Некого жалеть

На пороге обернулся. Тюрин снова стоял у окна. Руки за спиной. Смотрел на плац, на деревья, на осень.

Сергей поднял кружку с остывшим кофе. Посмотрел в неё. Поставил обратно. Не отпил. Поморщился.

Я прикрыл за нами дверь.

Маргарита сникла. Повернулась ко мне. Протянула руку.

— Мир?

— Мир…

В её глазах мелькнула благодарность. Она отпустила руку, повернулась и пошла по коридору. Спину так и не выпрямила.

В столовой было пусто.

Время обеда прошло — давно, судя по тому, как пахло: не едой, а тем, что остаётся после еды. Остывший пар, запах дезинфицирующих средств, которыми протирали столы. На раздаче — дежурные подносы с накрытыми крышками тарелками. Для тех, кто задержался. Для таких, как я.

Суп — перловый, густой, уже не горячий, но ещё тёплый. Хлеб. Котлета, слегка заветрилась, но всё ещё на вид съедобная. Остывшее пюре. Компот в кружке с щербатой ручкой. Сколотый край. Как душа.

Отзвенела микроволновка, разогревая еду. Я упал за стол, приступил к обеду.

Не потому, что прямо-таки хотел — тело требовало. Как после боя, как после допроса — одно и то же: организм берёт своё, не спрашивая у головы разрешения.

Суп был нормальный. Котлета — тоже, на удивление. Пюре как пюре.

«Чого його пробовать…» — тут же подбросило якорь подсознание.

Компот — кислый, абрикосовый, без лишнего сахара. Мелочи, которые держат на плаву.

— Не помешаю?

Марат стоял с подносом. Тоже опоздал — или пришёл специально. С ним не угадаешь. Да я и не пробовал.

— Садись, конечно.

Умостился напротив. Размещался со вкусом, с расстановкой, как будто на неделю, а не на обед. Молча начал есть. Не торопился — и не тянул. Просто ел. Несколько минут тишины, в которой ложка стучала о тарелку и больше ничего.

Я не уходил, хотя компот уже был допит.

Он отодвинул пустую тарелку.

— Хочу тебе кое-что сказать, — начал он. — Не по службе. Просто... мысли.

Я кивнул. Продолжай.

— Я видел тебя. Там, в посёлке. Со стороны. Из окна. — Я подумал было о запрете на обсуждение, но на сегодня системы было слишком много, и… И Карасёв ещё придёт к Марату, потом. А мы — сейчас

Он помолчал. Подбирал слова — это у Марата было привычкой. Не из осторожности — из уважения к тому, что хочет сказать. Он ценил слова больше, чем кто-то другой, каждое было на месте. Каждое было вовремя.

— Когда она... Марина... когда началось, я видел тебя. Видел, как ты падал на колени. Видел Зверя.

Я напрягся. Зверь — рядом — тоже.

— Ты всех приучил: Зверь — инстинкт, животное начало. И, наверное, веришь этому сам. Ты помнишь, как создал связь?

Я помолчал, окунаясь в бой. Ощутил рывок, как тогда. Скосил глаза на лежащего Зверя. Он и ухом не повёл.

— А если я скажу, что я видел иначе?

Мы со Зверем синхронно насторожились.

— Я видел, как ТЫ его направил.

— Я не...

— Дослушай. — Голос тренера. Непреклонный в своей обманчивой мягкости. — Ты не отдавал команду — да. Ты не думал «сделай это» — да. Но я видел... — Он снова подбирал. — Движение. Как будто ты всем собой качнулся в её сторону. Не телом — естеством. И Зверь продолжил. Не сам — повторяя твоё движение, завершая вектор.

Я молчал. Я не видел этого. Не ощущал.

— И когда ты рвал связь. — Марат чуть понизил голос. — Ты был на месте. Но около Марины… Там было... две сущности. Ты… нет… проекция тебя — и Зверь. Он не сопротивлялся. Он... — лоб прорезала черта, — ...скорее скулил. Как будто ты тащил его от того, что он готов защищать до последней капли крови. И он не хотел уходить. Но шёл. Признавал.

— Я же помню, как хватал за холку, как подсёк задние ноги. Я боялся, что не совладаю. — Мне было тяжело говорить о том, что я делал, о том, как поступал.

Зверь лежал у ног. Тихий. Уши прижаты. Но — хвост чуть двигался. Едва заметно.

— Ты можешь сколько угодно считать себя сволочью, Лёш. — Марат допил компот. — Но со стороны виднее. Это не только инстинкты. Это — ты. Просто ты ещё не привык к этому «ты».

Я хотел возразить. Не смог найти слов, которые не были бы враньём.

Зверь положил голову на лапы и закрыл глаза. Впервые за два дня — спокойно.

— Спасибо, — сказал я.

Марат кивнул. Встал. Забрал подносы — свой и мой. Отнёс к стойке для грязной посуды. Кивнул в сторону открытой двери кухни.

— Отдыхай, — сказал он уже от двери. — Тебе нужно.

Я сидел в пустой столовой.

Смотрел на щербатую кружку в руках.

Нужно идти.

Яков не удивился.

Он вообще редко удивлялся — или умел это прятать так глубоко, что не доставалось никому. Я пришёл к нему в мастерскую — без звонка, как всегда.

В конце концов, зачем ещё нужны друзья.

Он был один. Несмотря на ещё не совсем позднее время, никого не было рядом. Тот участок мастерской где раньше пузырился огромный ком керамопласта, сейчас был занавешен, а Яков завершал формовку наруча, сверяясь с чертежами и размерами.

Не отвлекаясь, мотнул головой — ищи место, садись.

Я убрал с одного из стульев стопку бумаг. Из неё выпал лист.

Планируя, приземлился на пол. Чертёж на нём изображал боевую машину на шести колёсах. Не слишком большую, меньше БТР, насколько я мог увидеть, но побольше БРДМ.

Вернул лист обратно. Нужно будет — расскажут.

Яков закончил, отложил броню. Посмотрел на меня.

К утреннему мне добавились бинты, запёкшаяся кровь на рукаве, усталость на лице.

Не спросил.

— Ты как смотришь, чтобы рыбу отложить к пиву? — Противореча своим словам, он крутил в руках свёрток с одуряще пахнущим судаком. — А то, я смотрю, тебе сегодня точно не стоит наливаться.

Я сглотнул слюну. Проводил рыбу взглядом и носом. Зверь смешно морщился, повторяя за мной.

— Не буду спорить. Предвкушение праздника — лучше самого праздника.

— Ну тогда с меня чай. — Он достал чайник из шкафа. Подключил к розетке. Налил воды из стоявшей рядом баклажки. — И козинаки.

Он улыбнулся. В мастерской потеплело.

Запах свежих козинак своеобразно сочетался с химией, разлитой в воздухе, дополняя её и переводя мастерскую в уютную берлогу.

Зверь подтвердил, свернувшись клубком.

Молчали, пока закипал чайник.

— Ты за новостями следишь? — спросил я.

— Краем глаза. — Он разлил чай по стаканам в мельхиоровых подстаканниках. Поставил передо мной. — Ты про Балтимор?

— Да. И Айзенштадт. И остальное. — Я покрутил перевязанной рукой. — Что-то события прям-таки галопом скачут.

Яков сел напротив. Отломил кусочек пахнущих свежим маслом козинак. С хрустом откусил. Жевал медленно, основательно.

Шумно, с присёрбыванием, не стесняясь, отпил чай. Подержал стакан на весу.

Поставил.

— Да, видимо, что-то готовится. Как в цирке под открытым небом— ковёрные внимание публики отвлекают, а карманники в толпе мошну обносят.

— Если бы только это, — вздохнул я. — Нулей показали

— Это да. Открыто. На камеры. Смотрите, бойтесь.

— Как охрана. Напоказ. — Я помолчал. — Ты же понимаешь, что это не просто так. Это демонстрация. Угроза. Предложение, от которого нельзя отказаться.

— И чем платят те, кто себе такое... прикупил? — Ещё один шумный глоток.

Я хмыкнул. Яков умел задавать вопросы, которые после ответа создают новые вопросы. Над такими хорошо думать. Как сейчас.

— Лояльностью, наверное. Суверенитетом. Волей. — Я отпил чай. Горячий, крепкий, правильный. — Забавно. Нули отдали волю буквально. А эти... метафорически.

— Не так уж и метафорически, — негромко заметил Яков. — Если в любой момент может объявиться «репортёр», который может заставить тебя застрелиться на камеру...

— Можно подумать, нули принадлежат купившему. Точно так же придёт такой «Приказ 66», и завещание не успеешь написать. А своего мага для защиты у тебя не будет — рядом с нулями… сам понимаешь.

— С другой стороны, — Яков задумался. — Если у нас в стране такое объявится, значит, где-то кто-то у нас порой…

— Да вот же. Что-то за наших, — я мотнул головой вверх, сделал глоток, — тревожно. Надеюсь, там есть какое-то понимание, как мозгокрутов выявить и не подпустить.

— Не, Лёш, даже думать не хочу. Потому что, если… — он как-то заметно скис.

Мы помолчали, отдавая должное чаю и конфетам. За окном темнело — октябрь заканчивался. Выключал свет без предупреждения.

— А с Китаем, конечно, интересно получилось, — перевел разговор Яков, чтобы сбить тягостную ноту. — Я тогда даже не думал, что столько уцелеет.

— Какое «хорошее» слово — «Получилось». — Я горько усмехнулся. — Если бы мы тогда не сбили их ракеты... — Договаривать было не нужно. Яков знал историю не хуже меня.

— Да, им не позавидуешь, но они всё равно молодцы, — он качнул головой. — Методичные. Восстановят. Не за пять лет, и даже не за десять, но восстановят. — Мне на миг показалось, что он тоже хочет туда, работать в масштабе. — Корейцев тоже из тени выводят. Хотя там тоже своей работы выше крыши.

— Если арабы с персами не устроят второй акт.

— Персы не будут. Им не нужна война. — Только, если кто-то «там» затеет, то хочешь — не хочешь, а захотеть придётся.

Разговор шёл лёгкий, неспешный — как река по камням. Мы оба знали, что это — подготовка. Что рано или поздно камни на перекате закончатся и течение ухнет в омут.

Ухнуло. Как всегда с ним — неожиданно.

— Расскажи, — сказал Яков. — Как там было?

Вроде бы и надо промолчать, а нельзя. Не с ним.

Я рассказал. Бегло — прибытие, расстановку, бой с наёмниками — или обычными бандюками — мне не доложили, кто они.

Чуть упирая на эмоциональное состояние и на пацанов, убийство сдавшихся стрелков. Нырок в эмоциональное состояние кукловода — Яков слушал на одном дыхании. Вскользь прошёл по тому, как забирал силу и жизнь.

Ощутил снова грязь, муть и горечь. Сделал глоток чая, чтобы смыть.

Помогло. Немного.

Чуть больше внимания уделил тому, как Марина боролась с Хирургом. О том, что это брат — умолчал. Вспомнил, как пытался разорвать канал, чтобы не дать ей утонуть в океане чуждой энергии.

Зверь подпрыгнул, посмотрел в глаза с какой-то тоской, что ли… Не увидел там угрозы, улёгся снова. Прядал ухом.

Яков молчал, только встал, чтобы щёлкнуть чайником и согреть ещё воды.

Я заострил на другом.

— Наш заклятый друг — Андрей... — Яков поднял бровь. Всегда завидовал этой способности, хотя мог шевелить ушами. — Он же прямо с утра примчался. Рассказал, какой враг сильный, коварный, хитрый.

— Прямо Горка и Морка — два в одном. — Хмыкнул Яков, вызвав усмешку.

— Именно. Притарабанил флешку, мол, пригодится. Это теперь мы знаем — на ней мусор. А если бы успели прочесть, пока Марат не пришёл... — Я даже не заметил, как в стакане обновился чай.

— Понимаешь, он знал, что Хирург рядом. Знал, что на такую приманку — два инициата, он клюнет. И направил нас — туда, где мы столкнёмся. Мы — под воздействием накачки. Он — противостоя нам, думая, что мы — это они.

Яков подпёр подбородок рукой. Молчал. Думал.

За окном внезапно зашелестел дождь. Мелкие капли оседали на стекле, наперегонки прокладывая путь вниз.

— В общем план внутри плана внутри плана?..

— Как-то так. Мы все планируем, а никуда не летим. Как та белка-летяга.

— А ты смешной, мы расстреляем тебя последним. — Яков искренне улыбался. Я, глядя на него, тоже растянул губы.

— То есть, — резюмируя, вас хотели столкнуть, и добиться либо взаимного уничтожения, либо уничтожения одной из сторон, либо невозможности союза.

Я замер. Последние два слова взорвали картину мира, выворачивая её наизнанку.

Яков внимательно посмотрел на меня, понял, что я за что-то уцепился, одними губами проговорил свою фразу и на последних словах приоткрыл рот в немом вопросе.

Закрыл.

— Лёш. Насколько ты веришь брату? — Я хотел было ответить, но осознал, что он не должен знать о Николае.

— Я был в тактичке. Меня и Таню пригласил Тюрин. — Лучше бы не был, Яша. Лучше бы не был…

Я взялся за голову. Он не давил, не торопил.

Дождь, полоскавший за окном, прятал в себе мои размышления и переживания. Тишина бы меня убила.

Вопрос, которого я ждал. И которого боялся. Не от Якова. От кого угодно.

Не потому, что не знал ответа — потому что знал, что ответ будет неправильным. Любой ответ.

Я пытался отделить слова от эмоций. Факты от крови. Аналитика от коровника, от шампуров и клюшки, от «сухопутному волчонку» и… Окунулся в себя и понял, что только принимал. Всю жизнь. И помощь Насте, когда брат исчез — наверное, попытка оправдаться задним числом, вернуть долги.

Попытался быть честным — перед Яковом, перед собой.

Окунулся в допрос. В эмоции, которые стояли в изоляторе, как дым после пожара. Голос Николая, его усмешка, его «побойся бога». Его глаза — карие, как у мамы. Его слеза. Его страх — настоящий, не сыгранный. Мой Зверь и его реакции. Первая… и последняя.

Ответа не было.

Дверь открылась.

Без стука. Без предупреждения. Резко, со стуком ручки о верстак.

Татьяна.

Она стояла в проёме — мокрые волосы, расстёгнутая куртка, лицо, на котором было написано всё сразу и ничего по отдельности. Я понял: она искала меня. Знала, что я здесь. Или — догадалась. Или — ей сказали. Неважно.

— Я всё знаю. — Вместо «Добрый вечер». С порога. Левой в печень. — Видела… и слышала.

Яков посмотрел на неё. Потом на меня. Не встал — остался. Это было важно: он не уступал ей пространство. Не уходил. Оставался.

Что произошло в тактичке?

Таня вошла. Не села — встала у стены. Руки скрещены на груди. Поза, которую я знал: не защита — атака. Закрытая снаружи, открытая изнутри. Готовая взорваться.

— Ты обещал больше никого не выпивать! Ты же сам тогда мага застрелил!.. Или это только потому, что свидетели были? Да? — Каждое слово било наотмашь, каждая фраза заколачивала гвозди…

Я молчал. Я действительно обещал. Но дело было не в свидетелях.

Наверное.

— Ты же мог его просто…

— Мог. Но тогда бы мы не удержали Марину.

— Ты не знал об этом! Это постправда!

— Да. Но это мой грех. Не твой, не его, не их… — я махнул головой в сторону тактички. — И мне его искупать. — Я смотрел в глаза, полыхавшие едва сдерживаемым огнём. — И если бы не… я не узнал бы, что тем, кто успешно справляется с «добычей», продлевают жизнь новыми инъекциями.

— Это не относится к делу. Кукловоды не перестают быть кукловодами.

— Только становятся опасней и продвинутей. — Яков уже сложил два и два. — Мы, кроме информации от Петра, вообще ничего не знали об этом всём. А сейчас оказывается, что и он ничего не знает.

— Ты мне зубы не заговаривай! — Таня накручивала себя, потеряв уверенность. — Ты думаешь, что если Тюрин тебя не привлёк за то, что ты сделал, то никто не привлечёт?

— Прекрати, пожалуйста. Ты не знаешь, каково это.

— Я и знать не хочу. Я видела, какой ты, тогда, перед смертью. — Последнее слово она практически выплюнула. — Это не ты. И вот снова.

— Да. И если понадобится — опять.

Я не знал, почему это сказал. И зачем.

Таня вздрогнула, как будто её ударили. Она молчала. На лице застыла каменная маска.

Я поднялся, отдал ей стул.

Она молча взяла его. Практически рухнула.

Я отошёл к окну. Обернулся, увидел одобряющий взгляд Якова.

— Как ты можешь об этом так спокойно говорить?

— А как он должен говорить, Тань? С прыжками и ужимками? Со слезами и истерикой?

Она стушевалась.

— Ну не так явно. Он как-то отстранённо, как будто это работа такая.

Я нервно рассмеялся.

— Работа и есть. — Яков не давал спуска. — Ты посмотри, два эпизода, и оба — по делу. Не себе, не про запас какой-то, не ноги лечил. Всё отдал, с процентами.

— А если потом решит для себя? — Таня не хотела уступать.

— А на это у него вон, сторож есть. — Он ткнул пальцем в Зверя, и я удивился тому, насколько моё альтер-эго проявлялось в реальности.

— Да. Допрос. — Она с готовностью переключила тему. Её голос задрожал от эмоций. — Как ты можешь так относиться к близкому человеку?

— А как он должен был относиться? — Яков даже удивился. — За семь лет первый раз увидел.

— Он же ломал его, — Татьяна напирала. — Своего брата.

— Это была беседа, не допрос, — зачем-то ляпнул я. Прозвучало жалко.

— Вы — два чудовища. Один из людей их самость тянет. Второй брата ломает психологически, беззащитного, беспомощного. — Она снова совмещала в одной фразе коня и трепетную лань. — Сам вампир, а считает, что имеет право судить.

— Да какой суд? Угомонись уже. — Я пристукнул тростью о пол. — Нам нужно понимать, с чем и с кем мы столкнулись. Почему Андрей так активизировался, чем это нам грозит?

— Да какая разница. Что один — враг, что второй. Врагов нужно ликвидировать, и вся недолга.

Яков закипал. Не хуже своего чайника.

— Ты вообще представляешь, что ты сейчас несёшь?

Зверь резко вскинул голову в ответ на ту энергию, которую маг вложил в свои слова.

— Ты в своём припадке эмоциональной правоты, со своим желанием, чтобы счастье всем, и никто не ушёл, дойдешь до того, что…

Он не договорил.

— Как вы не понимаете? Нужно не сидеть — в дерьме ковыряться, жемчуг искать, а самим быть чище, светлее. — Татьяна уже почти кричала. Её образ сделался как будто даже не совсем человеческим. — Ты посмотри, в кого Лёша…

«Пока ещё Лёша, не Алексей», — мысленно отметил я.

— …превращается. Он же из друга, брата, близкого человека становится функцией, инструментом. — У неё по щекам текли слёзы. — Он и других втягивает в свою орбиту.

Таня шмыгала носом.

— И другие… другие его защищают…

— А ты хочешь, чтобы как ты?.. — На них обоих было больно смотреть. — Ты хочешь, чтобы каждый человек по каждому поводу бегал за слезинку ребёнка оплакивать?

Она вскинула голову и обвиняющим тоном, глядя Якову в глаза заявила.

— Ты Марину не видел. У неё кожа серая, она сама как перо на ветру, но при этом мне заявляет, что «так было нужно». И я не могу ей ничего возразить!

— А нам, стало быть можешь? — Он сцепил пальцы между собой. — Мы, значит, должны вот этот вот поток эмоций переварить и сказать «спасибо»?

Татьяна как-то споткнулась на несказанном слове.

— А… а как же братство? Мы же вместе людей… страну защищаем. Друг друга.

Яков поставил стакан. Я даже не видел, как он его поднял. Подстаканник ударил по столу.

Негромко. Но так, что все замолчали.

— Не путай тёплое с мягким

Таня осеклась. Повернулась к нему — резко, с той мгновенной готовностью, с которой разворачиваются на угрозу.

— Что?

— Мы не братство, Тань. — Яков говорил спокойно, не повышая голоса. — Мы — инструмент. Решаем задачи, поставленные руководством. Не спасаем Готэм, не носим плащи. Если завтра прикажут спасти чертей от святой воды, чтобы потребовать от сатаны услугу — пойдём. И закроем собой. Потому что такая работа.

— Это...

— Это значит именно то, что ты поняла ещё в палате. — Мне пришлось повысить голос и перевести внимание. — Я должен — и я делаю. Мне очень жаль, что с Мариной вышло именно так, я предпочёл бы менее травматичную инициацию, но, что выросло — то выросло…

— Ты…

— Я. Будет нужно — буду допрашивать брата, как бы ни хотелось выть на Луну потом. Примут решение — лично сниму браслеты, приведу к присяге. Единственно, наверное, не смогу его сам…

На мгновение в мастерской повисла тишина. Каждый договорил непроизнесённое слово.

Уши Зверя прижались к голове. Он лежал очень напряжённый и ждал, на что реагировать.

Татьяна вскинула руку.

—О, я знаю, что ты хочешь сказать. — Она снова переключила тему, уйдя от общего в частное. — Ты уже его выгораживаешь. Оправдываешь. «Он мой брат, я должен разобраться, нельзя судить без фактов.»

— Разве это плохо? — Яков принял удар на себя.

— Я это уже слышала. От себя. Когда я...

Она остановилась. Как будто налетела на стену.

— Когда я сдала Сашу.

Сашу, не Александра…

Тишина.

— Я сдала его, — повторила Таня. Голос ровный — той ровностью, которая стоит дороже крика. — Потому что он предал. Не меня. Всех. Нас. Тех, кого мы вместе... — Она сглотнула. — Защищали.

Яков молча пил чай. Смотрел в кружку.

— И я знаю, каково это. Каждое утро. Просыпаться — и помнить. Не то, что он сделал. То, что сделала я.

Она посмотрела на меня.

— Поэтому говорю: не тяни. Не оправдывай. Не ищи «но» и «если». Сделай — и живи с этим.

Я молчал.

Не потому что нечего ответить — потому что каждый ответ был бы неправильным. Она говорила из боли — настоящей, прожитой, невыдуманной. Из места, где побывала и откуда не вернулась. Из-за Саши, которого больше нет рядом. Из-за пустоты, которая зияет в её душе на его месте.

— Подожди. — Яков скрипнул зубами. — Ты говоришь: «сдай брата». Как ты сдала Сашу. Не «разберись» —«сдай».

Она побледнела.

— Это другое...

— Нет. Это — то же самое. Только сложнее. — Яков посмотрел на неё — прямо, без увёрток. — Признать неправоту близкого — это зрелый шаг. Тяжёлый, но зрелый. Ты его сделала. Честь тебе.

На его лице ходили желваки. Он собирался с мыслями, облекал их в форму.

— Но размыть кровь — кровные узы, Тань, — гораздо труднее. Родственников не выбирают. Друзей — да. Мужей — да. Братьев — нет.

— И что? Это оправдание?!

— Это — факт. И он должен его прожить. По-своему. Не по-твоему.

— Он уже всё решил! Будет выгораживать, искать оправдания, разбираться... Ты же слышал! Он уже как данность заявил, что готов с ним…

— Разбираться — это не выгораживать, — Яков чуть повысил голос. — Потеряв брата один раз, он имеет право попытаться понять, прежде чем судить. И как бы это не оказалось тяжелее, чем просто сказать «умерла, так умерла».

Татьяна смотрела на него — с тем выражением, которое бывает, когда человека бьют его же словами, и он не может парировать, потому что слова — правда.

— Ты не знаешь...

— Я знаю достаточно.

— Ты не знаешь, каково это — предать того, кого любишь!

Яков молчал. Секунду. Две.

— Знаю, — его негромкий голос, казалось, резонировал в комнате. И в этом слове было что-то из той или даже позатой жизни, о которой он никогда не рассказывал. — Поверь — знаю.

Тишина. Тяжёлая. Как свинец.

Таня дышала — часто, неровно. Искала слова — и не находила. Не потому что кончились — потому что каждое следующее было хуже предыдущего, и она это чувствовала.

— Ты пришла. Наговорила кучу ненужных слов. Не просто попросила высказаться и помочь тебе разобраться, а обвинила, ударила по самому больному близких тебе людей. — Я попытался открыть рот, но Яков сердитым взглядом перебил меня. — А сейчас сидишь, и ищешь оправдания, ищешь, как сделать вид, что ничего не было, потому что понимаешь неправоту.

— Яш, не надо. Не добивай…

— Помолчи, Алексей. — Он выставил ладонь передо мной и Татьяной. Повернулся к ней.

— Я тебя прощаю, но пока не извинишься перед Алексеем, — звучало как заклинание из арабской сказки, — сюда, пожалуйста, не возвращайся. — Печать наложена.

Он не повышал голос. Не вставал. Просто произнёс — и вернулся к стакану с недопитым чаем.

Запах козинак теперь казался невыносимо отвратительным.

Таня стояла у стены. Секунду. Другую.

Потом — развернулась. Шагнула к двери. На пороге — остановилась. Обернулась.

Слёзы. Не те, что текут — те, что стоят. В глазах, на краю, удерживаемые чем-то, что сильнее гравитации. Непонятость. Одиночество. Злость на мир, который заставляет выбирать — каждый раз, снова и снова. Желание защитить весь мир от него самого. И непонимание, что мир должен сам научиться защищаться.