"Торгуты"

Санд-чаб, напевающая детям в сумерках туманных весенних ночей, казалась по-настоящему счастливой — пожалуй, впервые в жизни.

На тринадцатый день пути по болотам она повернула назад, чтобы переброситься шутками с тремя казаками-заложниками. Они ехали в одной из ханских повозок, связанные, под неусыпным надзором старого воина. Из семнадцати пленников, захваченных ордой, в живых остались лишь эти трое: двенадцать погибли в первые же дни, Васильев бежал, а измученное тело капитана Дудина наконец обрело покой.

Больше всех Санд-чаб симпатизировала лейтенанту Михайлову — веселому парню, с которым еще недавно вальсировала и кокетничала на приеме в честь именин царицы, когда офицеры форта Дженат и их дамы принимали у себя знатных торгутов с западного берега. Раздумывая, как бы приободрить Михайлова и его друзей, Санд-чаб направила коня сквозь вязкую грязь на поиски повозки, в которой в плену, словно в тюрьме, томились те, с кем ее когда-то связывала беззаботная жизнь.

Она нашла их в самом сердце топи: повозка почти полностью ушла под воду, и люди были на волосок от гибели. Старый торгутский гвардеец, приоткрыв рот, безучастно наблюдал, как пленники захлебываются в жиже. Когда Санд-чаб приказала ему перерезать путы, он лишь огрызнулся: озлобленный бесконечной грязью и ледяным дождем, старик упрямился.

- На то, видать, воля Небес, — проворчал он. — Пусть тонут.

Санд-чаб, в глазах которой вспыхнула ярость, молниеносно выхватила нож у него из-за пояса.

- Сгинь, старый козел! — крикнула она, запрыгивая в повозку. — Отныне я за них в ответе.

Когда ремни, стягивавшие руки казаков, пали, Михайлов едва нашел в себе силы пробормотать слова благодарности, но глаза всех троих выражали признательность красноречивее любых речей.

- Ну же, очнитесь! — торопила Санд-чаб, стараясь перекричать барабанную дробь проливного дождя. — Вы получите трех лошадей моего брата, если дадите слово, что не попытаетесь сбежать.

Михайлов, изможденный, покрытый грязью, стоя по колено в жиже, отвесил ей неуклюжий, но исполненный достоинства поклон.

- Госпожа княгиня, — произнес он, наконец обретая голос и пытаясь выдавить улыбку, — вы получили наше слово — и наши преданные сердца.

Час спустя, в густеющих сумерках, казаки вернулись на лошадях самого Убаши, пригнав с собой ту самую тюремную телегу, которую им чудом удалось вытащить из трясины. Они привели ее в порядок: вычистили, устлали свежей соломой и укрыли теплым войлоком. Как заметил Михайлов, в нынешние времена такая спальная повозка была достойна самой принцессы.

Санд-чаб, глубоко тронутая их заботой, тут же предложила телегу Мандере и детям. Но та лишь ласково улыбнулась золовке и прошептала:

- Мне удобно и здесь, по крайней мере, еще на несколько дней. Иди, отдохни, поспи спокойно. И позаботься о том, чтобы наша младшая сестренка тоже хоть одну ночь поспала в тепле и покое.

В ту ночь Кедар-чаб и Санд-чаб лежали в телеге, вслушиваясь в мерный, убаюкивающий шум дождя за пологом. Санд-чаб негромко рассказывала о том, как нашла тонущих в болоте казаков и как решилась их вызволить.

- Да, — вяло отозвалась Кедар-чаб, растворяясь в монотонном рокоте ночной непогоды. — Субэдэй тоже освободил бы их, будь он здесь.

- Послушай, — внезапно нарушила тишину Санд-чаб, широко открыв глаза в непроглядной темноте. — Ты ведь влюблена в этого Субэдэя, правда?

Кедар-чаб всхлипнула, беззвучно кивнула и прижалась щекой к руке сестры, ища в этом тепле хоть какого-то утешения. Помолчав, Санд-чаб тихо спросила:

- Скажи, он совсем беден?

Кедар-чаб вздрогнула, и ее тело сотрясли глухие рыдания. Санд-чаб крепко обняла сестру, лихорадочно перебирая в уме слова, которые могли бы принести облегчение. Снаружи дождь, казалось, вознамерился идти вечно; холодная ночная сырость просачивалась под полог, пробирая до самых костей. Наконец, не найдя ничего, кроме горьких отголосков собственного опыта, Санд-чаб прошептала:

- Но ведь есть пути… другие пути…

Кедар-чаб беспомощно вздрогнула и мотнула головой, отрицая саму возможность такого спасения. Санд-чаб тяжело вздохнула.

- Пожалуй, ты права, — пробормотала она почти беззвучно. — Ты не такая, как я.

Она ласково погладила сестру по волосам и, стараясь придать голосу бодрости, добавила:

- И всё же, не терзай себя. Всё равно что-нибудь да случится. Подумай сама, Кедар-чаб! — в ее тоне промелькнула мягкая, ироническая нотка. — Твой юный герой в следующий раз может захватить самого Нурали. Уж за киргизского хана дадут выкуп, достойный царя, правда ведь? В жизни всё возможно!

- Ничего не случится, — безнадежно отозвалась Кедар-чаб. — Нет никакого выхода. Ничего нет. И этому не будет конца…

А за пологом всё так же монотонно сеялся холодный весенний дождь. В ту тринадцатую ночь на болотах многим в орде казалось, что выхода нет и не будет, что сам мир превратился в бесконечную, серую и безнадежную трясину.

Но на рассвете, когда утренний туман растаял, словно призрачный дым, небо внезапно распахнулось — чистое, пронзительно синее. Теплый ветер пронесся над топями, принеся с собой долгожданное дыхание весны. В искрящемся солнечном воздухе птичьи крылья больше не казались зловещим знамением: они сверкали белизной свежего оперения, легко паря в радостных потоках ветра.

Когда люди тронулись в путь, болото всё еще цепко держало колеса телег и ноги скота, но всё вокруг вдруг сделалось невесомым: и воздух, и птицы, и само солнце, плывущее в синеве, подобно золотому блику в море.

Воды озера Ринкуль на юге тоже налились глубокой синевой, подернутые рябью от ласкового теплого ветра. Зазеленели болотные травы и тростник, а вдали, там, где несла свои воды река Тургай, отчетливо проступила живая зелень деревьев.

После долгой, суровой зимы, почти иссушившей всякую надежду, наконец пришла весна. Топи остались позади, словно страшный сон. Воины, весело насвистывая и напевая, споро срезали тростник, вязали из него плоты и сноровисто наводили переправы через Тургай. А на том берегу, насколько хватало глаз, под ярким весенним солнцем расстилалась сочная зелень - безмятежная, безлюдная, ждущая их Тургайская степь.

Кедар-чаб, ожидая очереди на переправу, почувствовала, как на душе стало удивительно легко. Там, где прежде таилось лишь холодное одиночество, теперь пробивалась и расцветала надежда. Она ликовала, словно узник, внезапно обретший свободу, и всем своим молодым существом ощущала: сейчас, вопреки всему, начинается новая жизнь.

Глава 2.

К северо-востоку от озера Шалкар и берегов Тургая раскинулись высокогорные луга, орошаемые хрустальными родниками и ручьями, что сбегали с вершин, питая долины. Земля здесь плавно поднималась к небу, устланная густым сочным ковром трав. И всё же этот край казался заброшенным и безлюдным: лишь изредка здесь можно было встретить андинов — бродячих кочевников, чье происхождение оставалось тайной, покрытой мраком веков.

Далее, вдоль северо-восточных рубежей, где ландшафт становился суровее и холмистее, в долине реки Тобол кочевали племена Младшего жуза — киргиз-кайсаки, народ свирепый и воинственный. Обладая лишь скудными стадами, они относились к животноводству более цивилизованных кочевых народов, таких как торгуты, с нескрываемым презрением и насмешливо называли их рабами. Пока их женщины возделывали скромные нивы на прогретых летним солнцем склонах, мужчины жили в основном охотой и набегами, безжалостно карая любого пастуха, осмелившегося приблизиться к их землям. По этой причине тургайские степи, несмотря на свои роскошные пастбища, оставались безлюдными.

Однако спустя несколько дней после перехода через Тургай орда торгутов вдохнула жизнь в эти зеленые края. Молодая трава уже пробивалась сквозь почву, а вода в ручьях была удивительно чистой и сладкой. Изнуренные долгим переходом люди и животные наконец обрели долгожданный покой: напоенные свежестью весеннего воздуха, сочной зеленью и прохладой искрящихся на солнце родников, они быстро восстанавливали свои силы.

Из своего лагеря, разбитого на вершине зеленого холма в самом сердце орды, хан Убаши созерцал бескрайнее море повозок и стад своего народа, раскинувшееся во все стороны до самого горизонта.

Стоял полдень. Воздух, прогретый солнцем, подрагивал от легкого, ласкающего ветерка. У подножия холма, в тени редких деревьев, там, где из недр земли пробивался хрустальный родник, мерно колыхались на золоченых древках сине-белые знамена. Склон усеивали белые летние шатры хана. Главный семейный шатер украшало массивное золотое навершие, ослепительно сиявшее в потоках солнечного света.

На самой вершине холма возвышался шатер из тяжелого китайского шелка глубокого синего цвета. С его распахнутых сторон открывался вид на окрестности на многие версты вокруг, а синий потолок, пронизанный яркими солнечными лучами, казался клочком бездонного неба, застывшего прямо над головой.

Хан сидел здесь с непокрытой головой, подставляя лицо весеннему ветру. Его порывы ерошили черные волосы, туго стянутые на затылке в короткую косу. На Убаши был халат из темно-синего шелка, застегнутый на серебряные диски, а талию охватывал широкий пояс из того же благородного металла. Его красная шелковая шапка и овчинный плащ небрежно покоились на старинном сундуке — том самом, где хранились переписные списки торгутов. Несколько ящиков сундука были выдвинуты, а пергаментные свитки перекочевали на широкий низкий стол. Но Убаши, оставшись на краткий миг в одиночестве, не обращал внимания на бумаги: его взор был устремлен вдаль, к горизонту, где расстилалась бескрайняя равнина.

В ожидании вестей от разведчиков торгутская орда заполнила пастбища плотной, почти неестественной массой. Вдали людское море, сливаясь с шатрами и стадами, создавало иллюзию, будто занят был каждый кусочек земли; однако здесь, на переднем плане огромной панорамы, меж повозок и кибиток проглядывали островки нетронутой травы.

Торгутам казалось, что каждый человек и каждое животное наконец обрели свой заветный клочок земли — пусть крошечный, но дарующий долгожданный покой.

Убаши тяжело вздохнул. Ясный весенний день и охватившее орду воодушевление лишь острее напоминали ему о тех, кого они навсегда оставили в пути. На мгновение он прикрыл глаза, и его тонкое лицо невольно дрогнуло: перед внутренним взором с пугающей четкостью возникли ледяные степи, хребты Мугоджарских гор и гибельные топи. Он словно вновь проживал каждый шаг той тысячи верст, каждый час из ста тридцати дней, тянувшихся с мучительной, невыносимой, бесконечной медлительностью.

Но стоило ему разомкнуть веки, как безмятежная пастораль, мерцающая в нежных лучах солнца до самого горизонта, превратила эти видения смерти в призрачный морок. Остался лишь тонкий след печали — горький привкус на языке, от которого даже кристально чистая вода казалась менее сладкой. Эта незримая тень, затаившаяся в глубине души, окрасила его взор легкой, задумчивой меланхолией.

Убаши бросил взгляд в сторону шатра с золотым навершием, где под присмотром его сестер пребывала Мандере. Но он не уловил ни звука – вокруг царила безмятежная тишина. Хан вновь обратил взор вдаль, туда, где раскинулись хошуны и аймаки его народа.

Орда, пусть уже не столь плотно сбитая, как во время великого исхода, по-прежнему напоминала огромный военный лагерь. Зеленые коридоры трав, расходящиеся к горизонту подобно спицам тележного колеса, казалось, сужались и терялись среди повозок и скота всего в версте от того места, где сидел Убаши. Но он знал, что это лишь обман зрения: зеленые тропы тянулись на многие версты, пронизывая всё пространство, занятое ордой, и уходили дальше, к неведомым пастбищам. Хан неотрывно вглядывался в восточный горизонт, туда, куда вели эти пути, словно надеясь увидеть долгожданное возвращение разведчиков, ушедших исследовать дальние земли.

Внезапно из шатра с золоченым навершием показалась турецкая рабыня. Замешкавшись на миг, она поспешила вверх по склону и рухнула на траву прямо перед синим шатром.

- Господин... — прошептала она.

Убаши крепко зажмурился, и его лицо застыло, словно высеченная из камня маска.

- Началось... — едва слышно произнесла рабыня.

Ему почудился приглушенный крик, донесшийся из недр шатра. Лицо хана дрогнуло, веки тяжело приподнялись.

- Послали ли за шаманом? Оповестили ли ламу? — глухо спросил он.

- Да, господин, — ответила рабыня, склоняясь до самой земли.

- Тогда ступай, — отрезал Убаши. — И дай мне знать, как только прибудет шаман.

Девушка вскочила и опрометью бросилась вниз по склону к белому шатру.

Миновало время полуденной трапезы, и вскоре Убаши увидел, как к холму поднимается лама Кирик, его писец. Молодой человек, не переставая жевать, суетливо вытирал жирные пальцы о свой желтый халат, карабкаясь по склону. Хан проводил его вялым, равнодушным взглядом: без привычной накидки Кирик, когда-то тощий, как копье, казался теперь заметно раздавшимся в поясе. Лама виновато потупился, продолжая на ходу жевать и усердно очищать ладони. Убаши сглотнул, когда из шатра донесся очередной вскрик, но, обернувшись к ламе, постарался придать голосу напускную приветливость:

- Кирик, мне кажется, или ты изрядно прибавил в весе?

Лама проглотил кусок мяса и, возведя очи к небу, пробормотал:

- На всё воля Небес, о хан. Поистине, грех позволять доброму куску пропадать на солнце без пользы... А ты разве не вкушал пищи? — спросил он без обиняков, ибо был доверенным лицом Убаши, его ровесником, выросшим и воспитанным с ним с малых лет.

Хан бросил взгляд на шатер, откуда теперь доносились стоны Мандере.

- Я сегодня пощусь, — глухо ответил он.

- Что ж, — улыбнулся Кирик. — Да вознаградят тебя Небеса наследником.

Они вернулись к своим канцелярским делам, усевшись по-турецки на подушках из красного и желтого шелка, набитых тонкой мягкой шерстью. Склонившись над низким столом, оба углубились в изучение переписных листов. Обычно подсчет людей и скота в торгутской орде проводился по осени, но теперь, ввиду ужасающих потерь во время долгого перехода и необходимости планировать новую жизнь здесь, на землях Тургая, Убаши распорядился провести внеочередную весеннюю перепись. За семь дней, прошедших с тех пор, как торгуты пересекли Тургай, скопились донесения от всех шуленг хошунов, зайсангов, дарханов аймаков, князей и нойонов. Лама Кирик зачитывал отчеты, а хан вносил пометки в списки.

В руках у него было французское гусиное перо, а в чернильнице — немецкая тушь: щедрые дары императрицы к Рождеству 1770 года. Эти знаки монаршего внимания стали ответным жестом на подношения, отправленные ханом к минувшему Цаган-Сару. Как многозначительно намекал Кичинский, те дары были призваны «весьма порадовать Ее Императорское Величество»: двадцать пять породистых баркульских скакунов, сто пудов отборной шерсти, две тысячи куньих и барсучьих шкурок, а также россыпь иных ценных даров.

Убаши макнул перо в чернильницу и склонился над бумагой, пока Кирик, мерно и нараспев, зачитывал сухой перечень потерь:

- Улус Сапсора: три тысячи девятьсот девяносто кибиток. Убыль: тысяча двести стариков, сто пятьдесят детей, сорок воинов. Погибло и забито скота: пятьдесят две тысячи овец, двадцать семь тысяч коз, двадцать девять тысяч голов крупного рогатого скота. Пало вьючных животных: тысяча двести волов, триста лошадей и пони, пять верблюдов. Приплод: двести мальчиков, двести тридцать пять девочек, ягнят — нет, телят — тысяча пятьсот...

Хана охватил невольный ужас перед лицом этих бедственных цифр. Но стоило Кирику перейти к данным о рождаемости, как мысли Убаши невольно устремились в иное русло, и он тут же обернулся к шатру, белевшему на склоне холма.

Тем временем прибыл шаман Багха. У подножия холма, близ родника, начала собираться толпа: люди жаждали увидеть, как заклинатель готовит обряд, призванный изгнать злых духов и отвести напасти. Багха на миг замер и украдкой бросил быстрый взгляд вверх — на синий шатер хана.

Он облачился в ритуальное одеяние древних монгольских жрецов — зрелище, которое неизменно пробуждало в людях первобытный трепет и дремавшие в глубине души суеверия. Это чувство не оставляло даже самых истовых буддистов, сколь бы высокомерно они ни порицали шаманизм, называя его бессмысленным пережитком варварства. Даже лама Кирик прервал чтение молитв; прищурившись, он неотрывно следил за заклинателем.

Шаман был облачен в кожаный плащ, густо усеянный кистями и длинными лентами, к которым были приторочены железные наконечники. С плеча его свисала шкурка красного горностая, а с пояса до самой земли ниспадали два черно-белых меха. Широкий кушак, украшенный латунными бубенцами и кусочками железа, при каждом шаге отзывался резким звоном. Голову венчала красная кожаная шапка с железным обручем, с которого на спину струились журавлиные перья. От этого обруча над висками жреца возвышались два острых рога, а перед глазами подрагивали латунные шарики и стеклянные подвески.

Чувствуя на себе сотни прикованных взглядов, Багха принял вид полного отчуждения и приступил к священнодействию. Он вонзил в землю кроваво-красные шесты и натянул перед входом в шатер сеть, призванную уловить нечистого, если тот осмелится приблизиться. Едва раздался пронзительный крик Мандере, шаман с неистовой силой ударил в бубен.

Убаши медленно поднялся и зашагал вниз по склону.

На мгновение он замер у входа в палатку, спиной к толпе, сгрудившейся под деревьями у родника. Затем, развернувшись, хан бесстрастно оглядел людей и принял из рук шамана боевую палицу.

Он несколько раз рассек воздух оружием, яростно потрясая им во все стороны и выкрикивая хриплым, надтреснутым голосом ритуальные заклинания: «Дьявол, прочь! Гарт-четер! Прочь, дьявол!» Завершив обряд, Убаши с могучим усилием подбросил тяжелую палицу в самое небо.

Хан снова обернулся к шатру, который казался пугающе безмолвным на фоне неистового, исступленного грохота бубна. На мгновение в проеме мелькнула Кедар-чаб: ее лицо пылало румянцем, а глаза светились тайной. Встретившись взглядом с братом, она медленно кивнула, одарила его дрожащей улыбкой и бесследно исчезла в полумраке.

Багха умолк, сменив бубен на ритуальные жезлы — два стержня, сплошь усыпанные звенящими железными подвесками и крохотными колокольчиками. Он пустился в пляс под натянутой сетью, вращаясь и подпрыгивая в ритме, понятном лишь духам. Меховые и кожаные ленты его плаща с сухим свистом хлестали его по бокам, в такт движениям вторили перезвон колокольчиков с железными побрякушками и дробный стук стеклянных бусин, а сам он, вбивая в землю подбитые железом сапоги, оглашал степь первобытными, дикими криками. Убаши, осознав, что стоны Мандере больше не доносятся, неспешно направился прочь вверх по склону к своему синему шатру.

Внутри Убаши и лама вновь склонились над переписными списками. Однако взгляд хана то и дело ускользал от сухих столбцов цифр, устремляясь за пределы шатра — туда, где зеленые коридоры степи тянулись к самому горизонту. Слух его, обостренный до предела, был натянут, точно тетива: он ждал криков Мандере. Убаши одновременно страшился этого звука и жаждал его услышать, надеясь, что ее голос всё же пробьется сквозь неистовый, пугающий гул шаманских заклятий.

Время от времени мысли хана возвращались к безжалостным цифрам потерь, которые он выводил на полях свитков. Почти десятая часть лошадей и вьючных животных, более половины коров, коз и овец… И люди — почти каждый десятый из его народа, по большей части старики, но немало и молодых, — навсегда остались в пути. Неужели это правда?

Но стоило ему взглянуть на бескрайние просторы Тургая, залитые ласковым полуденным солнцем, где в безмятежном покое колыхались стада и белели кибитки, как страх отступал, уступая место надежде.

«Стада придут в норму, — успокаивал он себя, — приплод восполнит убыль».

А люди... Разве потери так велики? Ведь торгуты — истинное богатство орды — были живы. В самом народе уже пробивались ростки новой жизни, и здесь, на новой родине, они непременно станут сильнее и счастливее, обретя под этим небом покой и безопасность, о которых прежде могли только мечтать.

Когда Убаши предавался этим думам, его кроткие глаза подергивались влажной дымкой. Он то замирал, вслушиваясь в тишину шатра в ожидании детского плача, то всматривался в горизонт, надеясь увидеть приближающихся всадников.

Был уже разгар дня, когда наконец начали прибывать долгожданные гонцы. Первые вести обнадеживали: разведчики, обследовавшие восточные земли, докладывали, что степь на сотню верст простирается ровной пологой равниной, прежде чем упереться в сухие, безжизненные холмы.

Вскоре к синему шатру один за другим стали съезжаться вожди: Шеаренг, Бамбар, Чокту, Цебек. Они выслушали неутешительные итоги переписи с предполагаемыми потерями и отчеты разведчиков. Спрашивали и о Мандере. Цебек, пребывавший в на редкость благодушном настроении, выказывал особенное участие. Но из шатра не доносилось ни звука — лишь несмолкаемые, полные проклятий вопли шамана Багхи нарушали тягостную тишину.

Впрочем, донесения с дальних рубежей оказались куда менее радостными. Разведчики, вернувшиеся с юга, принесли дурную весть: всего в сорока пяти верстах от восточного берега озера Шалкар сочная трава сменялась мертвой пустыней, и лишь узкая полоска тростника у самой воды напоминала о жизни. Гонцы с юго-востока подтвердили: и в том направлении, совсем недалеко, до самых восточных бесплодных холмов простиралась лишь пустыня.

Бамбар и Чокту нахмурились, выслушав донесения, и лишь Цебек оставался невозмутимым. Убаши же слушал рассеянно, вполуха, то и дело бросая встревоженные взгляды на шатер с золотым навершием.

Вскоре на склон, почтительно согнувшись, начал подниматься старый Шамба, главный ханский пастух. Поклонившись князьям, восседавшим на шелковых подушках в синем шатре, он подал знак Убаши. Хан встал, спустился навстречу и сел на траву рядом со стариком.

Пастух извлек из складок своего хлопкового халата, засаленного и пропитанного кровью, кисет и трубку. Он предложил табак хану, и они молча закурили.

Спустя несколько мгновений старик негромко произнес:

- Овцы начали ягниться.

Убаши моргнул и, глубоко затянувшись, медленно отозвался:

- Это любопытно, Шамба.

- Да, ягнятся, — подтвердил пастух, с недоумением глядя на хана, чей голос прозвучал как-то странно.

- Ах, — выдохнул Убаши, словно стряхивая с себя тяжесть дум, — это хорошо.

Старый Шамба вынул трубку изо рта и указал на огромное ханское стадо, пасшееся отдельно у подножия холма. Обведя жестом овец, ожидающих приплода, он отрывисто добавил:

- Да вот только ягнята рождаются слабыми: иные — уродливы, многие — мертвы. Все это последствия, понимаешь? Да и овцам приходится тяжко — посмотри на мой халат, он весь в крови.

Лицо хана дрогнуло. Он внезапно вскочил и, бледный, словно овечья шерсть, стремительно зашагал вверх по склону. Старый Шамба, проводив его взглядом, почесал затылок и, что-то ворча себе под нос, побрел обратно.

Вернувшись в синий шатер, Убаши украдкой бросил последний взгляд на стадо у подножия холма, а затем, с изможденным лицом, вновь уставился на шатер с золотым навершием.

Но там по-прежнему царила тишина. Шаман Багха всё так же метался, выкрикивая свои заклинания, а вестей от Мандере так и не было.

Убаши молча присоединился к князьям.

Тем временем донесения, поступавшие с севера и северо-востока, становились всё противоречивее. Пригодные для выпаса земли лежали довольно далеко — более чем в двухстах двадцати верстах. И хотя в том направлении долины были крутыми и узкими, их дно изобиловало сочной травой и ключевой водой. До холмов Тобола на севере путь был короче — около ста пятидесяти верст, однако перегнать туда скот казалось делом почти невозможным: путь преграждали кряжи, доступные лишь всадникам. Разведчики старались держаться подальше от новых русских крепостей — Орска и Оренбурга. Последняя была названа в честь губернского города, лежащего далеко на западе, где, по слухам, стоял генерал Траубенберг со своим войском.

Гонцы доносили, что на северных склонах Тобольской долины замечены огромные отряды киргиз-кайсаков. Казалось, все они стягиваются на запад к Оренбургу — крепости, что высилась на Тоболе, у самых верховий Тургая, всего в ста пятидесяти верстах к северу.

Князья, выслушав донесения, встревоженно зашумели.

Чокту и Шеаренг затеяли спор о Тургайской земле, на которую они вышли и пределы которой теперь смутно представляли. В общей сложности эта территория занимала не более тридцати пяти тысяч квадратных верст, будучи зажатой между безжизненными пустынями, каменистыми грядами и землями диких, воинственных племен. Чокту без особого энтузиазма заметил, что таких пастбищ вполне хватит для их поредевших стад. Шеаренг лишь усмехнулся:

- Для лета, быть может, и сгодится, если тесниться и беречь каждую пядь земли. Но скажи мне, Чокту, что же нам делать зимой?