Некого жалеть

— Дебет-кредит? — Мне нужно было чуть-чуть пространства, чтобы понять, к чему он клонит.

— Угу, сдал-принял-опись-протокол. — Марат процитировал героя фильма. Борис и Алия синхронно улыбнулись. — Три, пускай пять тысяч килокалорий…

— …угу, два мешка брюквы, — теперь была моя очередь цитировать старые шутки. Молодежь не оценила, а вот наш тренер дал понять, что моя мысль движется в правильном направлении.

— В общем, это максимум, что можно впихнуть с едой. Распределяем это всё на работу, которую организм выполнит за день. Плюс на сон, на восстановление, на базовый метаболизм и т.д.

— Спортсмены? — Борис параллельно считает в голове. — Тяжёлая работа? Там же больше.

— Больше, — согласился Марат. — Но даже суперспортсмен в пике — выдаст максимум киловатт. Разово. С огромным откатом. Футболист на полной выкладке, спринтер на стометровке. А в обычном режиме — семьдесят, девяносто, сто пятьдесят ватт полезной работы. Мозг — двадцать процентов от всего, тридцать ватт на протяжении дня.

Он помолчал, давая время переварить мысли.

— Эмоции — в мозгу. Биохимия. Нейромедиаторы, гормоны, электрические импульсы. Всё — в пределах этих тридцати ватт.

— А то, что сделала Марина... — начал я.

— Именно. За гранью. — Марат кивнул. — Далеко за гранью физиологии. Она замораживала воздух. Останавливала движение молекул. Рассыпала людей в кристаллическую пыль. Мгновенно. На это нужны... — Он посмотрел на Бориса. — Сколько?

Ручка в руках Бориса давно остановилась, но сейчас он начал чёркать. Задумывался на мгновения, шевелил губами. Что-то считал в голове, писал на листке, ставил стрелки. Остановился, покачал головой.

Заново лихорадочно чёркал ручкой, спешил. Глаза горели, как будто он подпитывал ручку магией, чтобы писала быстрее.

— Сумасшествие. Даже один человек, девяносто килограмм, семьдесят процентов воды, считаем только её. — Он шептал, потому что явно был поражён своими выводами и сейчас проверял результат, озвучивая нам ход рассуждений. — Триста десять градусов разницы. Пусть триста. Плюс-минус восемьдесят мегаджоулей. Это я фазовые переходы не считаю.

— Вот, — сказал Марат. — Именно.

— Подожди. — Борис поднял голову. — Она это сделала за секунду, максимум две, да?

— Пусть будет две.

— Сорок мегаватт. И это только на одного. И только вода. А их было шесть… Матерь Божья…

Алия сжала руку отца, которую нащупала почти инстинктивно. Прижалась к нему.

Борис что-то лихорадочно черкал, вырвал лист, не переворачивая его. Обвёл нас взглядом.

— Если, — это слово прозвучало по буквам, — если это всё так, то это в корне меняет наши взгляды. Мы — не источники, мы — инициаторы. — Его голос дрожал. — Детонаторы. Как нейтронный запал в ядерной бомбе. А реальная энергия — чужая… заёмная?

Марат смотрел на Бориса. Со смесью некоего гордости и восхищения. С тем особым взглядом тренера, который видит, как его ученик с нуля, без лишней подготовки, смог не просто выполнять обязательную программу, но и прошёл много дальше. Дальше, чем сам тренер смог бы в лучшие годы.

Его дочь что-то уловила в отце, посмотрела на него. Поймала взгляд, направленный на молодого мага, перевела свой.

Несмотря на сильное потрясение, Борис выглядел воодушевлённым, чувствовалось, что он сам счастлив от того, что он может. Выражение лица Алии стало напоминать отцово.

Борис не заметил.

— Именно, — Марат кивнул. — Что, если вы все — и ты, Лёш, и Марина, и Лёня со Славой — используете один и тот же источник? Но немного по-разному. Вы — разово, импульсно. Рывок, вспышка, откат. А она — через создание канала. Удерживая его открытым.

Борис присел, опёрся на одно колено, не боясь испачкать одежду. Провёл пальцем по пыльному полу. Получилось отчётливо. Отложил блокнот и ручку. Начал рисовать.

Палочки, кружок — фигурка человека.

Я вздрогнул. Верочкины палочки — палки, круги, человечки с чёрточками. Она рисовала так же, когда пыталась объяснить, что видит. Совпадение? Или — язык, который одинаков для всех, кто смотрит в ту сторону.

Или я накручиваюсь, и просто так быстрей?

Зверь смотрел на меня. Заметил мой взгляд. Моргнул, отвёл голову.

Под человечком линия — земля. Над человечком — горб. Линия, выгнутая вверх. Сверху ещё одна — условное небо, но не небо.

— Поле, — прокомментировал Борис. — Разность потенциалов. Как с молнией — заряд копится, пока не пробьёт.

Над горбом — от той прямой, которая «не небо», ниже — ещё одна кривая. Прогиб вниз.

— А это что? — Девичий голос, мягкий и журчащий.

— А это я могу сказать, — Борис посмотрел на меня, он ожидал ответа Марата. В голове всплыло старое воспоминание. — Когда Толик инициировался. В подъезде. У меня было ощущение... как будто натяжной потолок провис. Набрал воды из протечки и вот-вот лопнет.

— Сверху — давит. Снизу — пучит. И между ними — мы. — Марат подвёл итог.

— Отлично. Вы поняли! — Борис обрадовался. Провёл ещё две линии — вертикальные, через обе кривые, закрасил между ними. — Вот. Пробой. Маг — эмоциональной накачкой — либо продавливает свой горб вверх, либо притягивает тот, верхний, вниз, я не знаю. Но явно происходит какой-то контакт. Происходит разовый сброс энергии, часть которой утилизируется или направляется магом…

— Та самая «проекция воли»? — Мне стало понятней, почему маг может вызывать проявление не только бросая огненный шар, но и формируя его в месте цели. И понятно, почему расстояние ограничено.

— Да! Да… Затем канал закрывается, разность потенциалов восстанавливается, становясь опять слишком большой для пробоя. Откат.

— А если не разовый сброс? — Алия просила продолжать.

Борис посмотрел на неё как на говорящую черепаху. Потом — на рисунок. Провёл ещё несколько линий, изменил форму — соединил горб и прогиб, замкнул в фигуру. Стало похоже на гиперболоид вращения.

— Если эмоция постоянная — сильная, непрерывная, подпитываемая — канал не закрывается. Фигура становится квази-стабильной. Как арка — держится, пока есть давление с обеих сторон.

— Марина, — прошептал Марат.

— Марина, — подтвердил Борис.

— И тогда возникает вопрос...

Он не договорил. Не нужно было. Мы все поняли одновременно.

Как разорвать поток.

Или — как его удержать.

Или — куда применить.

Тишина.

Зверь, лежавший у моих ног, поднял голову. Не резко — медленно, с усилием. Посмотрел на рисунок в пыли — на палочки, кривые, человечка. Конечно, он не понимал линий и формул. Но он чувствовал — то, что нашли эти люди, то, что нарисовали на полу, — было чем-то большим. И не обязательно хорошим.

Заскулил.

Раздражённо. Не жалобно — именно раздражённо, как собака, которую тянут туда, куда она не хочет. Не отказывалась — скулила. Транслировала то, что чувствовала. Или — то, что чувствовал я, но не мог выразить.

Я смотрел на Зверя.

«Ты тоже не знаешь, да?»

Он не ответил. Положил голову на лапы. Прикрыл глаза. Но уши — не расслабились. Стояли. Слушали.

Борис медленно встал с колена. Отряхнул штанину, потом руку.

— В ящике Пандоры, — сказал он тихо, — мы только что нащупали что-то новое.

Он покрутил кистью, иллюстрируя. Пальцы были чересчур расставлены. Он непроизвольно показал, что они не в силах удержать найденное.

— Слишком новое, — добавил Марат.

Я смотрел на рисунок в пыли. Он резал сознание, впиваясь в мысли как колючий ветер над тем безбрежным океаном энергии, который виделся мне тогда на стыке реальности и нереальности.

Палочка. Горб. Прогиб. Человечек между ними. Верочкин почерк — или Борисов. Или — общий, для всех, кто смотрит туда, куда смотреть не следует.

Пыль на полу ангара. Линии, которые нужно стереть. Мысль, обретшая телесность.

Мы молчали.

У ворот из кузова выбросили на пол последнюю железяку… И в наступившей тишине — только гул вентиляции. И скулёж Зверя, который уже затих, но оставался эхом, отражающимся в лабиринтах подсознания.

Как предчувствие.

Глава 4

Звягинцева написала в два пополудни: «Горячев дал добро. После обеда. Жду.»

Три коротких предложения — и день обрёл новое направление.

И я тоже.

Обедал — торопился. Куда, зачем? Сам не пойму.

Тело решило само. Приходилось останавливаться волевым усилием. Так, наверное, выглядел бы Зверь, если бы его морили голодом неделю. После практически выпитой тарелки щей к жаркому подступил уже рассудительно. Благо, за стол сели незнакомые парни с обветренными лицами. Коротко переговариваясь о работе, они давали ощущение приземлённости.

Так бы и дальше.

Компот, два квадратика печенья. Более, чем достаточно.

Полчаса на усвоение, и можно двигаться.

Вернулся к себе. Снял куртку, штаны, пошитые по индивидуальным меркам — ещё один бонус от системы, чтобы экзокопыта не торчали наружу. Принялся расстёгивать липучки датчиков и креплений. Медленно — спешка здесь противопоказана. Осмотрел раму на предмет трещин, сколов.

Всё в порядке.

Привычно нажал нужные защёлки, сдвинулись штифты, выпуская меня из экзоскелета.

Понял, что забыл взять ботинки из шкафа. С каким особым ощущением проделал обратные операции. Не хотел менять уют панциря на холод внешнего мира.

Три шага, сопровождаемые лёгким жужжанием. Привычным, надёжным, правильным. Тем самым, которое делает из калеки — человека. Из хромца — ходячего. Из майора с тростью — боевого офицера.

Я смотрел на шкафчик. Долго не решался открыть.

Взял ботинки, которые стояли внутри. Убирал их, чтобы не маячили, чтобы не напоминали…

Правый — плюс девять. Левый — плюс два. Тяжёлые, грубоватые, честные. Ненавистные.

Вчера я шёл к пленнику в кителе. Сегодня — в обычном безликом комке.

Вчера шёл на допрос. А сегодня?

Вчера я стоял силуэтом — свет за спиной, тень на полу, погоны, орден, система. Пленник видел кого?

Функцию. Офицера, который пришёл допрашивать.

Сегодня… сегодня он должен— обязан — увидеть брата.

С кривыми ногами и тростью.

Сегодня придёт не майор Топорков.

Лёшка.

Подошёл к кровати. Снова разоблачился. С чувством потери отставил экзоскелет — не забыть подключить к зарядке. Ноги — голые, разные, неправильные с красными пятнами от присосок датчиков — надо сказать ребятам, чтобы проверили — свесились с кровати.

Не слишком ли много уделяю внимания самокопанию? Настя сейчас бы сказала, что-нибудь едкое. И была бы права.

А кто ей потом будет говорить?

Натянул штаны — вторые, которые только для меня. Носки — новые, вчерашние, которыми кто-то озаботился, в стирке. Ботинки.

Правый — ногу внутрь, затянуть, проверить. Компенсация, которая никогда не станет равенством. Левый — проще, быстрее. Надевал их, как натягивают маску.

Покривился сравнению.

Бесит. Бешу… Сам себя…

Встал. Качнулся, выправил баланс, тело быстро вспоминает, перенастраивается. Секунда. Две. Поймал.

Трость из шкафчика. Привычная тяжесть в ладони. Стук по полу — глухой, керамопластовый наконечник, вечный. Шаг, другой, стук. Новый ритм…

«Мальбрук в поход собрался.» — Милое подсознание, что бы я без тебя делал?

Дверь ощущалась дальше, чем на самом деле.

Зверь смотрел на меня с порога. Наклонил голову — как щенок, который пытается понять, зачем хозяин снял удобное и надел неудобное. Потом — что-то сообразил. Или почувствовал. Встал, потянулся. Пошёл слева, подставляя загривок.

Маргарита уже ждала у входа в административное крыло. Пар вырывался изо рта, но шапку или фуражку упорно не хотела надевать. Увидела меня — и чуть сощурилась. Оценила. Поняла.

Не прокомментировала.

— Привет.

— Готов? — напряжена, сжата как пружина.

— Идём.

Коридор к изолятору — тот же. Антисептик, панели, свет. Только я теперь чуть другой.

Все другие.

Пост охраны. Прапорщик. Подчёркнуто нейтральное лицо. Талончик. Зелёный.

Щелчок замка, как лязг затвора.

Открыл дверь. Вошёл, не задерживаясь.

Николай повернул голову. Увидел меня, провёл взглядом по фигуре. Чуть усмехнулся.

— Не при параде сегодня? Такой важный был…

— Как видишь.

— Почему?

Я сел. Прислонил трость к прикроватному шкафчику. Посмотрел на него.

— Потому что ты — мой брат. И я хочу, чтобы ты разговаривал с братом. Не с офицером ФСБ.

Он молчал. Смотрел на меня — долго, внимательно, как смотрят на человека, которого не видели семь лет и пытаются понять, сколько от прежнего осталось.

— Лёшка, — сказал он наконец. Тихо. Почти нежно. — Ты был и тем, и другим. Всегда.

Маргарита стояла у двери, не мешала. Сама или по приказу — бог весть.

Подошла, передвинула стул, села, пультом подняла спинку. Как вчера.

— Здравствуйте. Извините, не знаю Вашего имени.

— Маргарита… — звон битого льда заполнил изолятор. — Семёновна.

— Очень приятно. — Честно. — Николай.

В его словах и глазах не было ни грана насмешки. Это был он. Мой брат.

Зверь лёг у кровати. Не у моих ног — у его. Положил голову на лапы и закрыл глаза. Как будто пришёл домой.

Маргарита молчала. Блокнот. Наушник. Карандаши — два, как вчера. Рамки... — рамки пущены на костёр. Ритуал — прерван самый безжалостным способом. Сегодня — не допрос. Сегодня… а что сегодня?

— Продолжим, — нажала кнопку таймера она. Попросила. Меня?

Мы с братом кивнули синхронно. Майор промолчала. Губы сжались ниткой.

— С чего? — Вопрос мне, не ей.

— С людей, — Само пришло в голову. — С тех шестерых, которые были с тобой.

Звягинцева замерла, только кисть едва подрагивала под обложкой блокнота.

Брат рассказывал — неохотно, короткими фразами, как отрывает пластырь: быстро, больно, сразу.

Не шесть — десять. Наёмники, кондотьеры.

Маргарита на этом слове позволила себе фыркнуть. Осеклась, опустила взгляд, несколько резковато стала чёркать в блокноте.

Не идейные — практичные. Люди, которых несложно найти, если есть деньги и какие-никакие связи. У капитана, ходившего по всей Европе — были. Бывшие военные, наши, пара из Иностранного легиона. Пара бывших СОБРовцев, ушедших в частную охрану и тяготившихся отсутствием адреналина. Не бандиты, не отморозки — профессионалы без работы. Или с работой, от которой хотели отдохнуть.

— Тебе их было жалко? — спросил я. Прямо, без подготовки. Как будто спиннинг забросил.

Николай посмотрел на меня. Без обиды — с усталостью человека, которого спрашивают о том, о чём он уже спрашивал себя. Перевёл взгляд на Звягинцеву. Помолчал. Моргнул — медленно. Его зацепил не вопрос. Я.

— Нет.

Одно слово. Без оправданий. Без «но».

Я ждал. Хотел сравнить с тем, что понимал сам.

Или услышать желаемое?

— Платил хорошо. Очень хорошо. Предупреждал — честно, открыто, глядя в глаза: будет опасно, могут убить, могу сам зацепить. — Брат не нервничал, не прятал глаза. Не краснел. В его системе координат не за что было стыдиться. — Каждый знал, на что шёл. Взрослые люди, взрослый выбор. Честный размен.

Он говорил. А я думал: честный размен. Не манипуляция, не «ради высшей цели», не «так было нужно». Сделка. Деньги за риск. Жизнь за зарплату.

Так не работает система. Так не работаю я. Мы — врём. Говорим «служба», «долг», «защита», а на деле — используем. И стыдимся. Мудаки-интеллигенты.

А Николай — не стыдился. Потому что не врал.

Кто из нас честнее?

Мысль обожгла.

Зверь дёрнул головой, как будто отгонял назойливое насекомое.

Сравнение было острым. Я отложил мысль — куда-то туда. Чтобы потом, ночью, перед зеркалом в ванной, достать и посмотреть. Примерить.

Не успел развить вопрос. Маргарита перевела разговор.

Только вздохнула поглубже, набирая воздух.

— Расскажи, как тебя нашли второй раз?

Это было правильно. Нужно было честность прикрутить к делу, пока не остыла.

Сейчас — майор Звягинцева.

Николай рассказал. Останавливаясь на деталях, пытаясь махнуть рукой, останавливаемый ремнями. Где-то частя, где-то замедляясь.

Вспоминая. Надеюсь, не придумывая.

Съёмный дом в пригороде. Частный сектор, тихая улица где все на виду. Три недели после корабля — денег ещё хватало, одни документы уже работали, вторые должны были сделать вот-вот.

Нервы на пределе. Паранойя не отступала. Что-то пытаться узнавать об Андрее не решался, чувствовал, что интерес может стать казённым. Просчитывал маршрут куда подальше, уйти через Дальний Восток. Просыпался от каждого звука.

Ловушки и метки расставил в первый же день — моряцкая смекалка, привычка проверять всё и вся. Валяющееся ведро посередине дорожки — если сбито с места, значит, кто-то прошёл. Красная нитка на калитке — приклеена, незаметна, но, если слетела — кто-то открывал. В сенях — сетка рабица на полу, вроде как под заливку. Провода от неё — к трансформатору на три фазы.

— Ты серьёзно? — Я не удержался. — Рабица?

— А что? — Кривая усмешка. — Триста восемьдесят, даже если в ботинках на мокром вполне себе достанет.

На стены в сенях — оголённые провода. Второй контур. Если первый не перемкнёт — зацепит, когда будут искать опору.

— Детский сад — штаны на лямках, — не выдержала Маргарита. — Какой-то «Один дома»…

— С адаптацией под рейтинг восемнадцать плюс, — добавил я. Подумал о своём пакете с «доместосом». Скривился.

Майор прислушалась к вопросу в наушнике, кивнула сама себе.

Я ожидал вопроса, но она молчала. Продолжил сам.

— Правильно я понимаю, что какие-то секретки сработали?

— Угу. — Голос звучал ровно. — Ведро они обошли, а вот нитку… Нитку они заметили, когда она свалилась. Но прикрепили назад не так, как это делал я.

Звягинцева ловила каждое слово, микрожест, считывала мимику. Её напряжение передалось и мне.

— Они ждали в сенях?

— Да, входная дверь там очень сложная была, тоже с секретами. Зачем хозяину это было нужно — не знаю, я не спрашивал, он не говорил. — Николай помолчал, принимая решение выдать не факты, а своё состояние. — Но мне кстати пришлось, иначе бы совсем крышей поехал.

— И ты привёл свою машинку в действие?

— Да. Зашёл от соседей. Замкнул цепи. Выждал некоторое время. Сначала запах — обувь начала подгорать, сетка грелась сильно. А потом крик и звуки падения. — Он помолчал. — А там и трансформатор накрылся, защиту вырубило. Чего-то я накрутил не того в спешке.

В это я мог поверить. Это сходилось с тем, что электротехника и электромеханика ему никогда не давались, и он тщательно решал задачи, перепроверяя каждое действие. Отец даже смеялся, что таких не берут в капитаны. А брат сердился, огрызался.

Маргарита записывала. Пальцы впились в карандаш. Получалось быстро, мелко. Что-то по-своему, не слова, впечатления. Голову не поднимала.

— Отключил я систему. Обошёл дом, дёрнул дверь, пистолет наготове. На полу двое. Мужчина, такой, лет тридцати. И девушка, молоденькая, но какая-то как птица хищная. — Николай смотрел в потолок. — Странно, наверное, так говорить о людях без сознания, но вот образ в память врезался.

Память. Образ.

Как у меня. Фамильное?

Нога нервно подёргивалась. Хорошо, штаны не форменные брюки — было незаметно. Я проживал этот день вместе с ним. Погружался в происходившее.

Зверь не подавал виду. И тем самым выдавал себя. Мохнатое зеркало. Смешной.

— Оба они дышали — видимо, только от проводов на стене пострадали. А упали — замкнули сетку, и защита сработала.

— А их щиты? — Майор. Провокация. На лице нечитаемый узор мимики.

— А про щиты я уже потом узнал. — Николаю не нужно было выдумывать. — Но из моего опыта, если ты даже со щитом решишь оголённый провод или раскалённую железку потрогать — то никто тебе не доктор.

Пока гладко. Слишком.

Когда-то я неплохо подавал в волейболе. Не самый сильный удар, но очень неудобный, такой не стремятся ловить любой ценой, ожидая аута.

Я дал себе секунду.

— И ты решил попробовать снова. — Удар.

Он принял. Кивнул.

— Опустился рядом с мужиком. Положил руки. — Он задержал дыхание. Отпустил. — На корабле — было случайно. Там я не контролировал. Ярость, адреналин, руки на теле, и — осознание. А здесь...

— Здесь — целенаправленно. — Удар через сетку.

— Да. — Он не прятался. — Я хотел. Мне нужны были… возможности. —В его голосе не было вызова. Только усталость. — Потому что следующие придут в большем числе. И следующие за ними. А у меня — только то, что случайно свалилось на корабле. — Он сглотнул.

— Помнишь крысу в сарае? Когда мы под полом гнездо нашли.

Я помнил. Десяток крысят. Ещё розовых, почти без шерсти. Выгребли лопатой в ведро. Крысы обычно убегают, спасаются сами, а эта кинулась на нас.

Получила лопатой, отлетела к стене. Лежала. А когда подошли — бросилась в прыжке. Мне было десять что ли… Коля успел. Сбил. Сандалии на босу ногу. Потом уже я понимал, насколько это опасно. А тогда… Тогда было жалко крысу.

Очень…

Я молчал. Слушал. Не перебивал. Надеялся, что никто не видит, чего мне это стоило.

— Вышло легко. — Он произнёс это с таким выражением, от которого меня передёрнуло. Не от содержания — от интонации. Спокойствие. Отсутствие рефлексии. — Пугающе легко. — Оценка? Желание сказать то, что мы хотим услышать? — Как будто тело уже знало, что делать. Один раз — и запомнило.

Всё же просто честность.

— Он умер?

— Нет. — Николай покачал головой. — Дышал. Глаза открыты. Но... — он пошевелил пальцами, подбирая слова, — пустые. Как у куклы. Не мёртвые — никакие.

Я увидел, как Зверь у кровати напрягся. Поднял голову. Посмотрел на Николая — не с осуждением, с непониманием. Как ребёнок, который видит, что взрослый делает что-то странное, и не может решить — правильно это или нет.

— А девушка? — спросила Маргарита. Тихо, без нажима.

— Так же. — Николай не смотрел на неё. — Повернулся. Положил руки. Она даже не сопротивлялась — была без сознания. И...

Он замолчал. Распасовка.

Я взял трость. Опёрся. Встал с некоторым напряжением. Нервный тик в ноге нужно было успокаивать.

Не нависал над Николаем, не давил, просто на ногах думалось лучше.

Он смотрел спокойно. Понимал?

— Что изменилось?

Он поднял голову.

В его глазах мелькнуло что-то, чего я не видел вчера. Не стыд — удивление. Как у человека, сидящего на диете, и съевшего большой кусок «Наполеона». Который теперь не может объяснить, почему ему одновременно стыдно и хорошо.

Мы молчали.

— Краски, — наконец признался он. — Мир стал... ярче, настоящее. — Нелепое слово, которого нет в русском языке упало на язык. Я покатал его как конфету. Вкусное. Честное. — Как будто кто-то выкрутил контрастность на максимум. Радость — искренняя, до слёз. Страх — продирающий до костей, физический. — Николай сглотнул. — За счёт врагов я смог чувствовать. Так, как тогда… Когда ещё… — он не договорил. Было и не нужно.

Впервые за семь лет. С того момента как узнал о детях. С тех пор, как мир посерел.

— Ты отобрал у них не силу, — сказал я медленно. — Ты отобрал эмоции.

— Да, — не стал спорить брат. Без вызова, без гордости, без сожалений. Медицинский факт. — Я не понимал тогда. Думал — сила, магия, энергия, способности. А оказалось — чувства, эмоции. Их способность ощущать мир. Всё, что делает человека человеком, а не...

— Не роботом, — закончил я.

Тишина.

— Не роботом, — согласился он. Еле слышно.

Зверь спрятал морду в лапы. Опустил уши. Не прижал в агрессии — стыдился.

— Расскажи про аффинажный завод, — попросил я.