водой и принялась смывать макияж, будто пытаясь стереть и его образ, и его прикосновение, и этот дурацкий трепет, поселившийся глубоко внутри.

«Он невыносим. Самоуверен, нагл, считает себя центром вселенной и знает, что он чертовски красив. И ты, дура, ведешься на эту удочку, как какая-то зеленая девчонка! Ясно как день, что он привык ломать девичьи сердца и волю одной лишь улыбкой и парой правильно сказанных слов. У него свои игры, свои тайны, свои интересы. Ты для него — забавная диковинка, пилотесса-сорванец, на которую можно потратить вечер, чтобы развлечься перед своими серьезными гонками».

Она швырнула ватный диск в мусорное ведро. Щеки все еще пылали. Она приложила холодные, мокрые ладони к лицу, пытаясь унять этот позорный румянец, это физическое свидетельство его власти над ее телом. Затем схватила свой телефон и быстро, почти яростно набрала в строке поиска «Фуад Аль-Рашид гонки». Результаты пестрели списками заездов, победами в классе GT. Он был в лидерах рейтинга. Но, как и сказал Ясин, ни одной четкой фотографии. Нигде. Только снимки в полной экипировке, с зеркальным шлемом, за рулем. Призрак. Загадка в квадрате.

«Зачем тебе его фото?! — мысленно крикнула она своему отражению в зеркале, видя в нем собственную слабость. — Он просто зазнавшийся, скрытный богач, которому скучно в своем золотом мире. Очередной прожигатель жизни с комплексами. Ты же сама это видишь, чувствуешь! Он такой же, как все они…»

Но когда она вышла из ванной и потушила свет, когда опустилась на край огромной, холодной кровати и уткнулась лицом в подушку, перед ней всплыли не сухие строчки поисковой выдачи, а золотистые искорки в глубине его темных, насмешливых глаз.

Он был опасен не потому, что был красивым или богатым. Он был опасен потому, что задевал что-то глубокое, самое сокровенное и спрятанное внутри, вскрывал старые, не зажившие раны и задавал вопросы, на которые у нее не было ответов даже перед самой собой. Он пробуждал в ней что-то давно забытое, загнанное в самый дальний угол ее существа под грузом лжи и долга, — не просто физическое влечение (хотя и его, черт возьми, тоже), а жажду быть понятой, увиденной без масок. Жажду встретить того, кто не испугается ее шторма, а попытается… понять его природу.

Перевернувшись на спину, Лив уставилась в темноту потолка. Решение созрело внезапно, с кристальной, неоспоримой ясностью, рожденной из этой внутренней бури смятения, злости и запретного интереса.

Она должна увидеть его мир. Его скорость. Увидеть его за рулем, таким, каким он был. Без этих светских игр, полуправды и бархатных перчаток. Он стоил того. Не как мужчина, не как потенциальная угроза ее хрупкому душевному равновесию и концентрации перед заездом. А как вызов. Как живое, дышащее воплощение той иной, параллельной реальности, что существовала рядом с ее небом — реальности скорости, риска и тотального контроля на земле. Чтобы сравнить. Чтобы понять. Чтобы, возможно, найти в его мастерстве на трассе ключ к чему-то в себе.

И еще потому, что, как он и предсказал, ей было до смерти интересно.

С этим осознанием, одновременно пугающим и дарящим странное, тревожное спокойствие, она наконец закрыла глаза. И перед тем как погрузиться в беспокойный сон, полный образов алых самолетов и темных, зеркальных шлемов, ее последней мыслью был не прощальный вираж над морем, а темные, полные немого обещания и вызова глаза Фуада Аль-Рашида и тихий, обжигающий шепот в полумраке отельного коридора.

Глава 8. Гонка и Бегство

Утро субботы в Джидде началось не с привычного гула города, а с тихого, настойчивого трепета, поселившегося глубоко в животе Оливии. Солнце, только-только начинавшее золотить верхушки небоскребов, застало ее стоящей перед распахнутым гардеробом в позе, полной немого отчаяния. В одной руке она сжимала шелковое платье насыщенного сапфирового цвета, в другой — светлые кожаные брюки, и оба предмета казались ей одинаково нелепыми.

— Что, скажи на милость, надевают, чтобы посмотреть, как мужчины катаются на тачках? — проворчала она, с силой швыряя платье на кровать. — Это же не благотворительный бал. Хотя, с его-то самомнением, он, наверное, и гонки считает искусством.

Мысль о нем, о Фуаде, заставила ее сжаться изнутри, будто от легкого удара током. Именно он, наглый, самоуверенный тип, был причиной этой дурацкой, унизительной нервозности. Причиной того, что она, Оливия Дэвлин, чье место было в кабине самолета, а не перед зеркалом, стояла и раздумывала, какая одежда сможет произвести впечатление на мужчину. «На араба, — с яростью подумала она, с силой дергая ящик комода. — Самовлюбленного, зазнавшегося араба, который наверняка видел тысячи женщин и в шелках, и в бриллиантах, и в чем угодно еще».

Ее отражение в зеркале казалось чужим. Она поймала себя на том, что надела и тут же сбросила уже третье платье, мысленно примеряя к нему его улыбку, тот самый оценивающий, насмешливый взгляд, который, казалось, видел ее насквозь.

Гнев, жгучий, очищающий и вполне заслуженный, накатил на нее волной. Она сгребла все наряды — платья, блузки, брюки — в бесформенную, яркую кучу и с силой отшвырнула в угол. Назло. Назло ему, назло своим глупым ожиданиям, назло всему миру, она натянула старые, потертые на коленях джинсы, простую белую майку и… ботинки. Те самые, которыми еще в аэропорту наступила на ногу «этому наглому индюку». Уголки ее губ дрогнули в едва заметной, торжествующей улыбке. Пусть знает. Пусть видит, с кем имеет дело.

Но затем ее взгляд упал на окно, за которым простиралась Джидда во всей своей контрастной красе — древние минареты, соседствующие с футуристическими башнями, женщины в абайях и девушки в джинсах. Разум, привыкший к расчету и анализу, холодной волной взял верх над бушующими эмоциями. Она резко повернулась к шкафу, достала оттуда просторную, длинную белую хлопковую рубашку и накинула ее поверх майки, как броню.

Волосы она оставила распущенными — темные пряди рассыпались по плечам, и водрузила на нос темные очки-авиаторы. Последний штрих — не столько для стиля, сколько для защиты. Защиты от любопытных взглядов, от возможного узнавания. Вдруг кто-то из круга Аиши или, не дай бог, она сама, увидит ее и узнает не Эмили Дрейк, а Оливию Дэвлин? Эта ложь начинала давить своей тяжестью.

Она глубоко вздохнула, глядя на свое отражение. Просто, практично, нейтрально. Идеальный камуфляж. Но внутри, под этой бесстрастной маской, все равно что-то сжималось и трепетало от предвкушения. Она должна была его увидеть. Увидеть того, кто так уверенно правил на земле, в его стихии. Увидеть и… понять.

Спускаясь в холл отеля, она старалась придать своей походке ту невозмутимую легкость, которой не чувствовала. И тут же замерла, будто наткнувшись на невидимую стену. Возле стойки администратора ее ждал молодой человек в простых джинсах и футболке, с непримечательным, доброжелательным лицом.

— Мисс Дрейк? — вежливо спросил он, и она лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Он протянул ей простой белый конверт из плотной, качественной бумаги. — Вам.

Она взяла его, ощущая под пальцами шероховатую фактуру. Неужели он передумал? Отменял встречу? Какое-то странное, щемящее разочарование кольнуло ее под сердце.

— Спасибо, — автоматически произнесла она.

Как только посыльный скрылся за стеклянной дверью, она торопливо, почти срывая угол, вскрыла конверт. Внутри лежал лист бумаги с несколькими строчками, написанными уверенным почерком:

«Был уверен, что ты придешь, но не мог не позаботиться о твоем комфорте. Скажи имя у входа.

P.S. Хочу увидеть тебя после гонки.»

Подписи не было. Но в ней и не было нужды. Оливия медленно опустила руку с запиской, чувствуя, как по телу разливается странная, теплая, смущающая волна. Он был уверен в ней. Настолько, что заранее все организовал, продумал. И этот постскриптум… «Хочу увидеть тебя после гонки». Откровенно. Прямо. Без привычной игры, полунамеков и прикрывающего их сарказма.

Она была приятно удивлена и одновременно ошарашена. Что он имел в виду? Что будет после гонки? Формальное рукопожатие? Неловкий разговор? Или что-то большее? Что-то, о чем она боялась даже подумать? Сердце застучало с новой, бешеной силой, посылая по венам знакомый ей адреналин, который она испытывала только перед самым сложным, самым рискованным маневром в небе.

У входа на гоночный комплекс, едва она произнесла свое имя, ее встретил сопровождающий. Он молча провел ее через шумящую, пеструю толпу, мимо VIP-зон и суровых кордонов охраны, прямо в лифт, ведущий на самый верхний уровень трибун. Двери открылись беззвучно, и она оказалась в скайбоксе — стерильном, сияющем пространстве из стекла, хрома и полированного дерева, откуда открывалась завораживающая панорама на всю трассу.

Первые минуты она провела, молча привыкая к обстановке, впитывая атмосферу. Зрелище было впечатляющим даже для нее, видевшей мир с высоты в тысячу футов. Трасса «Джидда Корниш» вилась ослепительной, асфальтовой змеей вдоль набережной, ощетинившись барьерами и рекламными щитами. Внизу, на пит-лейн, кипела жизнь — механики, словно трудолюбивые муравьи, суетились вокруг низких, приземистых, отполированных до зеркального блеска машин. Гул моторов, даже приглушенный звукоизолирующим стеклом, вибрировал где-то глубоко внутри, отзываясь в ее собственном теле, привыкшем к реву авиационного двигателя, но не к этому, земному, яростному рыку.

Она наблюдала, как зрители на открытых трибунах — семьи с детьми, компании друзей, фанаты в ярком мерче команд — оживленно жестикулировали, разглядывая программы, делясь предстартовым возбуждением. Это был целый мир, живущий по своим, незнакомым ей, жестоким и прекрасным законам. В небе она была одна. Пилот, самолет и безграничная стихия. Здесь же… здесь была земля, горячий асфальт, жесткие препятствия и другие машины. Другие пилоты, готовые на все, до последнего, ради победы.

Именно в этот момент дверь скайбокса бесшумно открылась, и ее кровь буквально застыла в жилах. Внутрь вошли Аиша и ее муж, Халид ибн Заид. Оливия узнала Аишу сразу — по ее уверенной, легкой походке, умным, проницательным глазам и той ауре спокойной силы, что ее окружала. Теперь главное, чтобы она не узнала дочь своих друзей. Они не виделись лет десять, но даже за такое время вряд ли Лив перестала быть похожей на Рэйфа.

Она отпрянула назад и отвернулась. Быстро сориентировалась и уткнулась в программный буклет, бросая косые взгляды в сторону вновь прибывших. Сердце бешено колотилось, но Аиша явно была увлечена происходящим.

Собравшись с духом, Лив украдкой, как преступник, выглянула из-за спин гостей, пытаясь разглядеть Фуада где-то там, внизу, на трассе. И вдруг… она поймала его взгляд. Он был уже в гоночном комбинезоне, слившемся с ним в единое целое, в шлеме с затемненным визором, совершенно безликий, как и все остальные пилоты. Но он стоял у своей машины, и его поза, наклон головы — все выдавало, что он смотрит прямо на нее. Прямо в этот скайбокс.

Он поднял руку в ее направлении и помахал. Небрежно, коротко, без лишней театральности. Затем сжал эту руку в кулак, словно сдерживая какой-то мощный, внутренний порыв, и резко опустил. Ей даже показалось, что он вздохнул — его плечи под комбинезоном заметно поднялись и опустились. Облегчение? Нетерпение? Она не могла понять.

Оливия инстинктивно, почти против своей воли, хотела ответить, поднять руку, послать ему какой-то знак, но в тот же миг увидела, как радостно, почти по-девичьи, замахала ему Аиша, стоявшая в другом конце бокса и тоже, видимо, поймавшая его взгляд. Она резко отвела взгляд, сжав пальцы в кулак. Конечно он приветствовал губернаторскую чету…

«Сконцентрируйся, идиот, — мысленно, с яростью бросила она ему. — Не облажайся. — И тут же сама себя одернула, сжигая стыдом. — Какое тебе, в сущности, дело? Ты здесь только из любопытства. Только из любопытства».

Она с силой отхлебнула ледяной газировки, ощущая, как пузырьки щекочут и обжигают горло, и прошептала так тихо, что услышала только сама себя, свои самые сокровенные мысли:

— Посмотрим, на что ты способен, Фуад Аль-Рашид. Покажи мне.

Ариф застегивал последний замок на своем гоночном комбинезоне, и его пальцы предательски дрожали. Не от страха перед гонкой. Гонка была его вторым дыханием, его отдушиной, его молитвой. Нет. Его тревожило нечто иное. Нечто хрупкое и опасное, поселившееся в его сознании. Мысль о ней.

Он вспомнил, как несколько часов назад, в гробовой тишине своего кабинета, при свете единственной лампы, писал ту записку. Ручка в его руке скользила, выводя слова, которые шли от самого сердца, а не от холодного разума. «Хочу увидеть тебя после гонки». Он приписал это намеренно, без обычной бравады и защитного сарказма. Потому что это была чистая правда. После всего этого адреналина, после победы (а он не допускал в своей голове иного исхода), он хотел видеть ее. Ее холодные, как северные моря, глаза. И… ее настоящую, беззащитную улыбку. Не саркастичную усмешку, не язвительный изгиб губ, а настоящую, сметающую все барьеры улыбку, которую он видел лишь раз, когда она смотрела на свой самолет.