Некого жалеть

Тот, кого я искал, задействуя неформальные связи, после исчезновения в Калининграде. Год, полтора, надеясь хоть на что-нибудь. Потом не смог. Потом ноги. Мне тогда казалось, что ещё чуть-чуть и…

Родители сказали: «Не ищи».

Вопросы, попытки вывести на чистую воду ничего не дали. Не искал.

И вот.

Человек, который учил кататься на велосипеде, который привозил модели кораблей, собирал их, подписывал «От морского волка сухопутному волчонку», который вытащил меня из воды в пятнадцать лет, когда я в марте упал с лодки, перетряхивая сетки на ночной рыбалке, а затем растирал меня самогоном в ближайшем коровнике, отдав скотнику всю бывшую у него зачем-то с собой валюту. А потом уложил меня между двух коров, чтобы они грели меня, пока он с мужиками снова вернётся на реку, так как рыба сама себя не выпутает.

И затем всем с серьёзным видом подтверждал, когда я в шутку хватался перед друзьями, что спал с двумя тёлками.

И сейчас здесь. На этой койке. Сознание разбивалось на осколки, собираясь мозаикой калейдоскопа.

Я не успел ничего спросить. Из ступора меня вывел его хриплый голос, на этот раз изменённый не маской, а отбитыми лёгкими.

— И ты с ними? — Не вопрос — обвинение. Как на Страшном Суде. — Ты — с ними?!

В его вопросе было всё. И ничего.

С кем? С чем?

Я сделал шаг внутрь.

Хорошо, что в руках трость. Маргарита вошла следом. Дверь мягко закрылась. Снова щёлкнул замок, отрезая от внешнего мира.

— Вы знали. — Я повернулся к ней. Она вздрогнула. — Вы. Все. Знали.

Плохо, что в руках трость. Поставил её на пол. Понял, что лицо у Звягинцевой белее белого.

— Знали. Пять минут назад знали. И молчали. Прикрыли первородный стыд приказом.

Маргарита молчала. Профессионал. Она могла испугаться, но она считала быстрее меня. Раз говорю, раз вернул трость на пол, раз не взорвался — всё в порядке. Работаем.

Работаем…

— И что бы это дало? — Я восхищался ею и ненавидел её. Она была лучшей копией меня. Вернее — я был бледной копией. — Ты бы вспыхнул, начал делать глупости…

Продолжать было не нужно.

Я всё понимал. Но не мог принять. Они знали. Знали. Знали! Какое место в моей жизни занимал Коля. И всё равно.

Зверь скулил. Не от боли. От ошибки.

Радость узнавания, обретения. И ярость. Обман. Воплощённые инстинкты не могли вместить многослойность человеческих отношений. Очередной свой в кандалах. Предан. Скован. Хищник. Щенок, которому не суждено повзрослеть.

— Она права. — Спокойный голос с кровати бил под дых правотой. Тихо, устало. Как боксёр в двенадцатом раунде. — Ты всегда был горячим. Нетерпимым. Всегда на все сто… — Что-то из прошлой жизни. Той, до перебитых ног.

— Ты не с ними, Лёшка…

Лёшка. Так звал только родители и он.

Я закрыл глаза. Постоял несколько секунд. Штормило.

Вернулся к реальности. Нехотя, сквозь сжатые зубы, глядя на мятущееся альтер-эго, признал правоту обоих. Странно, как они разом ударили по больному. По одному и тому же.

Так можно сделать только когда понимаешь, уважаешь, любишь.

А я бы наделал. Как бог свят.

Как свои…

Маргарита прервала мои мысли. Села. Кивком позвала меня.

Работаем.

Из папки она достала лист с планом беседы. Конечно, он полетит в мусор, но ритуал следует соблюсти. Нужно показать себя. Поставить рамки. Закрепить якоря. Мы здесь главные. Несмотря на то, что поезд уже упал под откос.

Да и не дадут нам сейчас сорваться, уйти в сторону. Смотрят, слушают, делают пометки. Ждут откровений. От обоих.

Готовы вмешаться.

Майор достала из кармана пиджака пульт — и когда только успела взять — подняла кровать в более удобное для разговора положение. Как меня когда-то Тюрин.

Первая ничего не значащая уступка. Подача.

Следующий был удар от борта.

— Николай Николаевич, — полное имя она использовала намеренно официально, для закрепления дистанции. — Прежде всего я хочу внести ясность. Это — не допрос. Пока. Сейчас это — беседа. Вести будет майор Топорков. И от ваших ответов зависит — останется это беседой или станет допросом.

— А ваша роль? — Николай напрягся. Он не хуже меня понял, что играть будут нас обоих.

— Я буду средством связи. Помогать ставить рамки, если что-то пойдёт не так. — Звягинцева показала наушник. — И при необходимости транслировать вопросы, которые возникнут в процессе.

— Ему не положено? — Сарказм вопроса потерялся, не достигнув цели.

— У меня своих вопросов больше, чем орденов у Леонида Ильича, — достаточно зло пробормотал я, как бы в никуда.

— Ну я теперь никуда не спешу. — Коля попытался изобразить пожимание плечами, но мне стало понятно, что он боится моих вопросов. Боится услышать не казёнщину, а то, что вынет душу.

— Мы спешим, брат. — Я сделал упор на «мы».

Маргарита кивнула.

Следующий вопрос, как бы ни хотелось спросить иное, прозвучал как выстрел.

— Какие у тебя отношения с Андреем?

Я смотрел на его реакции. Только имя, но его было достаточно. Это оказалось ударом ниже пояса. Николай дёрнулся, сильно. Он явно боялся вопроса и боялся ответа на него. Что-то в душе звенело обнажёнными нервами и проецировалось наружу. Но я не знал причин.

— Он отец Насти и Толика…

Узнал…

Мы молчали. В голове мозг стучал о стенки черепа в ритме пульса. Уши горели.

— Не понял?.. — Кому я врал? Всё я понял, но не мог, не хотел вместить в голову.

Для Маргариты это тоже стало шоком. Она сидела, покачиваясь на стуле. Этого она просчитать не могла.

— Как так?!

— Вот так…

Кое-как справившись с собой, я задал глупый вопрос.

— Он знает?

Секундная пауза. Закрытые глаза. Нелёгкое признание.

— Да.

— А… дети? — майор поддержала. Я бы не смог.

— Не знаю. Если только Галя сказала.

— Не сходится. Это повод, чтобы на работе подставить или там развод организовать, в кредите отказать. Но такая война?..

— Я не знал. До настоящего времени. Теперь, думаю, знаю.

Черты лица Маргариты обострились. Она приготовилась слушать, запоминать, анализировать… и ловить на нестыковках.

Это было правильно. Я — предвзят. Слишком. Я могу задать правильный вопрос, но понять правильность ответа — увы. Правильно… правильно… правильно… Почему я вообще должен решать, что правильно?.. Для кого правильно?..

Жаль, что у меня нет наушника. Мне бы не помешал руководящий пинок, чтобы выпрыгнуть из этой ямы саморефлексий.

— Теперь и я знаю, — в голову пришёл ответ, чистый, прозрачный. — Андрей получил информацию обо мне, а зная, что способности открываются внутри семьи тем или иным образом, по линии муж-жена, брат-сестра, решил, что он под ударом. Сам бы он точно не преминул устранить такую… угрозу…

— Слишком сложно. — Маргарита явно ретранслировала чужую мысль «оттуда».

— У меня идея та же, — выдохнул мой брат в поддержку моих слов. Всё, — что у меня было, телефон одного из напавших на меня на корабле в июле.

— Телефон? — майор насторожилась. — Давай по порядку?

— По какому порядку? Мы семь лет не пройдём, он раньше от боли кончится. — Это не было заботой, это было пониманием.

— Семь не надо. Давай с телефона, что предшествовало, что произошло?

— Ничего. Мы стояли в порту, ждали погрузки, на корабле оставался только механик, старпом сошёл на три часа по делам, остальные до вечера в увольнении. Я шёл к себе из кухни, взял пару шампуров с мясом. За приоткрытой дверью услышал шорохи какие-то. Подумал — крысы. Мы перед этим зерно таскали, так сладу с ними не было...

Я усмехнулся, но насторожился. Борьба с крысами на корабле у брата всегда была любимым коньком, и отличить правду от выдумки бывало очень непросто. Николай увидел мою мину, но не подал виду.

— …Взял шампуры наизготовку, врезал ногой по двери и попал в кого-то. Там заорали и на меня выскочило тело с автоматом. Ну я и воткнул шампуры, оба два…

На его лице отражались переживания. Было заметно, что несмотря на то, что на его счету не один убитый, первый стал особенным.

— А когда понял, что сделал, услышал топот, бежали сверху, с мостика. Пришлось взять автомат. — Брат хмыкнул. — Вы когда-нибудь из-под трупа оружие вытаскивали? Когда оно в крови и лямки скользят.

— В общем, я разбил лампочки в коридоре и стал ждать чуть подальше. Там ещё один с автоматом был. — Он понемногу раскачивался, вовлекался в своё повествование.

Я бросил взгляд на Маргариту, когда Коля переводил дыхание, она одними глазами показала: «Ведём дальше!».

— Они без бронежилетов были?

— Без. Как на прогулке. Хотя в порт в брониках сложнее заехать было бы. Там и автоматы такие… — он помялся, подбирая слова. — Пистолет-пулемёт. Такие, знаете, коротенькие, в чемоданчик помещаются.

Коля дёрнул кистью руки, как будто пытался показать размер. Заядлый рыбак, он всё привык демонстрировать так же, как и пойманную рыбу.

— Ну, в общем, в коридоре шансов не попасть с полной обоймы у меня не было.

— А потом? — не дала ему остановиться и подумать Маргарита.

— А потом я услышал ещё шаги, но вторую обойму взять я не догадался. Поэтому отбежал обратно, на щите взял багор, и когда шаги приблизились, вмазал багром из своей каюты. Промахнулся. Но тот, кто был за дверью, испугался и врезал из шокера. — Николай замолчал. А я подумал, что тогда, в мае, тоже думал, что Настя тазер применила.

— Дальше было уже просто. После двух убитых — третий — это уже так, семечки. Но я его не добил сразу. — Брат скривился. Замолчал. Какая-то эмоция проскочила по губам и скулам. — И когда он лежал, булькал кровью, я наклонился над ним, хотел понять, что он там говорит… Очень хотел… Оказалось, что все его эмоции — теперь мои…

— Эмоции? — Звягинцева подалась к нему. — И всё?

— Не всё. Вы ведь к этому ведёте? — Хриплый голос ощущался злым. — Я тогда не справился с этими эмоциями и добил раненого. Но добил ударом тока. — Он смотрел в потолок. — Просто между ладоней проскочил разряд и там, где я его касался, всё обуглилось.

— А дальше? — Мой голос придал ему немного сил.

— Пока старпом не вернулся, начал трупы обшаривать. У мага телефон сгорел, когда я его поджарил. Тот, что в коридоре — пробило пулей. А вот у того, что в каюте шарил, нашёл без блокировки. Там в свежем чате с «Командиром», с аватарой Андрея, было моё фото, с новых документов. И было имя корабля.

— Херня! — Мой голос был резок и даже Маргарита подпрыгнула на стуле, не говоря уже о Звере, который приник головой к полу и поджал уши. — Не сходится, Коля.

Брат устало усмехнулся. Но напряжение уже проглядывало за этой усмешкой.

— А когда сойдётся? — Он по-прежнему считал меня просто «младшим».

— Когда игры кончатся. — Я остановился, давая ему быстро принять решение. Не дождался реакции, кроме молчания, и продолжил, несмотря на то, что он открыл рот. — Ты не системный персонаж. Не спецназ, не диверсант.

Маргарита молчаливо подбадривала меня, сейчас она слушала в оба уха и мимикой транслировала «потустороннее». А я завёлся. И было из-за чего… кого…

— Было бы иначе, ты бы нас там положил без театральщины. Поэтому хоть «школы» у тебя и нет, но ты не «мальчик, который выжил». Твоё поведение — не случайность.

Николай вскинулся, ремни снова заблокировали его движение. Поморщился от боли. Заперхал кровавой слюной.

Я взял салфетки с полочки в тумбе и протёр ему губы. Придержал около рта, и он сплюнул сгустки. Убрал в кювезу. Зверь с интересом смотрел за мной, объединяя взгляды всех в этой комнате.

Сел обратно. Кивнул сам себе, своим мыслям.

— Реакции. Ты не просчитывал их — ты отвечал. Удар в дверь — это не импровизация. Это рефлекс. Подкорка. — Я погружался в этот бой, представлял его себе. — Шампуры — идеально. Я сам своих первых броском шайбы и клюшкой уложил.

Брат молчал. Слушал. Не где-то там, а тут, со мной. По-настоящему.

Важно.

Наверное…

— Битые лампы, создание темноты и контраст на входе. Багор как подручное средство. — Это всё, как ни крути, при первой стычке не провернёшь. — Я постучал по тумбе. — Даже если читать книжки и смотреть фильмы. Это навыки.

Маргарита подытожила за меня.

— Импровизация.

— Верно. Но ты не можешь импровизировать тем, чего не знаешь, что не прожила. — Мы не сокращали с ней дистанцию, сейчас это вырвалось само. Но Звягинцева не заметила.

Она помедлила, обрабатывая поток.

— Портовые драки.

— Ну не так пафосно, но, думаю, как объединяющее слово для всего опыта, можно сказать.

Майор кивнула.

Николай выглядел как нашкодивший первоклассник. Это было настолько не к месту, что я почти улыбнулся.

Только почти.

— А вот дальше… Дальше у нас то, что не лезет в рамки. И мне очень не нравится.

Зверь покрутил головой, заглянул в глаза. Прочёл что-то. Отвернулся.

— Третий. Маг. — Я пристукнул тростью о пол. — Твои слова: «третий — уже семечки».

Вязкая тишина, в которой тонули слова, наполнила изолятор.

— Кому «семечки», Коль?

Он не ответил. Смотрел в стену. Даже не мигал.

Я не повысил голоса. Эта сцена не нуждалась в громкости.

— Для того, кто убивает впервые, труп — это шок, ломка. Даже на войне. Будет трясти, выворачивать. Да что говорить — тупо спусковой крючок нажать в сторону человека — не каждый может…

Маргарита внимательно следила за реакцией Николая. Я это ощущал через Зверя, тоже наблюдая за братом.

— А ты… — Я замолчал, как будто давал ему пространство, на деле лишая его, — ты рационализируешь.

Хлёстко, как удар тыльной частью ладони по лицу. Зубы не летят, но боль, унижение, вызов, наказание, нельзя не ответить.

— Я не!..

— Упаковываешь в слова… Чтобы не чувствовать… Не помнить… Не слышать…

Второй удар, в обратную сторону.

Вжатая в плечи голова. Ожидание боли, ощущение предательства.

Зверь, готовый вцепиться в руку — оскал зубов, блеск в глазах, вздыбленная холка.

Остановка за йоту перед.

— Это нормально, Коль. Так все делают.

Это ещё больней. Это не обида — трещина. Броня посыпалась кусками.

— Я просто… — он сбился. — Я просто делал, что нужно. — Он не сказал «когда». Мы поняли. Он понял, что мы поняли…

Я встал. Посмотрел сверху.

— Уже честнее. Перед собой…

Наклонился к нему. Глаза в глаза. В его — страх. Понимание, что волчонок вырос. Давно.

— А теперь перед нами. — Молчание. Отведённый взгляд. — Когда ты наклонился к третьему. Магу. — Я не спешил. — Ты хотел понять, что он говорит?

Коля молчал. Слышно было булькание воздуха в лёгких.

— Да.

— Или ты уже знал, что добьёшь его? — Прости, брат. Прости.

По руке потекла кровь. Зверь рычанием явно давал понять, что следующий раз он вцепится в горло. Боль пришла позже. С осознанием.

Широко раскрытые глаза Маргариты и брата говорили о том, что это не плод моего воображения. Кажется, это добило Николая сильней, чем всё остальное.

— Я… — он вдохнул. Снова заклокотало в груди. — Я не знаю, Лёш.

Маргарита не дышала. Она замерла соляным столпом, боясь что-то сделать.

Я кивнул. Как будто получил доказательства.

— Это и есть правда.

Николай обессиленно обмяк на кровати. Здесь сегодня мы больше были не нужны.

— Я позову врача. Отдыхай. Я вернусь.

Звягинцева с пульта опустила спинку кровати.

Он медленно закрыл и открыл глаза. Что ему оставалось делать.

Встали. Пошли к двери.

Щёлкнул замок, открывая выход. Пропуская майора вперёд, я остановился и обернулся. Брат лежал, глядя в потолок. В углу глаза в свете ламп блестела слеза.

Я запомнил.

Вышли.

В коридоре некстати оказался Толик, быстрым шагом шедший от входа. Подростковое любопытство манило его заглянуть в дверь, но я мягко, хотя и настойчиво оттёр его. Маргарита прижала дверь.

Снова щелкнул замок.

Племянник обиженно посмотрел на меня.

— Да ну вас… — тон резко контрастировал со словами.

Пошёл дальше, сунув руки в карманы.

Звягинцева сдала пульт. Как будто отстрелянный пистолет.

Вынула наушник, тряхнула головой, сбрасывая напряжение.

Кивнула прапорщику.

Мы вышли на улицу. Успело похолодать. Но это было к лучшему. Может чуть приведёт в себя.

Воздух казался пустым. Я жадно дышал и не мог надышаться. Отчаянно хотелось закурить.

— Знаешь, майор… — Маргарита пристально смотрела в точку за моим ухом. — Ты очень страшный человек.

— С вами по-другому нельзя, — вернул я.

Она вздрогнула. Коротко резко выдохнула.

А что, ей одной только, да?..

— Ну да. Работа такая. — Процитировала она. — Но лучше бы нет.

Глава 2

Возвращаться в тактичку не хотелось. Я уже знал, что будет. Но… «работа такая».

Комната нас встречала тишиной особого рода. Я её звал четвёртой.

Первый — ожидание. Второй — работа. Третий — напряжение. Четвёртый — когда всё решено и осталось только подтвердить. Самая неприятная.

Самая неизбежная.

Сцена была той же. Но добавился Антон Афанасьевич.

Тюрин стоял у окна. Руки за спиной, взгляд в окно — тонкий аромат дежавю был разлит в воздухе.

Сергей Степанович сидел за столом — перед ним стояла большая кружка кофе, нетронутая. Пар не клубился. Карасёв — на том же месте, с тем же карандашом. Только блокнот закрыт.

Экран погашен.

Они ждали не нас. Они ждали результат.

Генерал обернулся. Выцелил моё лицо. Глаза. Звягинцева не была ему интересна. Всматривался.

Я стоял. Ждал результата сканирования. Без вызова. Просто боль и усталость.

Он кивнул.

Посмотрел на мою руку. Я посмотрел тоже.

Рана… Стигма?.. Два аккуратных прокола с тыльной части. Чуть за суставом. Кисть не тронута. Рукав пробит в одном месте. Рукав… пробит!.. Это не просто психика, это реальность…

Кровь напитала край рукава, запеклась на руке. Я и не заметил, мне было достаточно того, что, хотя бы альтер-эго не упало в эту яму, которая называется «так надо». Тёмно-бурое на тёмно-зелёном, но Тюрин заметил. Не мог не заметить.

— Ярослав Васильевич, — голос Тюрина. Ровный, без тепла, без холода, — перевяжите Алексею руку.

Не попросил — приказал. Но в самом факте — что заметил, что приказал, что не спросил «как» — было то, чего он никогда не произнесёт вслух. Как тогда, в кабинете. «Встань.»

Карасёв молча поднялся, достал из шкафа аптечку. Подошёл ко мне. Я протянул руку — автоматически, не думая. Он обрабатывал — быстро, аккуратно, с навыком человека, который делал это в поле, не в кабинете. Бинт лёг плотно. Промолчал. Но пальцы чуть задержались — на секунду дольше, чем нужно.

Заглянул в глаза — похоже, сегодня день такой — чему-то кивнул в своей голове. Дёрнул уголком губы, отгоняя мысль.

Чуть сильней и громче, чем нужно захлопнул аптечку. Чуть неуклюжее, чем можно было бы поверить, задвинул в шкафу. С лёгким дребезжанием закрыл дверцу.

Все делали вид, что ничего необычного.

Симптом.

Маргарита уже сидела. Катала карандаш по столу. На лице дежурное, уставное выражение.

Так надо.

Мы все тут — «так надо».

— Личность подтверждена, — сказала майор. — Контакт установлен. Ключевая... — она на йоту сбилась, вернулась с вдохом, — первичная информация получена.

Тюрин кивнул. Одно движение — и тишина сменилась рабочей.

— Докладывайте.

Не для себя, для неё. Убедиться в том, что она запомнила и поняла всё правильно.

Маргарита коротко изложила суть. Без моих эмоций, без коровника, без слезы в углу глаза. Только факты: причина, исчезновение, инцидент, инициация, телефон, выводы. Поведение объекта, реакции, взаимодействие с… со мной.

Я не комментировал. Слушал минуты своей жизни в чужом пересказе — сжатые, обезвоженные, ничьи. Как медицинская справка. Форма. Номер. Выдана имярек. Дата. Подпись. Кому угодно. Любой диагноз. Печать медицинского учреждения.

Тюрин слушал, не перебивая. Затем внезапно, без перехода:

— Алексей. Твоя оценка.

Экзамен.

Дошло не мгновенно. Отложено. Как будто не вслух сказал, а отправил голубями. Мозг отреагировал пониманием: не «что узнал?», а «как оцениваешь?» Справился ли? Не перешёл ли черту? Можешь ли продолжать? Не потерял себя? Удержишь ли Зверя?

— Контакт есть. Доверие — частичное, обусловлено родством. Готовность к продолжению — высокая, но ограничена физическим состоянием. Информация требует проверки по каждому пункту.

Казённые слова. Протокол. За которым стояло: брат лежит привязанный к кровати, я его только что сломал, и он заплакал, и я это запомнил.

Генерал смотрел на меня. В них не было ничего, но казалось, что ждал чего-то более человечного.

— Хорошо, — сказал он. — Задачи.

Повернулся к Сергею Степановичу.

— Проверка показаний. Супруга — Галина Николаевна Топоркова. Родители Алексея и Николая. — Он произнёс имя брата без запинки, как произносят оперативные данные. — Ответственный — вы. У вас в Ейске контакты, связи. Прошу отработать аккуратно, без лишнего шума. Подберите исполнителя с пониманием.

Сергей кивнул. Я отметил: он не удивился. Значит — считал, понимал, планировал. До того, как я вернулся. Для него неудивительно. Всегда на шаг впереди.

— Маргарита Семёновна. На вас проверка событий трёх-четырёхмесячной давности. Инциденты в портах, морские происшествия, незакрытые дела. Особое внимание — исчезновение капитана, внутренние повреждения судов, изъятые из моргов тела.

— Есть.

— Ярослав Васильевич. Вам самое тяжёлое. Работа с участниками выезда. Никто — никто — не обсуждает личность задержанного за пределами этого кабинета. Проведите беседы индивидуально. Маги, бойцы, привлечённые, гражданские — все. Формулировка: «до особого распоряжения». Подписка не требуется, думаю, понимание есть у всех.

Карасёв кивнул. Посмотрел на меня — коротко, поверх бинта, который только что наложил. В его взгляде было что-то, от чего я отвернулся. Не осуждение. Не восхищение. Что-то третье — как у человека, который смотрит на хирурга после сложной операции и думает: я бы не смог. Не руки, не навык — нутро. Он бы не смог так ломать близкого.

Признание.

Сделалось тошно.

— И ещё. Подготовьте, наверное, приведение к присяге всех вновь прибывших. У нас уже достаточно людей, которых стоит вовлекать в реальную работу.

Ярослав посветлел. Это его работа. Его задача.

— Есть!

— Алексей…

Я выпрямился. Так получилось.

— Восстанавливайся. Меньше внутренних конфликтов, больше сна. — Он помолчал — той паузой, которую я уже научился слышать. — Завтра продолжишь, если объект будет готов. Утренние медицинские процедуры, потом — второй разговор.

Объект. Не «Николай», не «твой брат» — объект. Генерал ставил рамки. Вешал флажки. Осознанно, методично. Напоминал: здесь сначала служба, потом всё остальное. Если останется.

Не поспорить.

— И последнее. — Он обвёл взглядом всех. — В посёлке провели работу. Расставили «флажки», чужих примем. Наверх пока результаты не отправляли. Провели как инцидент, отбились, приняли, потерь нет. Но нужно быть готовыми ко всему.

Ко всему. Даже к кротам.

Слова не прозвучали — все люди взрослые. Но тени предательства снова зашарили по стенам. Полковник чуть сощурился — маска на миг уступила место хищнику. Маргарита не шевельнулась. Карасёв уронил карандаш.

На этот раз — поднял. Наверное, нарочно.

— На этом всё. Не задерживаю.

Я поднялся. Трость. Дверь. Пропустить Маргариту, замешкавшуюся со стулом, упёршимся в ножку стола. Коридор.