"Торгуты"

- Где наша позиция будет неприступна! - с пылом подхватил Шеаренг. - Практически настоящая крепость, защищенная Эмбой с фронта и Мугаджарскими горами с тыла!

- Так же неприступна, как ты уверял джунгар в пятьдесят восьмом? – язвительно перебил Момотубаш. - Ты у нас мастер по части драпа! Как надежно оказалась защищена полумиллионная орда джунгар, которых китайский хан вырезал, словно скот на бойне?

- Господа, довольно! - вмешался Убаши-хан.

Темуру прекрасно понимал, что корень раздора уходит гораздо глубже, чем просто взаимная неприязнь между Шеаренгом и Цебеком. Он ощущал, как подспудное напряжение готово вырваться наружу, и был полон решимости предотвратить перерастание этой подковерной грызни в открытый конфликт.

- Торгуты, – начал он, чувствуя, как сгущается воздух в кибитке. – Издревле известно: времена мира и времена войны требуют совершенно разных подходов. В мирное время мудро красться тихо, словно телята, в обход русских крепостей. Но разве сейчас мир? Скорее – война. И русские, и казаки расценят наши действия именно так. Значит, нам нужна военная стратегия, военная тактика. Но какая? – его взгляд обвел собравшихся, словно в поисках ответа, способного разрядить обстановку.

В ответ воцарилось гнетущее молчание. Темуру уловил лишь едва заметную усмешку на лице Цебека. Шеаренг прожигал Момотубаша гневным взглядом, в то время как тот, напротив, одобрительно кивал словам Темуру. Бамбар, казалось, ранее поддерживавший Цебека и Шеаренга, теперь задумчиво хмурил брови. Хан Убаши, с неизменной добродушной улыбкой, поглаживал свою тонкую бородку, но взгляд его, прикованный к танцующим языкам пламени, был холодным и отстраненным. Темуру подбросил в костер несколько сухих поленьев, наблюдая, как искры взметнулись в темное небо.

- Думаю, – медленно произнес он, словно взвешивая каждое слово, – нам следует направить сильный отряд для окружения крепости. Переправа к югу от Кулагиной весьма удобна. Дальше к югу берега обрывисты, возможно, покрыты льдом. Зачем предоставлять врагу возможность для атаки, если мы можем этого избежать? Нужно запереть врага в крепости, лишить его свободы действий. Вот мое предложение.

Бамбар и Момотубаш согласно закивали.

- Господа, – воскликнул Убаши, вскинув голову и окидывая собравшихся взглядом, полным непривычной твердости, – я считаю этот план разумным. Готов взять, скажем, пять-шесть тысяч воинов и одно из орудий, чтобы осадить крепость, пока наши люди переправляются... Да, план Темуру хорош.

В ответ раздался нестройный гул согласия. Только Шеаренг и Цебек хранили молчание.

Цебек, глава Сарги, обвел взглядом лица и провозгласил:

- Такова воля Сарги. Пусть доблестный Темуру и мудрый хан Убаши претворят свой план в жизнь. Так ведь?

Снова поднялся невнятный ропот – усталость от затянувшихся прений брала свое, и мысли многих уже блуждали в объятиях сна. Но Момотубаш, испепелив хмурым взглядом Цебека, не удержался:

- Что это на тебя нашло? С чего вдруг такая покладистость? Только что глотку драл против, а теперь – сама любезность

Убаши раздраженно отмахнулся от придирчивых слов. Но Цебек поспешил вмешаться:

- Позвольте объяснить, – произнес он. – Мы все в неоплатном долгу перед Темуру. Его слова были мудры, и, признаюсь, некоторые из нас нуждались именно в таком наставлении. Я сам, господа, возможно, грешен тем, что слишком торопился, забегал вперед. Безусловно, сейчас время военное, и осмотрительность необходима. Нам следует тщательно взвешивать каждое решение.

- Я восхищен нашим достойным Цебеком, – тут же подхватил Убаши. – У него хватило мужества признать свои ошибки, и это заслуживает искренней похвалы. Уверен, сегодняшняя беседа станет прочным фундаментом для мирного разрешения любых разногласий – как сейчас, так и в будущем, во имя процветания нашего народа.

На этой сладко-патриотичной ноте заседание совета было объявлено закрытым.

Члены совета разошлись по своим отрядам. Догорающий костер служил безмолвным сигналом окрестным лагерям: решение, каким бы оно ни было, принято. Теперь можно было спокойно предаться сну.

Вдали, на дальних рубежах орды, под куполом звездного неба, сияющего, словно отполированное черное стекло, несли свою ночную вахту воины-гвардейцы, ожидая смены лишь через несколько часов.

Темуру спал крепким сном, пока его не разбудил Субэдэй. Отдохнувший и довольный, он отправился вдоль линии дозора. Но внезапно тишину ночи пронзили волчьи завывания, доносившиеся издалека, словно стая призраков неслась по заснеженной пустыне. Ледяной ветер, яростно вихрем срываясь с окрестных оврагов, терзая барабанные перепонки. Мысли о людях, преследующих собственные цели, возможно, в ущерб мигрирующей орде, не давали покоя старому воину. Что замышляет Цебек? Он и Шеаренг, и даже лама Лоузанг, - птицы одного полета. Они явно затевают что-то недоброе, что не сулит ничего хорошего для народа. В чем же их игра?.. Прямодушному и честному сайсангу было трудно разгадать их коварный замысел.

Он всматривался в горизонт, туда, где обычно рождается рассвет, но впереди простирались лишь предательские тени. Нахмурившись, он вспомнил утренний разговор с Субэдэем во время их совместной поездки.

Сын делился своими сомнениями и страхами, своим недоумением перед невозможностью заглянуть в будущее. Затем, словно озаренный внезапным просветлением, он заговорил о том, как люди сами куют свою судьбу, если твердо верят в старый девиз: путь человека, будь то через триумф или страдания, всегда ведет к свободе.

Темуру с досадой сплюнул в снег. В его понимании, воспитанном в простых и понятных временах, подобные речи казались пустыми и напыщенными. "Свобода, – размышлял он, – разве кто-то ее лишен?" Он свободен, Субэдэй свободен, лишь рабы не знают воли. В его представлении старый девиз всегда означал, что путь воина должен привести его к славной смерти или к победе. Темуру не мог постичь, что когда-то этот девиз был боевым кличем, призывающим к свободе, выходящей за рамки личной воли, и он не видел иной свободы, кроме той, что принадлежит воину, избравшему смерть или победу своей единственной целью.

Человек сначала достигает одну цель, затем другую, – размышлял Темуру, – и в этом вся суть. Взять штурмом форт Кулагина, перейти Яик, затем Эмбу – это понятно, это конкретные, осязаемые цели. Но что дальше? Столкнувшись лицом к лицу с современными сложностями, с интриганами, чьи мотивы ему чужды, с гнетущими воспоминаниями о победах, которые, в конечном счете, привели лишь к этому безбрежному снежному океану, Темуру не находил ответа. На сегодняшнем совете раздор между сторонниками Убаши и Цебека, несмотря на все усилия хана, не только не утих, но вспыхнул с новой силой. Предстоит еще пересечь множество рек, одолеть множество врагов, принять множество сложных решений и выиграть множество сражений.

Темуру впервые в жизни ощутил острую потребность в той самой продуманной нити, что, казалось, была у Субэдэя – выверенной, крепкой, на которую можно было бы нанизывать разрозненные бусины фактов, иначе бессмысленных и бесцельных. Впереди, чувствуя себя непомерно тяжелым и постаревшим в объятиях темного, леденящего ветра, Темуру видел лишь зыбкую неопределенность, запутанный клубок неприятностей и, быть может, зияющую пасть надвигающейся катастрофы.

Глава 6.

На следующий день, ближе к полудню, под оглушительный аккомпанемент цимбал и рогов, под ликующий рев торгутской орды, Убаши-хан повел свое шеститысячное войско на север. Мушкеты и копья воинов, подобно мириадам ледяных осколков, ослепительно сверкали в лучах скупого зимнего солнца.

По мере приближения к осаде Кулагиной Темуру терзали смутные сомнения и дурное предчувствие. Он списывал это на возраст - пору, когда иллюзии осыпаются, а старость, украв яркие краски мира, оставляет лишь блеклую акварель былого. Даже сохранив зоркость взгляда, смелость сердца и твердость руки, даже приумножив хитрость и мудрость, старый воин больше не ощущал вкуса триумфа. Покоренные вершины и поверженные враги перестали будоражить кровь. Застыв в неподвижности и затаив дыхание, словно в ожидании, он вглядывался в туманные очертания грядущего, доступные лишь умудренному взору. Те, кто в юности казались грозными демонами или великими героями, теперь виделись лишь жалкими тенями — обычными смертными, обескровленными и покорными, словно овцы у его ног. Даже побеленные стены Кулагиной, некогда сверкавшие под солнцем, подобно драгоценному камню, утратили свой ореол сказочного замка. Теперь, пробитые ядрами и обагренные кровью, они превратились в груду саманных кирпичей с торчащими клочками соломы, медленно осыпающуюся под безжалостным напором времени. Магия юности, когда-то наполнявшая этот мир, испарилась. Куда?

Подняв взор от обломков у своих ног, Темуру вгляделся в туманную даль, тщетно пытаясь отыскать в этой равнине хоть крупицу былого величия, что некогда оживляла и эти руины, и павших воинов. Но магия исчезла. Мир превратился в холодную серую дымку, пропитанную лишь хищной тенью смерти.

Для Субэдэя же, напротив, солнце сияло ярче, а воздух казался чище и свежее, чем когда-либо прежде - он ехал на север, к русской крепости, навстречу собственной судьбе.

Первозданный, омытый ветрами снег слепил глаза, искрясь под солнцем, словно безбрежный неизведанный океан. Сама орда уже скрылась из виду, растворившись в ослепительной белизне — лишь полоса снежной пыли, тянувшаяся на многие версты вдоль южного горизонта, выдавала их стремительный путь.

Субэдэй, захлебываясь от восторга, летел во весь опор. Его заливистый смех, торжествующий крик и победно вскинутое в небо оружие сливались с общим ликованием, разлитым в звенящем морозном воздухе.

- Эх! — зычно гаркнул Норбо. — Надеюсь, про арак не забыли! Нет лучше лекарства для души в такую стужу, когда ты на войне!

- Хан должен был захватить вдоволь, народу-то сколько собралось, — отозвался ехавший рядом воин Бату. — По крайней мере, так сказывали.

- Ему лучше не подвести, — хохотнул Норбо, — иначе мы возьмем этот форт штурмом только ради того, чтобы напиться до беспамятства!

- Да ты, похоже, уже от одного морозного воздуха захмелел, — со смехом воскликнул Субэдэй. — Смотри, не потеряй голову раньше времени, сорвиголова!

- Свою-то я берегу! — Норбо тряхнул головой и заразительно рассмеялся. — Но, если до рассвета не увижу ни арака, ни водки — клянусь, какой-нибудь казак точно лишится своей головы!

Впрочем, штурм форта в планы орды не входил. Застав казаков врасплох и взяв Кулагину в кольцо, торгуты должны были обеспечить безопасность флангов во время переправы через Яик. Убаши здраво рассудил: безрассудные действия лишь подбросят дров в и без того тлеющий костер отношений с царицей. К тому же внезапная блокада наглухо перекрывала Оренбургский тракт, лишив гарнизон возможности запросить подмогу у северных соседей. План был прост и опасен: под покровом ночи, скрытно и бесшумно, подойти к стенам и зажать форт в смертельные тиски.

Весь день войска двигались на северо-восток без остановок. Лишь к вечеру, утомленные долгим переходом, торгуты вышли к изрезанной глубокими оврагами местности. Отсюда открывался вид на пологий спуск к Яику и его беоега, заросшие непроглядным лесом.

Знамена Убаши плавно опустились. Короткий приказ, словно волна, прокатился по рядам, и колонны всадников замерли, как по команде.

Наступила звенящая тишина. Воины затаили дыхание, вслушиваясь в каждый шорох, опасаясь засады. Высоко в небе, описывая широкие круги, парили грифы — их черные крылья холодно поблескивали на солнце. Из прибрежных зарослей выскочил заяц и, петляя безумными зигзагами, метнулся через скованный льдом Яик. Сухие листья с шелестом срывались с веток, кружась над заиндевелой землей…

Наконец, сине-белые стяги вновь взметнулись в морозный воздух. Отряд за отрядом, сохраняя идеальный строй, воины двинулись вниз по склону, бесшумно ступая по зеркальному льду реки.

Цебек выделил пятьсот воинов, Бамбар — тысячу, столько же привел Шеаренг. К ним примкнули три с половиной тысячи личных бойцов Убаши, тянувших в обозе медную пушку — грозный аргумент, призванный внушить казакам страх. Лед на реке гулко стонал под копытами тысяч коней. В общем строю двигались старейшины, среди них — Хоочин; его беркут, гордо взирая на мир с запястья хозяина, ждал своего часа, словно предчувствуя скорую охоту. Вдоль колонны, то забегая вперед, то приотставая, суетились собаки. Во время короткой заминки на переправе воины принялись за нехитрый перекус: отрезали кусочки сухого молока, хранившегося за пазухами халатов, и набивали ими снег в кожаные бурдюки, подвешенные к седлам. Там, в тепле, снег таял, молоко растворялось, превращаясь в сытный напиток. Подобный запас — брикеты сушеного молока и вяленого мяса — был у каждого всадника. Старики же, хранители древних обычаев и спутники гордых беркутов, везли с собой небольшие железные котелки, горсти ячменя, чай и запасы сухого кизяка для костра.

С тяжелым грохотом пушка, скользя по льду, была переправлена на восточный берег Яика вслед за основными силами. Вокруг, насколько хватало глаз, царила пустота, ни одного признака жизни: лишь одинокие грифы кружили в вышине, да огромные стаи воронов-падальщиков слетались с восточных равнин на ночлег в прибрежные леса.

С тяжелым грохотом пушка, скользя по льду, была переправлена на восточный берег Яика вслед за основными силами. Вокруг, насколько хватало глаз, царила мертвая пустота: лишь одинокие грифы кружили в вышине да огромные стаи воронов-падальщиков слетались с восточных равнин на ночлег в прибрежные леса.

Торгуты двигались на север вдоль опушки, окаймлявшей восточный берег Яика. Случалось, всадник задевал ветку, и тяжелая снежная шапка с глухим шорохом обрушивалась вниз, мгновенно утопая в глубоком сугробе. Там, где лес редел, перед воинами открывался Яик, поблескивающий в лучах заходящего солнца. Река была закована в лед, подобный отполированному металлу, с которого ветер сдул весь снег, оставив лишь редкие полосы. В иных местах путь пролегал сквозь густую чащу, пересеченную узким рукавом реки. Дорога вилась между темными, безмолвными стенами вечнозеленых деревьев, и казалось, что ночь наступила внезапно, окутав отряд преждевременным мраком.

Именно здесь торгутские войска неожиданно наткнулись на следы чужого присутствия.

Группа всадников — около сотни — останавливалась на привал, и, судя по темным пятнам на снегу, где угли костров еще хранили живое тепло, они покинули это место совсем недавно.

По колонне пронеслась резкая команда: «Стой!». Торгуты замерли, настороженно вглядываясь в безмолвную чащу и непроизвольно касаясь рукоятей оружия.

Темуру, возглавлявший авангард вместе с Убаши, подался вперед в седле, изучая истоптанную землю вокруг остывающих кострищ.

- Киргизы, — заключил он, указывая на характерные глубокие отметины в снегу. — Следы от копий. У казаков или русских были бы мушкеты.

- Значит, мы должны преследовать их, — воскликнул Убаши. — Если они узнали о нашем приближении, то успеют предупредить гарнизон.

- Весьма вероятно, — согласился Темуру, задумчиво поглаживая усы. — Позволишь предложить план?

- Слушаю тебя.

- Прежде всего, я предлагаю избегать лишнего кровопролития, чтобы не настроить против нас Малую Орду. Позволь мне взять небольшой отряд легких всадников6 мы отрежем киргизам пути на восток и запад, вынудив их бежать прямиком к крепости. Пусть люди будут вооружены мушкетами — русские должны видеть, что мы сильны и готовы к бою. А вы с основными силами следуйте за нами, не сбавляя темпа.

Наблюдая, как Убаши задумчиво теребит свои шелковистые усы, Темуру понимал: хан больше всего ценит те мгновения, когда он принимает решения сам, не отвлекаясь на бесконечные споры Цебека и Шеаренга.

- Мне нравится твой план, — наконец произнес Убаши. — Отбирай людей. И да пребудет с тобой удача.

Темуру отобрал лучших бойцов — тех, чьи кони были быстрее ветра, а плечи надежно украшали мушкеты.

- Двигайтесь плотным строем, — напутствовал он, — и будьте предельно бдительны в темноте.

С тремя сотнями всадников он отделился от основных сил.

Киргизы явно уходили на север, придерживаясь русла реки. Темуру разделил свой отряд: сотню всадников под командованием Субэдэя отправил вверх по восточному берегу, еще сотню — под началом зайсанга Чокту — вверх по западному.

- Ночь будет ясной, лунной, — бросил он, глядя на темнеющий горизонт. — Скачите во весь опор. Кто первым достигнет крепости — блокируйте ее с севера. Путь на Оренбург должен быть отрезан.

Сам Темуру, возглавив оставшуюся сотню, двинулся прямо по следам киргизских коней, петлявшим по заснеженному льду Яика.

Крутые, заросшие густым лесом берега тонули в сумерках. Лишь утоптанный снег, испещренный следами копыт, отчетливо мерцал в серебристом свете луны — киргизы метались, то прижимаясь к правому берегу, то переходя к левому, отчаянно ища твердый лед для своих коней.

Ведя отряд вдоль восточного берега, Субэдэй наблюдал сквозь густые кроны, как багряное зарево заката разливается в небе, окрашивая воздух и кромку леса в тревожные, почти кровавые тона. Мороз крепчал: дыхание людей и животных густым тяжелым паром застывало в ледяном оцепенении. Отряд двигался стремительно и безмолвно.

Вскоре закат угас, уступив место холодному, призрачному сиянию луны. Субэдэй то и дело вскидывал руку, приказывая замереть, и напряженно вслушивался в пустоту, пытаясь уловить отголоски боя или крики врага. Но в звенящей тишине слышались лишь тяжелое дыхание и фырканье коней да редкий, протяжный треск льда, оседающего у берегов.

Когда движение возобновилось, Норбо вновь принялся ворчать на лес. Он постоянно поправлял мушкет, вглядываясь в чащу: в каждой тени ему мерещились притаившиеся киргизы. Во время короткого привала он не выдержал и обратился к Субэдэю, требуя разрешить ему с малой группой вернуться к реке и прочесать лесную полосу.

- Другим достанется слава битвы, а нам – ничего, – жаловался он.

- Только наши жизни, – саркастически заметил Бату.

- Трус! – огрызнулся Норбо.

Субэдэй лишь неловко усмехнулся. Это было его первое по-настоящему ответственное командование, и груз ответственности не давал права на ошибку.

- Тише, — холодно бросил он. — Мы не на базарной площади. Или вы решили, что это собрание болтунов, а не отряд?

- Верно, — поддержал его Бату. — Ненужный риск — удел глупцов, а не путь к подвигам.

- Довольно, — прервал его Субэдэй. — Вперед.

Ближе к полуночи, когда контуры крепости проступили в морозной мгле совсем рядом, Субэдэй вновь вскинул руку, приказывая отряду замереть. Теперь сомнений не оставалось: со стороны Яика отчетливо донеслись сухие хлопки выстрелов и яростные, захлебывающиеся крики.

- Ни с места! — скомандовал он. — Если кто-то из киргизов попытается прорваться — окружить и не выпускать!

Люди замерли в томительном ожидании, которое растянулось, казалось, на целую вечность. Однако перестрелка быстро выдохлась, а крики, постепенно замирая, ушли далеко на север. Стало ясно: киргизов, пробивавшихся к Кулагиной, успешно оттеснили и прижали к самым стенам крепости.

Воины Субэдэя оставались неподвижны, охваченные мрачным разочарованием. Битва, за которой они так напряженно следили, проходила мимо, оставляя их лишь безмолвными свидетелями чужой схватки.

Внезапно лесную тишину разорвал резкий треск ломаемых веток. В людях, измученных томительным бездействием, мгновенно вспыхнул азарт. Ворчун Норбо, не сдержавшись, сорвался с места и стремглав бросился в густую чащу. Субэдэй крикнул ему вслед, пытаясь остановить, но было поздно — Норбо уже растворился в черноте деревьев.

На открытом пространстве в холодном лунном свете всё проступало с пугающей ясностью, но стоило углубиться в лес, как зрение притупилось, и мир сузился до белесой пелены снега. Лес превратился в бездонный склеп, где лишь неровные сугробы мерцали призрачным, фосфоресцирующим светом. В глубоком снегу конь с трудом пробивал путь, и Норбо был вынужден замедлить ход. С тяжелых лап сосен срывались белые комья «шерсти», мягко и бесшумно обдавая всадника ледяной пылью. Лошадь, совершая небольшие круговые движения, с пугливой осторожностью и деликатной точностью переставляла ноги в поисках опоры в густой тени.

Норбо замер, прислушиваясь. Ему почудился шепот, но, возможно, это лишь снег осыпался с ветвей, нарушая мертвую тишину. Постепенно глаза привыкли к полумраку, и лес начал обретать очертания: среди живых сосен то тут, то там проступали скелеты мертвых деревьев. Их почерневшие, обломанные сучья торчали из сугробов, точно обугленные кости.

Норбо охватил суеверный ужас. Он напрягся, вглядываясь в густую чащу и вслушиваясь в каждый шорох, крепко сжимая в руках мушкет. Меж стволов то и дело мелькали неясные тени — то ли прорвавшиеся киргизы, то ли духи леса, — но само это движение вернуло ему холодную решимость. Норбо вскинул оружие и нажал на спуск. Грохот выстрела, разорвавший тишину, отозвался пронзительным визгом раненой лошади. В ту же секунду воздух, всколыхнутый пороховым дымом, словно подломил старое дерево: оно с глухим, утробным треском рухнуло, подминая под себя всадника. Холодный, плотный, как мокрый мех, снег мгновенно забил рот и ноздри. Сознание Норбо дрогнуло и погасло, провалившись в черную бездну абсолютной, давящей тишины.

Субэдэй и его люди услышали всё: сухой грохот мушкета, предсмертный визг лошади и приглушенный треск ломающегося дерева. Первым порывом Субэдэя было броситься в чащу, на выручку, но он тут же, взяв себя в руки, застыл на месте. В памяти всплыли наставления отца и мудрые предостережения старейшин, не раз сходившихся с киргизами в схватках: те боятся лесной глубины, и даже опытные торгуты предпочитают не испытывать судьбу в таких дебрях, просто обходя их стороной. Понимая, что лес — это ловушка, Субэдэй молча вскинул руку, приказывая отряду замереть.

Вскоре на опушке, словно отделившиеся от черноты деревьев призраки, показались двое киргизских всадников.

Первый, явно предводитель, держался с властным достоинством. Его грудь защищал персидский нагрудник, в холодном лунном свете отливавший вороненой сталью, а голову венчал тяжелый железный шлем. Поверх доспехов был наброшен тяжелый меховой плащ, чья оторочка подернулась серебристым инеем.

Следом ехал второй, одетый куда проще — в грубой овчинной шубе и высокой остроконечной шапке. Он вел в поводу лошадь Норбо, а поперек седла, точно бесформенный тюк с мукой, безвольно свисало тело пленника со связанными руками и ногами.

Всадник в доспехах подался вперед и выкрикнул по-киргизски:

- Есть ли среди вас, псов, хоть кто-то, способный говорить на моем языке?

Субэдэй выступил вперед. Его голос звучал ровно и твердо.

- Бросьте оружие, — ответил он на торгутском, — и говорите на моем языке так, как подобает достойным мужам.

Торгуты рассмеялись, но в душе их крепла тревога за Норбо. Они видели, как второй всадник сжимает рукоять турецкого кинжала, готовый в любой миг вонзить лезвие в спину их друга. Бату, не раздумывая, вскинул мушкет, ловя киргиза на мушку, но Субэдэй властным жестом отвел ствол в сторону и обратился к предводителю врагов:

- Ну так что, владеешь ли ты русской речью?

- Немного, — скупо отозвался воин.

Его русский звучал тяжело, с грубым, рубленым акцентом, куда более резким, чем у Субэдэя. Превозмогая трудности чужого языка, он попытался придать голосу надменности:

- Я — Беран, вождь киргизов. У нас нет с вами распри. Мы лишь хотим вернуться в свои земли и держать совет с ханом Нурали.

- У меня приказ взять вас в плен, — отрезал Субэдэй. — Сложите оружие, верните нашего человека и его коня. Клянусь, вам не будет причинено вреда.

Беран, казалось, был впечатлен решимостью собеседника. Коротко перебросившись парой фраз с соратником на родном языке, он вновь обратился к торгуту:

- Доставьте нас в форт в целости и сохранности — и получите своего человека вместе с конем. Но помните: Беран не бывает пленником.

Он скрестил руки на груди, окинув молодого торгута ледяным, надменным взглядом. Субэдэй вспыхнул — кровь ударила в голову, и он был готов в ту же секунду броситься на киргизского князя. Однако, сжав кулаки, он заставил себя остыть: ярость уступила место холодному расчету.

- Поклянись своей священной книгой, что не предпримете попыток к бегству и что Норбо будет передан нам в форте целым и невредимым, — ровным голосом произнес Субэдэй.

- Клянусь Кораном, — отрезал Беран, — при условии, что в пути нам не будет грозить опасность.

- Нашей Бичик клянусь, — ответил Субэдэй, не отводя взгляда от глаз противника. — А теперь — подъезжайте.

Торгуты встретили решение своего предводителя глухим ропотом. Беран держал конвой на дистанции, не позволяя никому приблизиться ближе чем на десять конских длин. Отряд выстроился в полый квадрат, внутри которого двигались киргизы, пока торгуты не переставали осыпать их проклятиями и глухими угрозами.