Некого жалеть

Некого жалеть

Пролог

Чего ты стоишь?

Не «сколько» — это вопрос для рынка, для тех, кто привык мерить людей в валютах и должностях. Если ты его примеришь на себя — ты уже нисколько не стоишь. «Чего» — другое. Чего стоит твоё слово. Чего стоит твоё молчание. Чего стоит решение, принятое в три часа ночи, когда никто не видит и не спросит — но ты будешь знать. Всегда.

Мир после Завесы научился считать иначе. Старые калькуляторы сломались — те, что складывали самолёты, танки, авианосцы. Новые ещё не изобрели. И в промежутке между «было» и «стало» те, кто привык считать, стали импровизировать.

Импровизация получалась скверной.

Америка на публику считала по-старому — в одиночках. Маг-супергерой, команда поддержки, флаги, улыбки, пресс-конференции. Детройт не научил. Новый Орлеан тоже. После Чикаго перестали считать вслух, но считать не перестали. По восточному побережью катилась волна стычек, в которых маги-ренегаты, выгрызали место в бандах, занимая место под солнцем. Как это было в восьмидесятые — только вместо автоматов магия, а на подавление входила не национальная гвардия, а другие маги.

Трагедии и побоища превращались в шоу. Рейтинги зашкаливали. Федеральное правительство молчало. Не из незнания — из неумения. Как признать, что твоя доктрина превосходства одного не работает, если вся культура построена на ней?

Вместо признания — экспорт. Кто не может решить проблему дома — продаёт её за рубеж.

Нули. «Пустые». Биохимические марионетки с обнулённой волей, спрессованные в пехотные отделения, управляемые кукловодами, которых сами американцы предпочитали называть «драйверами» — звучало технологичнее, чище. Just a business. Хорошо упакованный ужас. Их сдавали в аренду — не странам, скорее, людям. Политикам, которые понимали намёк. Генералам, которые знали цену лояльности. Бизнесменам, чьи имена не звучали в новостях, но чьи решения определяли, какие новости будут завтра.

Однажды двенадцать самых старших членов рода Эстерхази — «старые деньги», наследственная аристократия, семьсот лет европейской истории — поднялись на смотровую площадку фамильного замка в Айзенштадте. Полдень, ясная погода, прямой эфир на всех стриминговых площадках. Камеру держал молодой человек, представившийся документалистом, — спокойный, улыбчивый, с профессиональным стабилизатором.

Двенадцать выстрелов.

Одновременных. Из личного оружия, которое, как позже установила экспертиза, принадлежало каждому из них, хранилось в их домах, было зарегистрировано на их имена. Документалист продолжал снимать — ровно, без дрожи — ещё сорок секунд, пока не прибежала охрана. Потом выключил камеру, сел на парапет и стал ждать.

Когда его задержали, он улыбнулся и спросил: «А что я сделал?»

Формально — ничего. Снимал. Стримил. Не прикасался, не угрожал, не принуждал. Двенадцать человек по собственной воле подняли оружие и по собственной воле нажали на спуск. По собственной. Воле.

Кто-то рассмеялся бы. Кто-то заплакал.

Мир — проглотил. Потому что понимал: если специалисты по управлению сознанием дошли до такого уровня — значит, те, кто их создал, дошли до уровня, о котором лучше не думать вслух.

После Айзенштадта встречи мировых лидеров стали выглядеть иначе. Не все — но многие. За левым плечом президента, за правым — министра, на заднем плане пресс-конференции, в дверях кабинетов: люди. Обычные на первый взгляд. Спокойные, подтянутые, в неприметных костюмах. Рядом с каждым — пять-семь иных. С движениями, которые не складывались в цельную картину. Голова не поворачивалась вслед за шагом. Руки не качались в такт ходьбе. Как будто плёнку склеили из разных дублей.

Нули. На виду. Напоказ. Как щит — и как визитная карточка: мы знаем, чего стоит безопасность. А вы?

Сомневающимся показали. Пара магов-маргиналов на пресс-конференции генерального прокурора, объявлявшего о введении чрезвычайного положения в пригородах Балтимора, попыталась напасть на спикера.

Незримая команда фас, лица людей, потерявших свою «самость» и разорванные в кровавый фарш тела. Sapienti sat.

Чего стоила аренда — никто из защищённых не сказал. Попытки журналистских расследований заканчивались банальными, но от этого не менее страшными смертями. Утонул в бассейне. Разбился на ровной чистой трассе, влетев под тяжелый трак. Застрелился в прямом эфире.

Иран ответил по-своему. Тихо, масштабно, с тем терпением, которое тысячелетние цивилизации путают с медлительностью, а молодые — принимают за слабость. Аятолла давно молчал — после демонстрации огня и круга из тринадцати в белых балахонах прошёл год, и за это время Тегеран не произнёс ни одного громкого слова. Зато сделал негромкое дело.

Персия возвращалась.

Не армиями — смыслами. Зороастрийское возрождение оказалось чем-то большим, чем религиозный ренессанс. Для суннитского мира, уставшего от жёсткости господствующей идеологии правящего дома и саудовской бескомпромиссности, огнепоклонники предложили альтернативу — не веру, а порядок. Древний, проверенный, с местом для каждого. Города Ирака и Сирии, ещё недавно делённые между группировками, обнаруживали поутру на центральной площади двенадцать и одного в белых одеждах, подпоясанных верёвкой.

Они стояли, молчали, смотрели на восход. И люди смотрели вместе с ними. Становились рядом. Никто никого не заставлял. Не ломал. Древнее оказывалось более современным. Более живым.

Объединённая Корея не стремилась во внешнюю политику — ей хватало проблем внутренней. Север и Юг сшивались медленно, болезненно, как сращивают кость, которую ломали дважды, с осколками. Но хирург был упорным. Торговля с Россией через Транссиб набирала обороты. Сотни тысяч корейских специалистов работали в Китае — восстанавливали то, что смыла вода из «Трёх ущелий». Дамбы, дороги, города. Методично, по-корейски, без жалоб и без благодарности.

Торговля между Китаем и США скатилась в ноль. Не формально — фактически. Европа заняла нишу — неуклюже, но заняла. Или ей было сделано предложение, от которого сложно отказаться. Пример Эстерхази показал, что если у тебя нет своей воли, то тебе будет навязана чужая. Вот и пошли контейнеровозы и танкеры в обе стороны, а европейские порты стали глобальными перевалочными центрами.

Япония, зажатая между отступающей из Тихого океана Америкой и пробуждающимися соседями, впервые за семьдесят лет повернулась на запад — не к Вашингтону, а к Москве. Антиамериканские настроения, тлеющие десятилетиями, вспыхнули на фоне корейских событий: потеря двух АУГ на время отодвинула ствол пистолета от императорской семьи.

Россия — впервые за столько лет — не стала делать вид, что не замечает. Преференции на энергорынке. Возможность участвовать в китайском восстановлении. Стабильность поставок, ставшая валютой надёжнее доллара, пока арабы косились на набирающую силу Персию и считали, сколько ещё осталось до того, как огнепоклонники постучат в ворота Мекки.

Мир перестраивался. Не по плану — по инерции. Как река, которую перегородили завалом: вода не останавливается, вода находит путь. Через щели, через новые русла, через то, что раньше было сухим берегом.

И на этом фоне — маги.

Не герои и не злодеи. Люди, которых мир не ждал и с которыми не знал, что делать. Регистрация. Идентификация. Нашивки — жёлтые, оранжевые, в зависимости от страны. В Германии — браслет. Во Франции — бейдж на виду и карта с чипом. В Штатах — ничего официального, но списки у каждого шерифа, от руки, с пометками карандашом на полях.

Списки.

Человечество всегда начинало со списков. И всегда удивлялось тому, чем списки заканчивались.

Демонстрации шли по обе стороны. В Берлине — маги выходили с плакатами «Мы не оружие». В Париже — обычные люди с плакатами «Нашим детям — безопасность». В Токио — молчаливые цепочки, без плакатов, только свечи. В Москве — ничего. Потому что в Москве маги были в системе, а с несистемными справились. Хорошо справились. За семнадцать минут.

Законы принимались быстрее, чем их успевали осмыслить. Отягчающее обстоятельство — применение магии при совершении преступления. Звучало логично. Как звучало логично запретить ношение оружия, как звучало логично требовать регистрации опасных пород собак. Только маг — не пистолет и не кане-корсо. Маг — это человек, который однажды утром обнаружил: он умеет делать то, что не умеет никто. И хорошо, не в кризисной ситуации. И что за это «умение» его теперь записывают в реестр, вешают нашивку и просят «поступить на службу» — голосом, в котором «просят» звучит лязгом стали, и альтернативы — нет.

Поступить на службу. Или.

Мир после Завесы полюбил это «или». Не говорил вслух — но звучало везде. В каждом законе, в каждом регламенте, в каждом «мы просто хотим знать, кто вы» — стояло это тихое, вежливое, улыбающееся «или».

И за каждым «или» — человек. Который решает. Который считает. Который спрашивает себя в три часа ночи: а чего я стою? Не сколько — чего?

Ответы были разными. Как всегда.

Одни молчали — и регистрировались. Надевали браслеты, носили карты, поступали на службу. Делали то, что просили, и не спрашивали, зачем. Не из трусости — из усталости. Из понимания, что против системы не попрёшь, а внутри системы — хотя бы тепло. Иногда.

Другие бежали. В леса, в горы, в гетто и фавелы. В те места, где реестры не дотягиваются. Создавали общины, секты, банды — в зависимости от того, кто оказывался лидером. Некоторые из этих общин были тихими и мирными. Некоторые — нет.

Третьи — служили. Не потому что заставили. Потому что нашли в этом смысл. Или потому что за ними стоял кто-то, кто говорил: «Береги их». И они берегли. По-своему. Как умели.

Чего стоит человек, который решил беречь?

Спросите тех, кого он бережёт. Они скажут — много. Спросите тех, от кого он бережёт. Они скажут — слишком много. Спросите его самого.

Он промолчит.

Потому что знает: ответ на этот вопрос нельзя произнести вслух. Его можно только прожить. День за днём, решение за решением, утро за утром — когда надеваешь ботинки, берёшь трость и идёшь. Хромая. Не оглядываясь.

Зная, что за каждым шагом — чья-то жизнь, которую ты взялся нести. Не потому что попросили. Потому что больше некому.

И потому что жалеть — некого.

Глава 1

С Яковом разошлись у выхода. Постояли. Помолчали. Ему в мастерскую, где ждёт керамопласт, камни и пахнет уютной химией, мне — в тактичку, где ждут Степаныч, Карасёв, Маргарита. Ему окунаться в любимую работу, творить невозможное, мне — готовиться к разговору с тем, кого подсеяла судьба. И Андрей.

Если повезёт — вечером можно будет снять накопившееся напряжение, которое уже давно, если честно, требует какого-то выхода.

Если нет… Думать не хотелось.

Хорошая штука — китель. Если настоящий, из правильной ткани. Можно спокойно, без спешки выйти в промозглую осень. Пройти от одного крыла к другому. Хромать, переставляя трость. Не думать ни о чём и дышать этим терпким ароматом сырой земли и прелых листьев.

Наверное, правильно, что переход вот такой. Чтобы пока идёшь к начальству или от начальства, успел подумать, остыть мыслями и эмоциями. Прожить. Прожевать. Продышать. Легкий стук набалдашника по асфальту дорожки не мешал. Чем-то даже был роднее жужжания сервоприводов экзоскелета.

Внутрь входил как на Голгофу. Хотя, казалось бы, чего бояться? Пленный в изоляторе, наверняка обездвижен, да и куда он попрыгает после выстрела из того обреза? Но что-то давило. Наверное, то, что я так и не посмотрел флешку, и сейчас нужно будет сопоставлять то, что видел с тем, что там есть.

Хотелось в бой.

Правая нога, скользнув на мокром листе, поехала, едва затормозил.

Как будто ответ на желание — сиди, вояка, разгадывай головоломки. Вон, тебе и одежду парадную справили, вместо привычного камуфляжа.

Интересно даже, кто всё-таки?

Могло статься и со Степаныча. У него поступки один другого загадочней.

Тактическая комната встретила ярким светом и тишиной. Не рабочей, в которой каждый занят своим делом, скрипя карандашом, двигая стул, щёлкая клавишами. Той, которая замирает в ожидании. Когда между собой всё решено и обговорено и лишь Ревизор задерживается.

Подполковник Карасёв рисовал в блокноте. Карандаш подолгу замирал над листом, хищно падая на бумагу. Полковник Коливошко сидел за столом и рассматривал ногти. С увлекательностью его занятия могла посоперничать только майор Звягинцева, которая стояла, опёршись на подоконник и гипнотизировала лист клёна.

Ко мне повернулись не сразу. Но все вдруг. Как будто по команде, дав возможность понять, ждём, родной. Ох как ждём…

Засосало под ложечкой.

Ярослав Васильевич окинул меня взглядом, провёл как сканером снизу-вверх. На секунду задержался на ордене. Поднял брови в вопросительной мине.

— Вырядился как на похороны, — буркнул он.

Осёкся.

Не потому, что неуместно. Потому что военная косточка — попадал не целясь. Точно. Слишком. Даже словами.

Тем более — словами.

Степаныч разрядил неловкость.

— Садись.

Сел. Прислонил трость к столу. Посмотрел на каждого по очереди, по старшинству, сверху вниз. Как на экзамене. Сергей не смотрит в глаза. Ярослав — нервно задёргал карандашом между пальцев — блокнот уже не нужен. Маргарита…

Даже при всей своей ровности, сейчас она выглядела идеальной. Хоть скульптуру ваяй, хоть в академию отправляй — сверять выпускников с эталоном. Прошлый раз она такое с Петром проворачивала. Станиславский бы аплодировал — верю!

А я — нет. Что-то они все знали. Что-то такое, чему у меня не было слов. Или понимания. Как будто вымаранный кусок в секретном документе.

Что они нашли на флешке? Что за бомбу нам подбросил Андрей?

Затылок ныл, аналитик во мне пытался просчитать непросчитываемое. Нет. Не выйдет. Будем играть с пустой рукой.

— Итак, — начал было Сергей и получил от меня смешок.

Недоумевая он чуть наклонил голову, демонстрируя любопытство, за которым скрывался казённый интерес.

Я невесело улыбнулся и выдал всплывшее в голове:

— Вначале было Слово. И слово было — «Итак…»

Всех отпустило. Как будто ждали нелепицы, чтобы сбросить важный вид, будто нужно было понять — я это, или не я.

Самому бы знать.

— Итак, — повторил Сергей. Я промолчал, не дёрнул ни мышцей. — На флешке оказался мусор. Два тактических отчёта о поведении субъекта. Список из семи фамилий, которые пересекались с известными нам «опустошёнными». Не вся информация подтверждена, но помимо наших удалось опросить ещё двоих «на удалёнке». Они все служили у Андрея.

— То есть, похищенных инициатов не идентифицировали?

Полковник досадливо поморщился. Не от вопроса — от того, что перебил.

— По инициатам есть информация, но нет возможности проверить. По образу действия — грабежи, шантаж, налёты на инкассаторов. Выгоревшая электроника, люди, поражённые разрядами. Есть погибшие среди гражданских — сожжённый водитель сердца, инкассатор с металлическими зубами, у которого вторичный разряд сжёг сосуды мозга.

— В общем, достаточно серьёзный послужной список, чтобы в лучшие времена получить пулю в затылок, — мрачно заметил Карасёв.

Я смутился.

— И для чего тогда нужен был разговор с ним? Не сходится. Мы и без этого видели Хирурга в деле. Его требования, его демонстрация силы. — Я проговаривал мысли вслух. — Что я должен был ему сказать, что помогло бы остановиться?

Неожиданно меня пробило!

— Или вопрос в том, что я не должен был его остановить? — Лихорадочно соображал. — Я должен был начитаться, проникнуться, начать обвинять или требовать сдаться, получить сверхэскалацию и масштабную бойню?

— Интересная мысль, — медленно проговорила Маргарита.

Прошла несколько шагов, села за стол.

— Из этой парадигмы следует, что конкуренты пытались добиться не пленения, а однозначного столкновения и в идеале, устранения двух главных угроз.

— Алексея и… Хирурга.

Карасёв осёкся после «и». Как будто хотел сказать нечто, что было рано декларировать.

— Но вмешался фактор Х. И герой нашего времени — в изоляторе. — Он, кстати, пришёл в себя?

— Да. Очень тяжёлый. Но кризис миновал. — Маргарита перехватила внимание на себя. — Сильное истощение, сломанные рёбра, гематома, размером во всю грудь, ушибы лёгких. — Она вздохнула. — Магией лечить побоялись — вдруг очнётся — а в изоляторе или в браслетах…

Я понимал. И не осуждал ни Лену, ни Настю.

— Так он в сознании? Можем начать допрос?

— Можем, ждали тебя… — Что-то в тоне Сергея было неправильным. Как сальное пятно на очках. — Недолго. Пойдёте с Марго. Два майора… Как два капитана, только майоры.

Он усмехнулся, но как-то грустно.

— А ты?

— А он понаблюдает. — Звягинцева снова отвлекла.

Во рту резануло металлическим привкусом. Что за игры?..

— У нас там не пресс-конференция будет. — Майор явно старалась. Они все — старались. Подсознание било в набат. Зверь непонимающе крутился у ног. — Лишние люди там ни к чему. У меня будет наушник, для двусторонней связи, если что, нам транслируют.

— А я?

— А ты чистый. Посмотрим, что имел в виду Андрей, — Разбавил напряжение Карасёв. — Ну и доверия к тебе будет больше. Будет видеть, что ты без подсказки говоришь. Искренность, открытость.

— Подсадной, значит. — Обидное слово выморозило комнату. Зверь непонимающе заглянул в глаза.

— Подсадной, — не стала спорить Маргарита. Получила тоже взгляд Зверя.

— Но ты учитывай, — прокашлялся поёжившийся Сергей. — У тебя карт-бланш. Рамки будет задавать Маргарита, а ты можешь строить беседу как сочтёшь нужным. И сколько нужно.

— Что-то выглядит как «Мы тебе лекарство купим, но это как будто на новый год». Без обид.

— Без обид, Лёш. Но я серьёзно. Единственно, попрошу — не эмоционируй. Проверяй. Не делай резких движений. Мы не знаем, что происходит. Но у Тюрина есть ощущение: там — ключ. — Сергей сделал паузу. — Не потеряй его.

— …И себя. — Почти неслышно добавил Карасёв.

Я не повернулся.

— А теперь, внимание — вопрос. Что вы мне не сказали?

Тишина. На этот раз даже не такая, как при встрече. Плотная, густая. Хоть на полотно в немые сцены.

— Узнаешь на месте. Так надо.

— Что надо, Серёж? Зачем эти игры?!

— Мы будем рядом. Смотрим, слушаем, поможем.

— Что там? Кто?

— Узнаешь, когда войдёшь. Это приказ, майор. — Сергей уже не скрывал напряжение. Нервно встал, прошёлся за моей спиной. — Поверь мне.

Карасёв уронил карандаш. Он не ждал такой формулировки.

Не поднял.

Я поднялся. Ноги ныли от напряжения. Всё это время я сидел, не расслабляясь.

Взял трость.

— Пойдём.

Внутри гудело. То, что люди зовут интуицией, кричало: «Не ходи!» Но я аналитик, я должен считать, а не угадывать.

Маргарита встала, взяла папку — тонкую. Для видимости. Зажала в той же руке два карандаша. Прижала к груди и пошла к двери. Не оборачиваясь.

Я за ней. На пороге обернулся. Ярослав смотрел в спину. На его лице было что-то, чего не ожидаешь увидеть от такого профессионала как он. Не жалость, нет, — предчувствие. Как будто он знает, что сейчас мой мир даст ещё одну трещину.

Зачем? И чего это им стоит?

Моё восприятие этого человека было доломано одним словом.

— Удачи.

Я промолчал.

Коридор у изолятора.

Антисептик, пластик панелей, холодный, так отличающийся даже от осенней хмари свет.

С того раза я так больше и не бывал здесь. Нужды не было, а идти здесь насквозь, через тяжёлые двери, мимо стационарного поста военной полиции не хотелось. Не табу, но что-то порождало в душе иррациональное отношение.

И вот иду. Сам. По доброй воле.

Доброй?

Мою усмешку услышала Маргарита, которая шла на полкорпуса сзади, подстраиваясь под мою походку.

— Ты чего?

Я решил зайти сбоку.

— Да не пойму, на кой ляд был нужен цирк с флешкой? — Это тоже был волнующий вопрос, поэтому прозвучало естественно, с досадой. — Неужели не проще было оставить нам недосказанность, набросать кроки, так сказать?

— А ты не смотри пост-знанием. Это ты сейчас вот смотришь, когда он в изоляторе живой. А что, если задумка не поймать… Хирурга. — Она запнулась. — А устранить тебя?

— Как?

— Что, если они знали о будущей инициации детей? И о том, что он рядом? Ты читаешь флешку, настраиваешься эмоционально, Марат находит детей, вы несётесь в поля гораздо большим составом. И…

— И кто-нибудь из эмоционально нестабильных провоцирует конфликт, в котором либо он прореживает наших магов, либо выводит меня из строя. — Я повернулся к Звягинцевой. Она улыбалась.

— Именно.

— И на кой ляд я ему сдался? Я же не ultima ratio.

Что-то всё же не давало покоя.

— А вот это не факт, с его точки зрения. Вспомни Краснодар. Ты без страха и сомнения вломился в ритуал. Прошёл сквозь барьер. Срезал косой двоих. Плюс в той или иной форме информация о тебе уходила в отчётах, к которым, как мы выяснили, у них доступ есть.

— То есть, они считают меня неуязвимым к магии. А с учетом того, что они знают, что керамопласт магию не держит, вполне логично предположить, что я распространяю некое поле, которое её нейтрализует вокруг меня.

— Да. Мы предполагаем, что именно поэтому они отступили в Краснодаре, пусть и забрав магов.

Я помолчал. Уложил мысль на полку.

— Соответственно, конфликт мог спровоцировать нашего пациента сконцентрировать силы на мне и сделать за них грязную работу? — Картинка рисовалась так себе.

— Одна из версий.

— И зачем тогда было это «Поговори…»?

— А руки умывал.

Выглядело логично. И именно поэтому во весь рост стоял вопрос: «Где кидают?!» Мы придумали потрясающую в своей цельности картину, которая была обязана разломиться при первом же соприкосновении с реальностью.

Плюс я не верил Маргарите. Ничего личного, но я помнил, как она «работала» Петра. И сейчас было ощущение, что и меня ведут. Только поводок длинее.

Надо успокоиться. Иначе совсем в паранойю упаду.

Подошли к посту охраны. Хмурый прапорщик посмотрел на нас, просканировал предъявленный Маргаритой талончик со штрих-кодом.

«Как на парковке», — хмыкнул я про себя.

Прапорщик набрал что-то на панели. Приложил карту. Загорелся зелёный.

Сухо щёлкнул электромагнитный замок. Я почувствовал мандраж.

— Заходи, — мягко подтолкнула меня майор, направляя в открываемую дверь.

Я успел задать последний вопрос.

— Ты знала его до?

— Нет. — Слишком быстро. Слишком спокойно.

Но поворачиваться и смотреть в глаза было поздно.

Я шагнул вперёд. Изолятор не изменился. Те же стены, стул… Стулья, теперь два. Та же кровать.

Моя тень, выросшая из-за спины, и лёгшая поперёк. Я не помнил её тогда. Но сейчас она была контрастом. Тьмой.

Человек, прикованный к кровати. Я лежал так же. Ремни, дополнительно браслеты-негаторы на кистях, тонкая цепь огибает их, проходя под ложем кровати. Нитка капельницы к ключице. Пакет висит на крючке на стене.

Глаза упорно не хотели возвращаться к лицу. Мозг отбрасывал его, игнорировал как монашку в варьете. Нонсенс. Невозможность.

Сердце стучало как японские барабаны. Все сразу.

«А гимн Советского Союза на этом барабане можешь сыграть?» — пришла в голову идиотская шутка, и наступило принятие.

Зверь рванул к кровати. Счастливый. Лучась неподдельной радостью.

А я переваривал постаревшее гораздо сильнее, чем на семь лет лицо. Знакомый шрам над бровью. Волосы, превратившиеся из воронова крыла — «у цыган украли» — в перец с солью.

Брат.

Хирург.

Тот, кто вынимает душу из магов. Тот, кто истребляет наше альтер-эго. Тот, кто изображает из себя Робин Гуда, но убивает гражданских.