"Торгуты"

Снег, круживший в мерцании звезд, вскоре осел невесомым инеем на повозках, шерсти животных и одежде людей. Вдоль дальних рубежей орды, простираясь на многие версты, воины несли молчаливый дозор, оберегая спящих от волчьего рысканья и внезапной беды.

Субэдэй, не сомкнувший глаз прошлой ночью и изможденный дневными хлопотами, к вечеру совсем оцепенел от усталости. Однако было решено, что первую стражу до полуночи возьмут на себя молодые воины. Расставив людей своего отца в длинную цепь, ограждающую орду, Субэдэй направил коня к старшему воину, чтобы доложить обстановку. Он плотнее запахнул овчинную шубу, пряча подбородок от пронизывающего холода, и ощутил леденящий металл русских десятикопеечных монет, заменявших пуговицы. У небольшого костра Темуру, в окружении нескольких старших командиров и Убаши-хана, сидели на шкурах, неспешно попыхивая трубками перед сном. В пляшущих отблесках пламени Субэдэй едва различал их лица, но уловил, как взгляд Убаши, устремленный на него над светящейся чашей трубки, выражал немой вопрос.

- Люди расставлены, – начал молодой воин неуверенно.

- Достаточно, – грубо отрезал Темуру. – Стоило беспокоить нас только для того, чтобы сообщить очевидное?

Субэдэй покраснел и уже повернул своего белого коня. Но Убаши, поглаживая шелковистые усы, любезно произнес:

- Разве это не один из моих жеребцов?

- Ты сам ему его подарил, – прорычал Темуру. – Мой сын Субэдэй, – добавил он, скрывая гордость под маской презрения.

- О, я прекрасно это помню! – добродушно отозвался Убаши, словно желая смягчить резкость Темуру. – Два года назад на летних скачках… или, может быть, три? Да, он был так доволен подарком, что в знак благодарности – как истинный молодой жеребец, заметьте, – укусил меня за палец! – посмеиваясь, вспомнил он.

Громкий смех прокатился по воздуху, и Субэдэй вновь почувствовал, как краска заливает его лицо, радуясь темноте, скрывающей его смущение. Ему с трудом верилось, что всего пару лет назад он мог совершить такую нелепую детскую выходку.

- Субэдэй, послушай, — сказал Убаши, отсмеявшись. — Отправляйся в мой аймак, найди ламу Лоузанга. Выясни у него, будут ли звезды сиять всю ночь, и останутся ли дни ясными и морозными.

- Смотри, не ищи горячего арака, чтобы захмелеть, — проворчал Темуру.

- И кобылку не ищи, чтобы разгорячиться, — подхватил Момотубаш.

Новая волна смеха окатила их.

- И убедись, что там всё в порядке! – крикнул Убаши ему вслед.

Субэдэй развернул коня и поскакал прочь, разрываясь между раздражением от отцовской грубости и благодарностью за доброту хана. Его конь, словно стрела, летел по узким проходам, проложенным между спящими аймаками в соответствии с военным порядком. Темнота ночи и безмолвие, сменившие дневную суету и ослепительный свет, рождали особое, волнующее чувство — принадлежность к тем немногим, кому не суждено предаться сну. С легким волнением Субэдэй преодолел почти восемь верст, отделяющих его от аймака хана. Лишь приблизившись к цели, он перевел коня на шаг, а на лицо напустил маску хладнокровия и бесстрастности.

- Лама Лоузанг? — тихо спросил он у стражника.

- Спит уже. Не велено беспокоить.

- От Убаши-хана, — сдержанно, но твердо произнес Субэдэй, стараясь не повышать голоса, чтобы не потревожить спящий лагерь.

- Ну, это выше моего разумения, — пожал плечами стражник. — Где-то возле храмовых повозок. Вон там, дальше.

- А здесь? — спросил Субэдэй, осматриваясь. — Всё спокойно?

- Всё, — устало махнул рукой стражник.

Пристальный взгляд Субэдэя скользнул по привязанным животным. Коня Кедар-чаб нигде не было.

- А принцесса Кедар-чаб?

- Куда-то отлучилась, — неопределенно ответил стражник.

- Одна?

- Послушай, парень, какое тебе дело? Проваливай отсюда.

Субэдэй наклонился и, почти касаясь уха стражника, резко прошептал:

- От Убаши-хана!

Лицо стражника застыло, превратившись в непроницаемую маску, словно высеченную из камня.

- Одна, — отчеканил он.

Субэдэй двинулся вперед, предоставив коню самому выбирать путь среди нагромождения багажа и скота. Спящие под телегами недовольно ворчали, потревоженные его появлением. Скот лениво пережевывал снег, равнодушно наблюдая за происходящим. В морозном воздухе стоял едкий запах человеческих и животных испражнений. То тут, то там раздавался кашель, животные беспокойно переступали с ноги на ногу.

Субэдэй с горечью размышлял о том, куда могла уйти Кедар-чаб одна в ночной час.

Он миновал огромные, припорошенные снегом храмовые повозки, доверху набитые драгоценной утварью, шелками и принадлежностями для главных храмовых шатров, и наконец добрался до уютного убежища из белых шкур, одиноко стоявшего в ночной мгле. Субэдэй помедлил, затем слегка кашлянул и прошептал:

- Ваше Святейшество!

Он настороженно прислушался. Ему почудился приглушенный женский смех, похожий на смех Кедар-чаб. Сердце бешено заколотилось. Но тут он снова услышал смех, более низкий, более зрелый, чем у Кедар-чаб, и понял, что это Санд-чаб, ее сестра, находится в шатре. Он прошептал громче:

- Ваше Святейшество!

Послышался шелест шелка, и рука, унизанная сверкающими камнями и держащая четки из коралла с бирюзовыми счетами, приоткрыла узкую щель в шкурах. Проницательные, с темными веками, глаза ламы Лоузанга, старшего сына принца Бамбара, устремились на Субэдэя.

- Я занят воззванием к помощи Падма Самбхавы, – произнес он отстраненным, тягучим голосом. – Зачем меня беспокоят?

- Хан Убаши… — запнулся Субэдэй. — Он хочет знать, будут ли звезды сиять всю ночь, останутся ли дни ясными и холодными?

Пальцы, перебирающие четки, словно отсчитывали секунды молчания. Затем Лоузанг заговорил вновь ледяным тоном:

- Ищи шамана Багху, жреца Бон-по. Он знает больше об этих земных делах, чем я.

Субэдэй не отрываясь смотрел на пальцы и сверкающие четки, медленно исчезающие, словно когти, в глубине белых шкур. Он осознал, что каким-то образом нажил себе врага в лице могущественного главного ламы торгутов, и отвернулся.

"Значит, слухи о сестре Кедар-Чаб правдивы, – подумал он. – Неужели это относится и к ней самой?"

Он отчаянно попытался отогнать эту мысль, вызывая в памяти ее взгляд, ее слова. Увы, среди их народа мораль мало что значила для замужних женщин, а для незамужних — это был лишь вопрос цены. И калым, который Убаши запросил за Кедар-чаб, был настолько непомерным, что мало кто мог его заплатить. Лишь немногие из самых богатых князей, возможно, даже не сам Цебек, могли себе позволить такую цену. Конечно, молодому воину, как Субэдэй, владеющему лишь белым конем и не имеющему иных богатств, Кедар-чаб никогда не досталась бы законным путем. Без калыма ее участь могла бы быть подобна судьбе ее сестры, Санд-чаб, с ее надломленным смехом, влачащей дни в каком-нибудь крытом мехами шатре. Эти мысли терзали Субэдэя, несмотря на понимание, что Кедар-чаб окажется лишь там, где пожелает ее сердце, и в этом не будет тени греха.

Измученный ревнивыми домыслами, Субэдэй пробирался сквозь стаю собак, с отвращением обнюхивающих раздавленные в снегу внутренности.

- Ш-ш! Осторожнее! — зашипел кто-то на него.

Из-под телеги выглядывал Багха. Он жестом подозвал Субэдэя, приглашая спешиться. Чувствуя свинцовую усталость и окоченение в ногах, Субэдэй с готовностью спрыгнул на землю, чтобы размяться. Под телегой Багха уже развел небольшой костерок. В тлеющих углях аппетитно шкворчала баранья лопатка.

- Скоро скажу, – нетерпеливо прошептал он, – какая погода нас ждет.

- Хорошо, — равнодушно отозвался Субэдэй. — Лама Лоузанг слишком занят своими делами, чтобы предсказывать погоду.

- Эх, — пробормотал Багха, — да что он вообще может сказать? Только время теряет – да и то, лишь когда дух снизойдет – со всеми этими глупыми шарами и стеклами. Слушай, — говорю я, — незачем на звезды глазеть, в небеса пялиться – смотреть надо туда, где погоду увидеть можно. В кости!

Он ловко подгреб угли, стараясь не задеть жарящуюся лопатку.

- И чем же занималось его святейшество? — спросил шаман, не отрывая взгляда от огня.

- Падмой Самбхавой, — ответил Субэдэй. — В руках у него были четки красношапочников.

- Видишь? — прошипел Багха. — Вот тебе и прекрасный желтошапочный священник. Поскреби любого из них, и увидишь - все они одинаковы. Похоть и кровь, как и у всех нас… похоть и кровь… Вот, возьми Падму – он был богом для тебя, пока эти святоши желтошапочники не захватили власть! Времена красношапочников были больше по душе нам, монголам, это факт… Знаешь, что умел Падма Самбхава?

Субэдэй, утомленный ожиданием, бросил:

- Ну, что там?

Багха вскинул свое исхудавшее лицо к небу, прикрыл глаза и нараспев затянул:

Узреть мир фей,

Путешествовать незримо, как ветер,

Парить в лазурных небесах,

Разить врагов единым знаком,

Превращать бренные останки в злато,

Порабощать демонов и нимф,

Ловить летучих птиц на взлете,

В безмолвии парить, скрестив колени…

Но в этот момент кость, лежавшая среди красных углей, внезапно с треском хрустнула, прервав заунывную литанию Багхи. Он подался ближе к огню, увлекая за собой Субэдэя, и, взволнованно указав на дымную трещину в суставе, обвел ее пальцем:

- Вот, боги вещают! Даже Падма не смог бы тебе этого поведать. Смотри, десять дней, а может, и одиннадцать – дни ясные, холодные! Я тебе вот что скажу, Субэдэй: когда нужна истинная правда, нужно возвращаться к шаманским богам. Слушай, погляди и скажи мне время, а то у меня шея затекла.

Субэдэй взглянул на звезды.

- Меньше двух часов до полуночи, – ответил он, уже садясь на коня, но тут же, поколебавшись, наклонился к шаману. – Багха…

Тот разминал затекшие конечности и раздраженно проворчал:

- Что еще?... Знаешь, я думал, Убаши хоть монету пришлет, или табачку щепотку…

- На, возьми моего, – Субэдэй достал кисет из-за пазухи халата. – Не его вина, Багха. Меня к ламе Лоузангу послали, а он уже к тебе.

- Знаю, знаю, – уныло отозвался Багха, набивая в трубку столько табака, сколько вмещала чаша. – Но разве это справедливо? Когда нужно сделать настоящую работу, все бегут ко мне. А кто как принц живет, в белых мехах щеголяет? И у них хватает наглости, заметь, насмехаться над шаманскими богами, после того как свое получили… Где тут справедливость, вот что я скажу.

- Багха, – внезапно прошептал Субэдэй. – Ты помнишь, о чем мы говорили? Ты делаешь снадобье?

Шаман кивнул.

- От определенной стороны, — сказал он, — ей вреда не будет!

Субэдэй, ожидавший облегчения, ощутил леденящий холодок тревоги. Он наклонился и схватил предсказателя за полу халата.

- Что ты имеешь в виду, Багха? — резко спросил юноша. — Значит, от кого-то другого будет? Говори же, что ты узнал?

Субэдэй требовал ответ, тряся шамана.

- Эй, ты меня душишь! — прохрипел Багха, вырываясь. Он выпрямился, прислонившись спиной к своей маленькой тележке, словно восстанавливая пошатнувшееся достоинство, и продолжил с возмущением. — По-твоему, так следует обращаться с шаманом?

- Прости, Багха, — взмолился Субэдэй, всё еще встревоженный, — но я должен знать!

Шаман закрыл глаза и обратил лицо к бездонной черноте ледяного неба.

- Никакого вреда, — пробормотал он, — кроме как от себя самой.

Субэдэй в ужасе уставился на него.

- Как… от себя самой? — запнулся он. — Как это предотвратить? Нет ли способа избежать этой участи?

Шаман открыл глаза и раздраженно выпалил:

- Откуда мне знать, дружище? Слишком далеко, чтобы видеть… слишком скоро…

Он отвернулся и пнул ногой угли, разбрасывая их по снегу. Они зашипели, и из-под телеги поднялось облако пара. Шаман стоял в этом редеющем тумане, потерянный и подавленный, словно он был обычным смертным, таким же, как и все, не властным над грядущим, не способным повлиять на ход будущего. Словно все они были лишь осенними листьями, гонимыми ветром, что дул не по законам богов или людей, а лишь по собственной прихоти, как ему заблагорассудится…

Молча подтолкнув коня, Субэдэй вернулся к костру воинов, где нашел Темуру и остальных спящими на шкурах прямо на снегу.

"Расскажу им о погоде, когда они проснутся," — подумал он и поехал дальше, минуя вереницу привязанных лошадей, в темную равнину. Холод и одиночество окутали его, и он обрадовался, увидев одного из своих людей. Это был Норбо, один из пастухов Гедесу, теперь ставший воином. С ним можно было подымить за разговором. Субэдэй достал свою трубку, табак и высек искру из огнива, висевшего на поясе. Две лошади прижались друг к другу, и мужчины заговорили тихими голосами.

- Как дела?

- Ничего особенного, — небрежно обронил Норбо, затягиваясь трубкой. — Волки прорвались. Говорят, несколько овец задрали где-то вдоль линии, верстах в семи… ну, может, десяти отсюда. Едва слышно было стрельбу.

- Поймали волков?

- Говорят, нет.

- Возможно, через пару дней устроим охоту.

- Может быть, — согласился Норбо.

После недолгого молчания Субэдэй спросил:

- Тебе это больше по душе?

- Чем овец пасти? — презрительно фыркнул Норбо. — Да еще для твоего толстобрюхого братца?.. Глупцом был бы, если бы это было не так.

- Возможно, и ты обзаведешься собственным стадом, — предположил Субэдэй. — Нам может повезти, в дороге всякое может случиться. Ты же понимаешь?

- Ну, — задумчиво протянул Норбо, — дело вот какое. У меня было стадо, прекрасное стадо овец. А потом что? Однажды моя лошадь захромала, пришлось одолжить одну у Гедесу… Правда, твоего братца тогда не было рядом, но это же всё равно было заимствование…

Он умолк. Оба подняли головы, провожая взглядом метеор, медленно чертивший в небе длинную дугу. Затем Норбо продолжил:

- Так вот, Гедесу на меня в суд подал. А что я мог сделать? Говорят, Гедесу пару рубликов подкинул — и не зря, как по мне, потратился — ему присудили мое стадо… Зачем мне еще овец наживать, спрашивается? Всё равно то же самое будет. Богатые богатеют! — горько заключил он, размахивая руками, чтобы согреться в своей шубе из козьего меха.

- Не знаю, — ответил Субэдэй, — может, там, куда мы направляемся, всё иначе будет. Может, станет как в старые добрые времена.

- Если хочешь мое мнение, — цинично хмыкнул Норбо, — никогда! Как вчерашний день завтрашним станет — разве такое возможно?

Субэдэй собрался в путь.

- Ну, поеду дальше… Больше ничего?

- А, да, — Норбо улыбнулся, будто вспомнив маленькую радость в этой унылой ночи. — Принцесса проезжала вдоль линии.

Субэдэй бросил как можно небрежнее:

- Кедар-чаб? Что ей понадобилось?

- Да так, просила кого-то передать сообщение.

- Кому-то особенному?

- Да нет, вроде бы… Во всяком случае, она в итоге передумала оставлять сообщение.

- Кому сообщение? Она сказала?

- Ну, принцу Цебеку, кажется… Куда-то далеко направо.

- О, — только и сказал Субэдэй. — А потом?

- А потом, — ухмыльнулся Норбо, — она не осталась меня греть. Поехала домой.

Субэдэй двинулся дальше, рассекая нетронутый снег. Как разгадать лабиринт мыслей такой девушки, как Кедар-чаб? Возможно, ее приезд сюда был вызван желанием увидеть его. Но что ей понадобилось от Цебека? Она словно говорила одно, а делала совершенно другое. Возможно, именно это имел в виду Багха, утверждая, что она бессердечна и непостоянна, а значит, способна причинить вред самой себе. "Пусть Цебек или кто другой причинит ей вред!" — пронеслось в голове Субэдэя, и его пальцы яростно сжали кнут. Но какое право, какая надежда может быть у него, если все его богатства - лишь белогривый конь да имя древнего героя из глубины седых веков?

Субэдэй поднял взгляд на черное небо, усыпанное бриллиантами звезд. Неужели даже им, безмолвным свидетелям вечности, неведомо будущее?

Шаман может предсказать погоду по костям, может даже указать, как устранить беду. Но разве не видит он за пеленой реальности нечто большее? Ламы умеют читать судьбы по звездам, возвещая о завершении года Зайца и скором наступлении года Тигра. Ходили слухи, что сам Далай-лама, пребывающий в далеком и священном Тибете, предвидел этот переломный момент и направил гонца к торгутам с советом: если они замыслят мятежный исход из России, то лучше совершить его на стыке этих двух лет, дабы обрести стремительность зайца и мощь тигра.

Парадоксально, что ламы и шаманы, обладая даром предвидения, всё же не способны охватить будущее во всей его полноте. Они не могут проникнуть в мысли Кедар-чаб, отчаянно думал Субэдэй, не могут предсказать судьбу его народа. Неужели эта тайна никому не подвластна?

Небо чернело над головой, звезды мерцали с пугающей отстраненностью, словно им не было дела до этих маленьких существ, до огромной массы несчастных людей, затерянных во сне на заснеженном болоте, где ветер бесчинствовал, не признавая границ.

Эта мысль вызвала в душе Субэдэя бунт. Если бы всё было предрешено, человечество давно бы сгинуло, не имея ни помощи, ни надежды. Но люди продолжают жить, всё еще двигаются вперед.

- Путь человека, — медленно произнес он, — только один.

И вдруг его осенило: а ведь это путь к свободе! Именно по такому пути человек властен идти. Неважно, что будущее сокрыто от глаз — будущее может стать таким, каким его сотворит сам человек. На этом пути препятствия можно обойти или уничтожить. Тогда жизнь обретает смысл. И каждое свое деяние, свершая его, человек может оценивать с точки зрения избранного пути, подчиняя его своей воле, зная свою цель — свободу.

Субэдэй расправил плечи и глубоко вдохнул морозный воздух, устремив взгляд на звезды, которые прежде казались такими зловеще темными. Теперь они сияли ярко, словно маяки в ночи, ведь у него и его народа появилась идея, подобная путеводной звезде. В ее свете можно оценивать всё происходящее, и это наполняло его чувством глубокого удовлетворения.

Наконец, наступила полночь, и появился Темуру, отдохнувший после сна. Он выслушал доклад Субэдэя о волках и предсказании погоды от Багхи-шамана. Затем по-отечески сжал плечо сына и произнес:

- Хорошо. Спи спокойно. Завтра двинемся до рассвета.

Но до рассвета, казалось, еще тянулась долгая ночь, когда вдруг затрубили рога, звучные, как боевые трубы, и забили барабаны, дикие, словно топот копыт по полой скале. Лишь кое-где на огромном, темном болоте мерцали остатки костров. Дозорные вернулись со смены, и гонцы помчались из авангарда между хошунами и аймаками. Глухой ропот поднялся от людей и зверей, пробуждающихся от холодного и беспокойного сна. Вспыхнули факелы, озаряя сонмы просыпающихся лиц.

Разбудили всех, кроме немногих стариков и старух, уснувших вечным сном. Раздался короткий, скорбный плач — ритуал, посвященный богу смерти. Затем, церемонно, с мертвых стали снимать одежду, бережно и деликатно, за исключением тех мест, где она примерзла к телу, и ее приходилось отрывать.

Когда повозки и животные медленно тронулись в темноте, они старались объезжать неподвижные тела на снегу как можно шире. Орда двигалась вперед, неуклонно, и воздух начал слабо окрашиваться в синий цвет. В предрассветном сумраке ночные мертвецы, оставленные позади на вытоптанном болоте, лежали обнаженные и холодные, как камни. Издалека послышался волчий вой – волки казались синими тенями, затерянными между сумраком ночи и бледным светом зари.. И, словно спасаясь от смерти на рассвете, орда двинулась дальше.

Глава 5.

Погода, словно повинуясь заклинаниям шамана, стояла на редкость ясная и морозная – идеальная для путешествия. Вероятно, ни при каких других условиях великое солончаковое болото не покорилось бы им. По укатанному снегу продвигались уверенно. Дневной переход определялся скоростью самых медлительных животных, неповоротливых волов, однако, начиная путь на рассвете и останавливаясь далеко за полночь, они всё же преодолевали до шестидесяти верст в день. Вскоре склоны горы Чапчи остались позади, к северу от замерзшего болота. А к югу, в зимней дымке, всё дальше и тусклее мерцали обдуваемые ветром ледяные поля озера Биш-Уба. К исходу третьего дня даже белесые пустоши болота остались позади.

На заснеженных равнинах тянулись следы их бегства, отмеченные сломанными телегами, костями павших животных и замерзших тел стариков, скошенных безжалостной стужей.

Именно там многие оставили позади страх, последовавший за первоначальным воодушевлением.

Первый день казался триумфом, чудесным избавлением от многолетнего гнета. Но на второй день, отрезвев от эйфории и окоченев от холода, многие с ужасом вспоминали о смерти, настигшей их ночью. А к третьему дню пришло горькое осознание: сделан ужасный, необратимый шаг - убиты десять из семнадцати казачьих заложников. В живых остались лишь Васильев под присмотром Гедесу, поручик Михайлов и двое других в свите Убаши, двое в улусе Бамбара и казачий капитан, француз Дудин, – в улусе Цебека.

На третий день торгуты, ощущая над собой неотвратимость царской мести за пролитую кровь, нависшую над ними, подобно тени чудовищного грифа, парящего над белой степью, с опаской оглядывались назад, высматривая признаки преследования из волжских крепостей.

К исходу третьего дня, когда измученные путники достигли возвышенности, и перед ними раскинулись поросшие лесом холмы, в их ряды закралось обманчивое чувство безопасности. Движение замедлилось, словно иссяк первый, отчаянный порыв к бегству, и теперь, когда первая цель похода была достигнута, можно было перевести дух.

На четвертый день продвижение едва достигло сорока верст по новому труднопроходимому ландшафту, изобилующему природными преградами. Скалы, хребты, деревья и заснеженные овраги сковывали движение. Погонщикам требовалось проявлять чудеса мастерства, чтобы раз за разом предотвращать опрокидывание повозок. Овцы, козы и вьючные животные то и дело теряли равновесие или проваливались в снежные ямы. Особенно много хлопот доставлял крупный рогатый скот, неуклюжий и трудноуправляемый.

На закате четвертого дня почти дюжина голов из бабушкиного стада внезапно сорвалась вниз по нехоженому склону. В стремительно сгущающихся синих сумерках они утонули в снежной пучине, взбивая бледные водовороты над обреченными головами.

Бабушка была сокрушена трагедией. Рядом, словно тень, беспомощно переминаясь с ноги на ногу, стоял Тенек, издавая невнятные звуки сочувствия. Он наблюдал, как над застывшим местом гибели скота поднимаются крошечные фонтанчики снега, вырывающиеся из последних пузырьков угасающего дыхания. Когда суматоха схлынула, словно рябь на воде, поглотившей стадо, бабушка спрыгнула с повозки.

– Елден! Мерген! – позвала она.

К счастью, Елден, брат Норбо, и Мерген, пастух Гедесу, оказались неподалеку и, услышав зов, тут же поспешили на помощь.

Но следом явился и сам Гедесу.

- Что это такое? – рявкнул он. - Мерген должен следить за моим стадом... Что случилось? Ах, скот утонул – гм! Я всегда твердил, что лошади и овцы надежнее, разве не так?

В поисках поддержки своим словам Гедесу обвел взглядом собравшихся, запрокинув голову так, словно пытался высмотреть что-то пустым глазом из-под грязной повязки. Спешившись, он бросил презрительный взгляд на Тенека.

- Да, доверься убогому - и он пустит тебя по миру, – проворчал он, обращаясь к бабушке. – Потакаешь во всем Субэдэю и Тенеку, позволяешь им творить всё, что им вздумается, разбазаривая наше добро, а меня слушать, как всегда, отказываешься!

Тенек, испуганный недобрым взглядом одноглазого, инстинктивно отшатнулся, словно ожидая оплеухи. Возможно, испуг горбуна стал последней каплей, подтолкнувшей Гедесу к действию, а, может, эта мысль давно змеилась в его голове. Как бы то ни было, Гедесу угрожающе двинулся на Тенека, но, едва сделав шаг, оступился, потерял равновесие и, поскользнувшись, кубарем покатился в овраг, судорожно цепляясь за снег. Не выдержав этого зрелища, бабушка и двое мужчин разразились дружным хохотом, а Тенек, убедившись, что поверженный враг вне досягаемости, издал ликующий клич.

К тому времени, когда Гедесу, красный от напряжения и задыхающийся, выбрался из своей снежной западни, Елден и Мерген, вооружившись деревянными лопатами, уже осторожно прокладывали себе путь вниз по занесенному склону. Гедесу застыл на месте, держа в руке обрубок коровьего хвоста, словно нелепый трофей, вырванный из снежной могилы. С трудом восстанавливая дыхание и стараясь вернуть себе хоть толику достоинства, он скорчил кислую мину и произнес:

- Нужно быть осторожнее, разве не так?

Но Тенек, словно зверек, почуяв за маской показной любезности ядовитую горечь и вражду Гедесу, жалобно всхлипнул и бросился прочь в поисках убежища.

Тем временем пастухи принялись отбрасывать рыхлый снег, обнажая плотную, слежавшуюся массу. Гедесу, уже более примирительным тоном, обратился к бабушке: