Некого жалеть

Она посмотрела на меня.

У меня была своя слеза. Одна. Та же, что у Николая в углу глаза, — наследственная, наверное.

Секунда. Два человека, которые друг друга видят — насквозь, до дна — и не могут друг с другом согласиться.

Таня вышла. Дверь закрылась — не хлопнула, просто закрылась.

Яков допил чай.

— Знаешь, — сказал он после паузы, — она ведь права.

Я посмотрел на него.

— И мы правы...

Я не ответил.

Зверь лежал у ног. Смотрел на дверь. За которой не было уже ничего, кроме дождя.

Ночью я стоял в туалетной комнате.

Небольшая, казённая, с тем особым уютом, который бывает только в общежитиях и на военных базах, — когда пространство не твоё, но ты в нём живёшь достаточно долго, чтобы оно стало привычным.

Зеркало. Лицо — моё. Синяки от Таниных ударов — позавчерашние, желтеющие. Новые — от сегодня. Нет, от Тани — только старые. Сегодня — от себя.

Щётки в стаканчике.

Две штуки. Синяя — моя. Красная — Танина.

Я смотрел на них.

Две щётки — как два человека. Такие похожие и такие разные.

С Колей, даже когда он уже учился наши щётки тоже стояли отдельно от родительских. Я пытался вспомнить цвета. Почему-то это было важно.

Не мог.

Зверь сидел на пороге. Смотрел на меня. Не с укоризной — с ожиданием. Как будто ждал, когда я перестану гипнотизировать пластик и пойду спать.

Я не шёл.

Стоял и смотрел на щётки — синюю, красную. И думал о том, что завтра нужно будет снова войти в изолятор. Снова сесть напротив брата. Снова задавать вопросы, ответы на которые — каждый, без исключения — будут делать мир чуть темнее.

И снова — ломать.

Потому что такая работа.

Но лучше бы нет.

Я выключил свет.

Лёг.

Вырубился.

Глава 3

Утро началось с сообщения. Я ещё не проснулся даже.

Экран коммуникатора — холодный, слепящий в полутьме — высветил строчку от Звягинцевой: «До обеда свободен. Горячев запретил. Не спорь.»

Я не стал спорить. Не потому что согласен — потому что спорить с Горячевым бессмысленно, а спорить со Звягинцевой, которая транслирует Горячева, — вдвойне.

Значит, брат пока не готов.

Я поймал себя на мысли, что подумал именно «брат», а не «Николай» или «Хирург». Неужели Татьяна была права, и я уже внутренне оправдал его? Или так и должно быть?

Экзоскелет встал на место привычно, как старый друг, которого не видел пару дней. Щелчки защёлок — как завязывание шнурков. Жужжание сервоприводов — роднее, чем стук трости. Камуфляж — вместо кителя. Вместо ботинок — размещённые на разных уровнях подставки для ног.

Липучки датчиков. Зелёные огоньки светодиодов. Нормальность, возвращённая через одежду.

Праздники прошли — нас догнали будни.

Парадную форму, использованную один раз, отнёс в чистку. Приёмщица — женщина лет пятидесяти, из тех, кто при любом режиме будет стоять за стойкой и принимать бельё, — взяла китель двумя пальцами. Посмотрела на рукав. На бурое пятно. На меня.

— Рукава можно было бы и закатать, — пробурчала она. Посмотрела на перевязанную руку и едва слышно, но с прицелом на публику, добавила, заполняя квитанцию. — А ты потом выводи.

Я чуть не рассмеялся. Ситуации меняются — маги, кукловоды, братья в изоляторе — а сфера услуг стоит незыблемо — островок стабильности. Якорь в шторм. Спасибо ей за это.

Завтрак в столовой был шумным — утренняя смена, голоса, звяканье посуды, кто-то смеётся у раздачи. Обычный гул, в котором можно раствориться. Я сидел, ел омлет и сосиски, грыз нарезанный дольками огурец и болгарский перец, пил чай и слушал чужую нормальность. Не участвовал — впитывал. Как губка, которая пересохла и теперь берёт всё, что дают.

Умиротворение. Странное слово для военной базы. Но — оно.

После завтрака — общая комната для занятий. Сейчас пустая, тихая, с длинным столом и стульями вдоль стен. Здесь писали рапорты, проводили разборы, иногда — просто сидели.

Кофемашина оказалась без воды, некому было долить, и я сходил за свежей бутылью. Не то, чтобы очень хотелось кофе, но нужно было собраться с мыслями.

Самое то.

Стаканчик парил ароматом. Вкус оказался так себе.

«Магический аромат жжёной резины», — память услужливо подсунула шутку из той, старой жизни. Поставил себе зарубку — сказать снабженцам, чтобы поменяли сорт.

Взял писчие принадлежности. Подивился, что среди прочих лежала перьевая ручка и пузырёк чернил для заправки. Интересно, чьё?

Сел писать.

Не рапорт — отчёт. Свой. Личный. То, как я видел события в посёлке. Не Маратов взгляд со стороны на магическую подоплёку, не то, что написали Полуян, Ильяс и другие бойцы, не отражение атаки молодыми магами — надо не забыть пожать им руки отдельно, от себя лично — мой.

Прибытие, дом, семья, взгляды. Расстановка, слова Марата о шарящем взгляде. Столкновение — стрелки, действия парней, тактическая оценка, убийство сдавшихся, реакция… реакции... Кукловод — слияние сознания, поверхностное, конечно, на уровне эмоций.

Выпивание — грязь, муть, горечь, стыд. Приход Хирурга. Марина на крыльце. Атака. Связь. Молния из земли в небо и обратно. Океан, который хочется вместить. Разрыв связи. Стигматы.

Писал и заставлял себя не редактировать. Не причёсывать. Не делать красиво. Не оправдываться. Не врать себе. Просто — как было. Что чувствовал.

Отдельным пунктом: Считаю необходимым проверить о возможности продления жизни драйвера за эффективную «добычу».

Подумалось: драйверы, которым платят временем и «прокачкой», мотивированные расходники. Чем мы отличаемся от них?

Тем, что нам не платят.

И мы не расходники.

Запечатал. Передал через Юрия — молчаливого адъютанта. «Здравия желаю, товарищ майор», «Так точно, товарищ майор», «Всего доброго, товарищ майор».

Маленький прокол.

Я внутренне улыбнулся. Как будто подсмотрел за ним в замочную скважину.

В коридоре столкнулся с Женей.

Она шла навстречу — с документами, как всегда, в своём ритме, в своей орбите. Увидела меня — и что-то в её лице изменилось. Не резко, не демонстративно. Просто — она чуть замедлилась, взгляд задержался на секунду дольше. И в нём было что-то, чего я раньше не видел.

Не страх. Не осуждение. Что-то... как будто она пересмотрела меня. Как пересматривают знакомую картину в музее — ту, мимо которой ходил сто раз, — и вдруг замечаешь деталь, которая всё меняет.

— Доброе утро, — сказала она. Как всегда. Но не совсем.

— Доброе, — ответил я. Как всегда.

Она прошла мимо. Я смотрел ей в спину и думал: Татьяна? Яков? Или что-то раньше? Она же видела записи. Наверняка была рядом, когда мы вернулись. Видела, как метался Зверь. Видела стигматы.

Или — что-то ещё. Что-то, чего я пока не знаю.

Или не надо узнавать.

Отложил. Ноги — послушные экзокопыта, успокаивающе правильно жужжа, — сами несли к ангару.

Полигон гудел.

Не боевым гулом — рабочим, тренировочным. Звуки разрядов, приглушённых защитой стен, звон поднимающихся мишеней, чьи-то команды, смех — да, смех, здесь смеялись, и это было правильно.

Я остановился у входа. Поздоровался с курящим у дверей Дёминым. Поднял брови, в ответ на очередной раскат смеха. Увидел нетипичное для майора разведение рук, мол, а что я сделаю.

Сделать он мог многое, но раз не захотел, то кто я такой, чтобы давать ему указания.

Дал себе секунду — привычка. Вошёл, как нырнул.

Сразу знакомые лица. Леонид и Святослав — Лёлек и Болек — отрабатывали в паре, перемещаясь вдоль огневого рубежа с оружием в руках.

Я даже остановился посмотреть. Два предыдущих дня явно прошли у них не напрасно. Они по очереди стреляли из автомата, сбросив щит. Второй в паре прикрывал магией. Или наоборот?

Тяжелый и лягающийся АШ-12 был явно не для подростковых рук, но упорства им было не занимать. В какой-то момент стало понятно, что нужно их прервать, и я попросил дежурного офицера остановить стрельбы.

Подошёл, подождал, пока разрядят и сдадут оружие. На удивление процесс был выполнен пусть и не на пятёрку, но четыре с плюсом — заслуженная оценка.

Поздоровался, искренне протянув руку для приветствия. Оба с воодушевлением её пожали. Им явно хотелось рассказать о своей придумке, но они ждали, что я спрошу.

Я спросил, но прежде всего поблагодарил за службу и ещё раз крепко пожал руки. Пацаны засияли. Хотя, конечно, тень пробежала по их лицам. У Лёни сильнее, у Славы — мельком. Я понял, о чём они, но не стал развивать, вместо этого спросив, что же они такое отрабатывали.

— Понимаешь, мы тут решили взять на вооружение идеи Бориса. — Лёлек махнул рукой на фигуру чуть в сторонке. — Ну, о том, что магия — проекция воли.

— И-и?

— Ну пока совсем в голове не получается представить, чтобы просто навести разряд так, чтобы между руками разность потенциалов сформировать. — Лёня начал частить, пытаясь поскорее передать свою мысль. Но зато у нас получилось синхронизироваться.

— Да, — подхватил Слава. — И мало того, руки свободные. Вот, смотри. — Он повернулся в сторону мишени, между ним и металлическим болваном возник тонкий разряд. Дзынькнуло и в воздухе рядом с нами ощутимо запахло озоном.

— И вы решили их занять? — Я засмеялся.

— Ну да, чуть обиженно продолжил парень. Но враг-то не будет ожидать. А тут хлоп, и защита пробита.

— И от нулей теперь сможем отбиться. — Лёня со злостью напомнил о сцене в гаражах.

— Ну, я должен сказать, что звучит заманчиво.

— Вот! И Дёмин нам то же самое сказал!

— Ребят, я даже не буду спорить. Но, я вас очень прошу. — Они с вызовом посмотрели на меня, готовые к любому повороту. — Не манкируйте учёбой. — Кроме этого.

— Да мы не манкируем. Но надо же тренироваться. Правильно? А то какую мы поддержку окажем?

— Ребят, я очень прошу подойти к вопросу со всей серьёзностью. Если нужно, приходите — помогу составить графики.

— Да нам уже Дёмин пообещал. — Их тон говорил о том, что они надеялись найти у меня поддержку, а эти скучные взрослые сговорились об одном и том же.

Я смотрел на них и думал, что если завтра магия исчезнет, как появилась, кому мы станем нужны? И у кого есть какая специальность для мирной жизни?

Выходило… так себе.

Поговорили ещё немного, ни о чём таком, просто два подростка и взрослый… взрослый ли? мужчина. Расстались с явной их неохотой, но на меня уже поглядывал с нетерпением Борис, руливший небольшой группой.

Он стоял на небольшом возвышении, с блокнотом в руках, что-то записывал. Рядом был Родион — у стены, разминал руки, наверное, что-то демонстрировал, пока я был занят с парнями. Марат — в центре, негромко что-то объяснял.

Рядом с ним — девушка. Высокая, тёмноволосая, больше похожа на отца, чем на мать. Я вспомнил, что в интернате именно она с Маратом была в числе инициатов. На базе она мне не попадалась, но сходство бросалось в глаза. Вроде бы зовут Алия. Ещё не раскрылась.

Она стеснялась — это было видно по тому, как она стояла: чуть за отцом, чуть в тени, как будто пряталась, не прячась. Чуть резковатые черты лица, чуть раскосые глаза, чуть зауженный подбородок. Лиса среди волков.

Ну ладно — волчат. Лисёнок.

Марина — рядом с Родионом, странно, что не заметил сразу. Я посмотрел на неё — и задержал взгляд.

Лицо — не серое, уже нет. Розовеет, медленно, как рассвет, который не торопится. Но до нормального цвета — далеко. Как будто тело ещё только вспоминает, каким было, и не может вспомнить до конца. Руки — в длинных рукавах, спрятаны. Но на тыльной стороне кистей тонкие отчётливые чёрные нити. Росчерки безумного каллиграфа. Её чистовик к моему наброску.

Нет. Ей не нужно лечение. Ей нужна жизнь. Смех за обедом. Братья рядом. Козинаки у… у кого-нибудь. Кто-то, кто скажет глупость, и она улыбнётся — не потому что смешно, а потому что живая. Нормальность, которую приёмщица в прачечной хранит, не зная об этом.

Рядом с Мариной, по обе стороны, жались братья. Бледные, настороженные, с тем выражением, которое бывает у детей в новой школе: хочется убежать и остаться одновременно. Никто не гонит, но и самим страшновато.

Михалыч слушал вполоборота, сам — без Веры. На мой немой вопрос — взглядом, поверх голов — ответил:

— Учится. Как закончит — прибежит. — Он чуть улыбнулся. — Не удержишь.

Ещё один глоток нормальности. Неизменности якорей, которые держат в этом мире.

Марат подошёл первым. Я не хотел его прерывать, но он увидел, остановился. Махнул в сторону Марины с братьями.

— Мать пацанов пошла к руководству. Хочет перевезти всю семью. — Помолчал, помогая себе руками. — Боится, что младшие тоже инициируются. Идея, конечно, здравая, но там дом справный, мне такой жалко было бы бросать.

Я хмыкнул.

— У нас тогда вообще не база получается, а гибрид борделя с детским садом.

— Исторически, — невозмутимо заметил Михалыч, — оно так всегда и было. Военные городки, гарнизоны. Семьи, дети, школа, клуб, медпункт. — Марат кивал в такт словам. — Только без магии. А резон — в том, что людям нужен дом. Даже если дом — казарма.

Я посмотрел на него. Старик стоял, опираясь на трость — свою, деревянную, так похожую и непохожую на мою, — и говорил о доме с интонацией человека, который свой потерял. И нашёл — здесь, среди чужих детей и чужих камней.

— Правда, регламенты придётся менять, — добавил он. — И всё остальное. Но я очень рад, что это не моя проблема.

«И не моя», — подумал я.

Или и моя тоже?

Маги собрались вокруг Марины и братьев не просто так. И хотя для неё это было почти что испытанием, но уйти она тоже не могла.

Им было всё интересно. Они хотели понять, как она создала канал, почему «заморозка», а не что-то иное, похоже ли переливание силы на то, как они подпитывают Якова или на то, что делают Артём, Настя и команда.

Вопросов было много. И, хотя, на первый взгляд, ангар-полигон — не лучшее место для академической работы, но основание это под собой имело здравое: лучше уж тут что-то произойдёт, чем в крыле, где много людей.

Я поинтересовался у Бориса, мол, как вы без Якова обсуждаете его технологию работы с подпиткой? На что получил ответ, что у него своей работы — за уши не оттащить, Толик там крутится — не выгонишь, и оба такие загадочные, что не подойди. А с другой стороны, с Яковом почти все работали уже, поэтому примерно представляют, каково оно, делиться силой.

Резон в его словах был. Однако же, что-то было не совсем так.

— Стоп, а Настя?

— С ранеными. — Родион, скривился, как от лимона. — Ночью Татьяна и Кирилл две группы водили на перехват.

В груди кольнуло. Перехватило дыхание.

— Что?

— Вылетали на сигнал, как-то невнятно всё получилось. Прибыли поздно — их ждали. Три полных стаи, больше двадцати пяти нулей. Инициат...

Он не договорил. Вздохнул. Склонил голову.

Уголок губ подёргивался.

Зверь поднял голову. Медленно, тяжело — как будто каждое движение стоило усилия. Посмотрел куда-то — не на людей, не на стены. Туда, где нет направления. И завыл.

Не боевой вой. Не угрожающий. Тихий, низкий, долгий — поминальный. По тому, кто не успел стать своим. Кто был — почти. Кто мог бы стоять здесь, в этом ангаре, среди этих людей. И не стоял. Не будет.

В ангаре стало тихо. Все — все — замерли. Не от страха.

Они видели его.

Не целиком — тень. Силуэт. Контур, который мерцал на границе восприятия — как отражение в витрине, которое видишь краем глаза и теряешь, когда поворачиваешь голову. Но — видели. И слышали — не ухом. Тем, что внутри ищет отклик и находит.

У Марины — замирание. Рука, поднятая к горлу, — непроизвольно, как при нехватке воздуха.

У Бориса — гусиная кожа. От кисти до локтя.

У братьев — страх и притяжение одновременно. Два мальчика, которые хотели отступить и не могли. Не от силы — от того, что вой говорил правду, которую каждый из них чувствовал, но не умел назвать.

Зверь затих. Лёг. Опустил голову на лапы.

Щенок, который скулит по чужому мертвецу — и этим скулежом связывает живых.

Михалыч перекрестился. Тихо, привычно — жест человека, для которого это не ритуал, а дыхание.

Прервал молчание.

— Уже всех подлатали. Сейчас, когда освоили совместную работу — всё лучше и быстрее получается. — Он обратился ко мне. — Настя с Леной ещё работают, косметику наводят, сам знаешь — перфекционистки. — Он выговаривал слово практически по слогам, чем невольно вызвал лёгкие смешки. Подозреваю, что именно за этим и старался. — Скоро Артём подойдёт, если успеет отдохнуть.

Он говорил спокойно — как говорят о деле, которое сделано. Не безразлично — профессионально. Боль — внутри. Снаружи — работа.

Я кивнул. Принял. Хотя вопрос о Татьяне остался невысказанным.

И без ответа.

Но я понимал, что Михалыч бы не забыл… Значит, отдыхает. Значит, всё нормально.

— Так, давайте соберёмся. — Борис на правах «кто первый халат надел — тот и доктор», вернул всех к делу. — Давайте... попробуем.

Марина выпрямилась. Посмотрела по очереди на братьев. Налево, направо — тихо, без давления. Опустила вниз руки, до этого беспокойно скрещенные на груди, потянулась — как тогда, на крыльце. Только сейчас — не в ярости, не в ужасе. Осознанно. Спокойно. Прикрыла глаза, концентрируясь.

Мальчишки переглянулись. Переступили с ноги на ногу. Протянули руки — неуверенно, как трогают воду в незнакомом озере.

Между ними что-то мелькнуло — тонкое, едва заметное, скорее на тонком уровне. Нить. Связь. Канал, который пытался открыться.

Зверь вскочил, принюхался. На этот раз на него внимания не обратили.

Канал вспыхнул — на грани восприятия — погас.

Марина дёрнулась. Попробовала снова. Руки — напряжены, пальцы растопырены в попытке воспроизвести ситуацию «добуквенно». Лицо — сосредоточенное, побледневшее.

Зверь шевельнулся — рефлекторно, как тогда. Почувствовал какие-то эмоции? Потянулся к ней. Я положил руку ему на загривок. Мысленно — но он почувствовал.

Сидеть! У меня нет излишков и взять негде. Это опыт. Она должна сама. И должна будет сама разорвать.

Короткие предложения. Рубленные слова. Тон, а не речь. Он должен понять.

Зверь лёг обратно. Неохотно, но лёг.

Нити вспыхивали — и гасли. Раз, два, три. Марина тянулась — братья отдёргивались. Не физически — внутренне. Как от горячего. Как от провода под напряжением.

— Не идёт, — тихо сказал Родион.

Марат наблюдал. Закрытые глаза — смотрел не ими. Открыл. Покачал головой.

— Противодействие, — вынес он вердикт. — От пацанов. Тогда она — требовала, молила, нуждалась, и они не знали, что происходит. На инстинктах, эмоциях подключились жёстко, как рубильником. А сейчас — они ищут штекером гнездо на задней панели, а пальцы дрожат, боятся, что током «дзызнет». — Местечковое словечко было понятно без перевода и много лучше подходило, чем обычное «ударит». — Намеренно промахиваются.

Я посмотрел на ребятишек.

— Страх… — они с вызовом ответили, пытаясь показать, что вовсе и не страшно, но подрагивающие веки говорили об обратном.

— Страх, — подтвердил Марат. Он тоже видел реакцию мальцов.

Борис почесал затылок.

— Марина сейчас как протозвезда — коричневый карлик. Масса вроде бы и есть, но для термоядерной реакции условий не хватает. Дальше бы пошло, но надо что-то сдвинуть.

— Не сдвинуть, — сказал я. — Понять.

Все посмотрели на меня.

— Тогда у Марины была другая эмоция. Ярость. Злость. «Тварь!» — помнишь, Марат? Она не просила — она кричала, требовала. И они откликнулись не на просьбу, а на крик. На страх за сестру. На ту боль, которую она транслировала, на опасность, грозящую... — Я замолчал. Подобрал слово. — Их человеку.

Я помолчал. Дал несколько секунд уложить в головах идею.

— А сейчас — полигон, свет, люди. Никто не нападает. Никто не угрожает. И она не кричит — она тянет. Методично, спокойно, правильно. Всё правильно — кроме одного: нет запала, нет угрозы, нет вспышки.

— И что делать? — Лёня. Подошёл удивительно вовремя. Задал правильный, практичный вопрос.

— Прекратить. — Очень не хотелось давить. Постарался как мог, сказать без нажима. — Сейчас — прекратить. Не ломать никого. Общаться. Втягивать в орбиту. Дать понять, что они под защитой, что никто не будет делать им больно. Что прошлый раз — остался в прошлом. И только потом — работать. — Я помолчал, вспоминая слова генерала. Ему можно ставить нас в жёсткие условия. Мне — нельзя, у меня Зверь. — Обеспечить доверие и понимание.

Тишина разлилась как молоко по столу. Казалось, от меня расходится сфера, где нет лишних звуков.

Михалыч смотрел на меня. Долго. С тем выражением, которое было у него, когда я тащил его помогать Насте, Лене и Артёму. Когда говорил, что понимаю, чем это грозит ему. И не прятался за словами.

— Растёшь, — кивнул он мне.

Потом повернулся и пошёл к выходу, почти не опираясь на трость. У двери, прорезанной в массивных воротах, обернулся.

— Когда внучка учёбу закончит, — он махнул тростью, кончиком вычертив какую-то фигуру, — придём. Вместе.

Вышел с прямыми плечами.

Марина опустила руки. Узор за время попыток построить связь налился тёмным. Как будто прорезались новые линии. Или мне только кажется?

Надеюсь, кажется.

Посмотрела на меня — и я увидел в её глазах что-то, для чего не нужны были слова. Не благодарность — узнавание. Она поняла, что я сделал. Защитил её братьев. От неё. От её «так нужно», которое могло бы сломать двенадцатилетних мальчишек ещё раз. На этот раз — по-настоящему. Насовсем.

Одними глазами — спасибо.

Я кивнул. Одними глазами — не за что.

Народ понемногу расходился. Не то, чтобы было больше нечем заниматься, но как-то у всех нашлись дела.

Братья ушли первыми — облегчённо, быстро, как выпущенные из клетки. Марина — за ними, но не сразу. Постояла. Посмотрела на свои руки — на тонкие чёрные нити. Потом — на братьев, уходящих к открывающимся воротам, в которые заезжал грузовик с чем-то габаритным, торчащим из кузова.

Кивнула. То ли нам, то ли своим мыслям. Незаметно исчезла.

Лёня и Слава переглянулись, посмотрели на меня и бросили пальцы на камень-ножницы-бумагу. Проиграл Лёлек. Он подошёл ко мне, сказал, что они поняли важность учёбы, но просят не отстранять их от тренировок и боевых выходов.

Я протянул руку, без улыбки, как равным. Зверь, копируя мой жест, поднял переднюю лапу. Выглядело уморительно. Один из парней не выдержал, засмеялся.

Родион ушёл молча. Его душа для меня была всё ещё потёмки, но раз он допущен до занятий, тренировок, обсуждения нового… и старого тоже — Тюрину видней.

Алия задержалась, стояла рядом с отцом, вслушивалась в разговоры, поглядывала на Бориса, делающего заметки в блокноте. Тот не замечал — не до игры в гляделки.

Марат остался.

— Хорошо, что все разошлись, — обратился он к нам, когда в ангаре утих гомон, только грузчики гремели железом в кузове машины, и кто-то запустил принудительную вентиляцию, чтобы продуть остатки дыма и угара перед следующими занятиями. — Хотел с вами одну мысль проговорить, пока людей немного, и чтобы никого не зацепить. Ну и без балагана. — Едва заметная улыбка тронула губы его дочери.

Я напрягся. Если бы Борис что-то предложил или кто-то ещё — было бы не так неожиданно. Приглашающе махнул рукой.

— Я тут попытался прикинуть, — начал Марат, — сколько энергии Марина потратила в бою. Грубо. По тому, что я чувствовал. — Он упирал на «я», чтобы обозначить субъективность, приглашая нас к диалогу и возражениям.

— И? — Борис напряг лоб, пара морщин, как дополнительные извилины. Встал в стойку.

— Не сходится. Вообще. — Марат потёр лоб. — Я — тренер. Я знаю, что такое человеческое тело. Его возможности и ограничения. Знаю, сколько калорий в сутки, знаю, как они распределяются.