"Торгуты"

Темуру наклонил флягу и смочил пальцы. Побрызгал напитком сначала на юг, в честь огня, затем на восток, в честь воздуха, на запад, в честь воды, и, наконец, на север, в память об ушедших. В завершение он вылил немного на землю, которую они покидали. Торжественно он произнес, цитируя старый монгольский девиз:

- Путь мужчины — только один.

Напившись досыта, он передал флягу Субэдэю и вышел из кибитки. Обжигающий напиток мгновенно прогнал усталость и злость, кровь забурлила, а угасающая ночь закружилась вокруг, словно темный вихрь, с жаждой подгонявший торгутов в путь. Субэдэй, едва взглянув на бабушку, оттирающую железный котел сухой травой, выбежал наружу.

Именно в этот момент грянул оглушительный выстрел. Одна из латунных пушек, подаренных торгутам царицей для борьбы с киргизами, вопреки ее замыслу, возвестила о том, что до отъезда на рассвете оставался всего час.

Над волжскими степями взметнулись языки пламени, костры запылали с новой силой, отражаясь багрянцем в ночном небе. В каждом из пяти тысяч хошунов торгутского народа царила суматоха сборов. Двухколесные телеги были тяжело нагружены, волы запряжены и готовы к отправке. Вьючные животные суетились, даже скот загружали товарами те, у кого не было телег. Шуленги хошунов отчаянно пытались упорядочить вереницы мебельных повозок, телег с водой, высоких крытых дорожных кибиток – безнадежный клубок сцепленных колес. И над пятью тысячами хошунов поднимался рев и мычание вьючных животных, блеяние овец, яростный лай собак, крики и вопли людей, охваченных нетерпением к долгожданному отъезду.

На восточном склоне степей, словно бледное серебро под высокими холодными звездами, мерцал покрытый коркой прошлогодний снег. И теперь, когда долгая ночь подошла к концу, всё больше и больше взглядов обращались на восток, в ожидании рассвета нового дня.

Глава 3.

Незадолго до рассвета ветер стих внезапно, словно по волшебству. Люди, животные, даже дети замерли, зачарованные наступившей тишиной. Неподвижные фигуры, обращенные лицами к востоку, застыли в темной замерзшей степи. Дым от догорающих костров, словно курящиеся благовония, поднимался к серебристому свету приближающегося рассвета. В этот миг ощущалось нечто большее, чем просто ожидание – духовное единение, словно весь этот народ, отвернувшись от ночи, метафорически прощался с миром, над которым, как темная буря, нависли непонятные и невыносимые для торгутов исторические перемены. С надеждой вглядываясь в алеющий горизонт, они, казалось, искали путь к давно утраченной, но смутно припоминаемой, светлой свободе.

Все взгляды были прикованы к тому, как снег терял свой темный блеск, превращаясь в подобие пенящегося моря, в облака, в безбрежный белый мир, над которым вот-вот взойдет солнце. Затаив дыхание, люди ждали, когда холодный свет озарится багрянцем. И тогда, словно легкий ветер, пронесшийся по снежной равнине, над степью прокатил вздох облегчения.

В тот самый миг буддийские ламы во всех аймаках ударили в китайские гонги и забили в медные тарелки, вознося утреннюю мантру, тонко распевая над священным шумом:

«Оно взошло, оно взошло!

Солнце счастья взошло!

Ом Марицинам Сваха!

Приветствуем тебя, богиня Маричи!

Благослови нас и исполни наши желания.

Защити нас, о богиня,

от восьми великих страхов –

от врагов и разбойников, от диких зверей и ядов змеиных,

от оружия и огня,

от водной стихии и бездонных пропастей».

И когда солнце, словно огромная полупрозрачная капля крови, повисло над белым горизонтом, вторая медная пушка дерзко выпустила свой металлический снаряд, казалось, прямо в сердце утреннего светила. В одно мгновение ржание, блеяние, крики, скрип – вся эта многотысячная масса разорвала оковы рассветной тишины. Торгутская миграция, растянувшись почти на две с половиной тысячи квадратных верст, фронтом на полторы сотни верст, пришла в движение.

Субэдэй, сидя на своей белой лошади посреди стада скота и овец, принадлежащих его бабушке, ждал, когда аймак его отца двинется в путь. Темуру уехал вперед с воинами, к которым Субэдэй должен был присоединиться после начала движения. Он окинул взглядом упорядоченные хошуны, готовые выстроиться в колонну, и затем посмотрел в сторону центрального аймака Убаши-хана, который всё еще занимал передовую позицию.

Придворные держались на значительном расстоянии, и Субэдэй напрягся в седле, пытаясь их разглядеть. Дамы были одеты в изящные красные платья с пышными рукавами на плечах, перетянутые серебряно-рубиновыми поясами, скрытыми под тяжелыми мехами. Под теплыми перчатками, как он знал, их ногти были празднично покрыты алым лаком, а лица густо накрашены темной помадой, защищающей от ветра, солнца и летящего снега. Он увидел Мандере, жену Убаши, предположительно беременную, в корзине на боку верблюда. На другой стороне, вероятно, ехали ее двое маленьких детей. Позади них виднелись Санд-чаб, старшая сестра Убаши, и лама Лоузанг, главный жрец торгутского народа. Субэдэй нетерпеливо приподнялся на стременах, пытаясь разглядеть Кедар-чаб сквозь толпу людей, животных и повозок. Ах, вот она! Лицо сияет радостью под меховой шапкой – кажется, она поворачивается к нему, улыбается и машет рукой! Субэдэй, густо покраснев, поднял свое украшенное серебром ружье в знак приветствия, а затем, потеряв ее из виду, опустился обратно в седло.

Теперь почти пришло время аймаку Темуру выстраиваться в колонну. Субэдэй повернул лошадь и увидел бабушку, сидящую на телеге, которой Тенек, казалось, единственный, кто шел пешком, восхищался с преувеличенными жестами.

- Послушай, бабушка, – сказал Субэдэй, пробираясь сквозь овец, которых пасли соседские дети, – ты справишься?

- Я еще не слишком стара, – ответила она.

Субэдэй указал на Тенека.

- Я имею в виду, – сказал он, – почему бы не позволить Тенеку помочь? ... К тому же, ему не на чем ехать.

Тенек что-то пробормотал, с восторгом глядя на телегу бабушки.

В этот момент мимо пробежали овцы, в панике гонимые небрежным всадником.

- Эй, Тенек? – позвала бабушка. – Что ты сказал?

- У дурака что на уме, то и на языке, – пропыхтел Гедесу, тяжело дыша, подъезжая.

Он был взволнован и весь в поту. С самого утра всё шло наперекосяк – овцы не хотели стоять на месте, позавтракать не удалось, и когда же ему теперь отдохнуть?

Гедесу вытер лоб и закричал:

- Эй, Тенек, дурак, живо за овцами! Останови их! ... Я позабочусь о бабушке, – сказал он брату.

Субэдэй заметил новый мушкет, привязанный к спине Гедесу, и широко улыбнулся.

- Ну и ну! – сказал он. – Неужели ты собираешься стать воином?

- Кто-то же должен оставаться со скотом и товарами, а также защищать женщин, – ответил Гедесу, краснея.

- Могу ли я спросить, где ты взял мушкет? – поинтересовался Субэдэй.

- Не твое дело, – огрызнулся Гедесу, становясь пунцовым. – Я заплатил за него хорошие деньги, если ты об этом.

Но тут, то ли овцы вновь запаниковали от неуклюжих попыток Тенека собрать их в кучу, то ли тесно сбившиеся животные поддались всеобщему беспокойству, что повлекло за собой дорожное происшествие: какая-то телега врезалась в телегу бабушки, зацепилась за нее колесом и, зашатавшись на твердой земле, опасно накренилась.

Вскинувшись с неожиданной для его комплекции резкостью, Гедесу развернулся, готовый излить накопившееся с утра раздражение. К его изумлению, это оказалась его собственная телега. Ею управляла Гашун, а рядом, пытаясь удержаться на сиденье, восседал Васильев, чьи руки всё еще были связаны за спиной. Желая сорвать злость, Гедесу замахнулся кнутом, намереваясь отхлестать беспомощного казака.

- Ах, это ты! Бежать вздумал? Стадо мое переполошил! — прорычал он, багровея от ярости.

Терпение Субэдэя иссякало. Он перехватил руку Гедесу и развернул его к себе. Нехотя, с лицом, пылающим от гнева, Гедесу опустил кнут и, бросив угрюмый взгляд на брата, принялся осматривать ущерб, что-то ворча себе под нос.

Тем временем Тенек, возбужденно бормоча что-то невнятное, пытался подставить свою скрюченную спину под ось, чтобы вызволить застрявшее колесо. Он хрюкал и косился на Гедесу, словно дразня его. И у того в голове вдруг промелькнула мысль, что вся эта череда досадных неудач, преследовавших его с самого утра, была подстроена этим ухмыляющимся идиотом. Не в силах сдержаться, Гедесу принялся злобно хлестать горбуна кнутом. Услышав его пронзительные крики, Субэдэй мгновенно подскочил к ним.

Увиденное вывело его из себя. Ярость затмила разум, и его собственный кнут, словно ожившая змея, взметнулся в воздух и обвил оплывшие щеки Гедесу. Острый кончик кнута полоснул по лицу брата, выбив его глаз из глазницы.

Теперь уже Гедесу взвыл от боли, едва не рухнув с лошади прямо в блеющее стадо. Тенек, скуля и корчась, лежал под телегой. Бабушка приковыляла посмотреть, что стряслось. Вслед за ней появилась и жена Гедесу. Гашун поначалу разразилась жестоким смехом при виде мужа, ревущего, как зарезанный баран, с желеобразной массой своего глаза на ладони. Но, быстро оценив, во что обойдется потеря глаза, она начала кричать на Субэдэя. Тот, охваченный болезненным раскаянием, пытался подобрать слова утешения для брата. Но Гедесу, глядя единственным здоровым глазом на кровоточащую плоть в своей руке, вдруг замолчал и произнес громким, отчетливым голосом:

- За глаз, что выбил мой буйный брат, – девять лошадей или сто овец! … И ни одной меньше, так ведь?

Он вырвал свой глаз, словно сорняк с корнем, и выставил его напоказ, как торговец диковинным товаром на базаре. Гедесу держал окровавленные нити, словно драгоценность, поворачивая здоровый глаз то в одну, то в другую сторону, чтобы охватить взглядом всех зрителей. Пораженные его безумием, люди вытягивали шеи, стараясь оценить его жертву и назначенную за нее цену.

- Сто овец! — проревел он, торжествуя.

- Забирай всех, — устало ответил Субэдэй, стыдясь жадности брата и своей причастности к этому позорищу. — Бери всех моих овец, всех до последней.

- Субэдэй! — взвизгнула бабушка.

Но он, не в силах выносить такой торг, пришпорил коня и скрылся в клубах пыли. Бабушка, пылая праведным гневом, повернулась к Гедесу:

- Хватит реветь, жалкий ты сутяга, и слушай меня! Сто овец получишь, и ни одной больше! А теперь прочь с моих глаз! Со мной поедет Тенек, как сказал Субэдэй.

Она вытащила горбуна из-под телеги и, не говоря больше ни слова, вернулась к своей повозке.

Впереди Субэдэй подал знак, и аймак Темуру медленно тронулся в путь, занимая свое место в бескрайней орде. Сам же Субэдэй начал торопливо пробираться к авангарду воинов.

Воспоминание о случившемся жгло, словно раскаленное железо, так, что его собственный глаз заныл от фантомной боли. Субэдэй не понимал, как родные братья, сыновья одной матери, как они с Гедесу, могут питать друг к другу такую лютую ненависть. Возможно, в этом была и его вина – ведь он не раз потешался над Гедесу. Но почему всё должно быть именно так? Не потому ли, что он чувствовал, что натура Гедесу чужда вольному духу торгутов? Скорее, его брат был типичным пленником той странной зависимости, что уже начала разъедать его народ, – рабства медной монете, лицемерным манерам торгашей. Если для большинства овцы были лишь средством выживания, то для таких, как Гедесу, они стали самой сутью жизни, целью, ради которой он готов был на любые ухищрения, лишь бы приумножить свое стадо.

"Да, — подумал Субэдэй, — к лучшему, что мой народ покидает эти русские степи. Возможно, мы уходим вовремя."

Он двигался неспешно, стесненный теснотой повозок и бесчисленных стад, и угнетенный тяжелыми думами. Не замечал приветствий, заглушая болтовню и сплетни, поднимавшиеся вокруг, словно при утренних лучах солнца пена на гребне гигантской волны миграции, неумолимо стремившейся на восток.

- Эй, куда мы вообще направляемся? — выкрикнул кто-то.

- Туда, где трава зеленее, — отозвался другой, — и где нет крепостей!

- Что? Неужели и на Эмбе крепости поставили?

- Только на Яике.

- А! Попытаются ли нас там остановить?

- Возможно... Спроси у знающих... Эй, Субэдэй!

Но он только прибавил ходу, пробираясь сквозь людское море на север, к невысокому хребту, где можно было двигаться свободнее в стороне от орды. "Смогут ли они нас остановить?" — сверлила мысль. "Конечно, попытаются... Обложили нас крепостями, втягивают в свои войны, каждый год забирают шерсть и скот, вынуждают покупать их товары." Субэдэй помнил, как в детстве его народ многое создавал своими руками, а теперь вынужден покупать это. Всё, что говорили вчера на большом собрании, было правдой: у торгутов овец стало больше, чем когда-либо, но с каждым годом они становились всё беднее. Словно ненасытная царица медленно пожирала его народ. И теперь они бежали из ее жадной утробы, но она скоро проснется и вцепится им в пятки.

Достигнув хребта, Субэдэй ощутил ледяной порыв ветра, словно вызов, брошенный прямо в лицо. Внизу, у подножия, лошадь на мгновение завязла в глубоком снегу, но, собравшись с силами, пробилась сквозь сугробы, цепляясь копытами за обледенелые камни. Крепко держась в седле, с уздой в одной руке и кнутом в другой, с новым мушкетом за спиной, он взобрался на вершину.

Перед ним раскинулась бескрайняя, заснеженная степь, уходящая вдаль на юг и на север. Насколько хватало взгляда, до самого горизонта, двигалась орда. Хошуны, словно притоки реки, вливались в основной поток. Над этим морем людей и животных вихри снега заслоняли яркое солнце, словно тонкая белая дымка, поднимающаяся от дыхания движущейся орды.

Хошуны двигались в строгом порядке, освященном веками, как того требовал обычай: в авангарде шли табуны пони, прокладывая путь сквозь снежную целину. За ними, тяжело ступая, двигался крупный рогатый скот и груженые волы, а следом тянулись вереницы верблюдов, связанных в длинные караваны. Овцы и козы, словно живые перекатывающиеся сугробы, беспрестанно перемещались по степи, подгоняемые пастушьими собаками и звонкими голосами хохочущих ребятишек, оседлавших лохматых пони, таких же юрких и проворных, как и сами псы. За ними степенно шествовали старики: одни вели на поводках борзых, а на костлявых запястьях других, укрытых клобуками, восседали гордые беркуты, чью тяжесть позволяли выдерживать лишь искусно вырезанные из стремян костыли. Далее начиналось шествие волов, впряженных в огромные двухколесные телеги. Колеса у них были разные: у одних – цельные, круглые, у других – старомодные, квадратные или восьмиугольные. И, надо сказать, восьмиугольные колеса лучше справлялись с обледенелой дорогой, не скользили и не буксовали, в отличие от круглых, которые изматывали и без того уставших волов. Временами телеги опасно кренились, но редко опрокидывались – женщины и пастухи, опытные возницы, умело направляли волов, удерживая груз в равновесии. Замыкали колонну каждого хошуна пешие старухи и дети, чьей задачей был сбор навоза, который они бросали в специальные телеги с арголом, предназначенным для использования в качестве топлива.

Хошун за хошуном – словно ожившая фреска кочевой жизни разворачивалась перед глазами. Табуны низкорослых пони, скот и навьюченные скарбом вьючные животные, отары овец и коз, ведомые зоркими псами и шустрой детворой; степенные старики с беркутами на руках и борзыми у ног; женщины и мужчины, восседающие на конях или правящие волами, тянущими громоздкие скрипучие телеги; домашние телеги, раздувшиеся от поклажи до самых небес; огромные круглые водовозки, пока заполненные домашней утварью; торжественные белые храмовые телеги; телеги, груженные сеном и зерном для скота; и, замыкая шествие, телеги с кизяком, за которыми неспешно брели старухи и дети. Бесконечным, повторяющимся узором из животных, людей и повозок торгутская орда, хошун за хошуном, аймак за аймаком, улус за улусом, словно могучая река, неудержимым потоком текла на восток.

Субэдэй, наблюдавший за движением с горного хребта, время от времени замечал, как целые хошуны, а порой и аймаки, словно в нерешительности, замирали, дрейфовали, вновь останавливались, а затем с новой силой устремлялись вперед. Это напоминало ледяные глыбы в весеннее половодье, неукротимые течения и водовороты реки, широкой, как морской прилив, и мощной, как ледник, стремительно несущейся на восток.

Далеко на юге, почти в шестидесяти милях, правый фланг орды формировали улусы Цебека и его братьев Кирепа и Аксакала, а также улусы Ассарко, Маши, Яндита и Заатуна, объединенные под военным началом принца Цебека, председателя Торгутского совета и двоюродного брата хана.

На крайнем севере, на левом фланге, под командованием принца Шеаренга шли крупные улусы Бууруна и Кератов.

В арьергарде, подтягивая основные силы, располагались улусы Бамбара, Сапсора, а также более мелкие улусы Кокшинар и Хандур, объединенные под командованием принца Бамбара.

В центре торгутской орды, простираясь далеко на восток, находился обширный улус Убаши-хана, к которому примыкали улусы его тестя Эрранпала, Тукчи, Мергхона и Самианга, Гуиджи Балжура, а также небольшой контингент перебежчиков из башкир и туркмен. Все эти силы находились под предводительством самого Убаши-хана.

На флангах и в тылу орды были размещены мощные отряды воинов. В авангарде же, на значительном удалении, двигались десять тысяч отборных торгутских воинов под командованием Темуру и его давнего соратника Момотубаша, зайсангов-генералов Убаши, ветеранов бесчисленных сражений с дикими кочевыми ордами и прославленных героев недавней Русско-Турецкой войны.

Из всего великого Торгутского знамени лишь дербетские улусы князей Дондеркова и Галдана, не сумевшие или не пожелавшие переправиться через Волгу, остались позади.

По мере продвижения огромные вереницы повозок и скота начали формироваться в три основные колонны, каждая из которых, в свою очередь, состояла из бесчисленных потоков хошунов и аймаков. Центральная колонна, возглавляемая Убаши и замыкаемая Бамбаром, растянулась почти на семьдесят пять верст от головы до хвоста, охватывая территорию шириной более тридцати верст. При этом длинные нити хошунов и аймаков в конечном итоге сомкнутся в линию шириной около пятнадцати-двадцати верст. Левое и правое крылья орды – фланговые колонны Шеаренга и Цебека – были отделены от центра военными коридорами шириной в несколько верст. Каждая из этих колонн, состоящая, как и главная, из множества нитей хошунов и аймаков, в конечном итоге приобретет примерно такую же длину и около двух третей ширины центральной колонны. Таким образом, на территории, простирающейся более чем на семьдесят пять верст в длину и почти на шестьдесят верст в ширину, торгуты сформировали три гигантские армии из мигрирующих животных, повозок и людей.

Для Субэдэя это было волнующее, захватывающее зрелище.

Он никогда не видел, чтобы вся Волжская орда двигалась так слаженно и в то же время занимала необъятное пространство, простирающееся дальше, чем мог охватить взгляд. Из всей истории своего народа он не мог припомнить ни одной легенды, ни одного предания, в которых упоминалось бы такое огромное количество людей, одновременно отправившихся в путешествие к далекой и неведомой цели со всем своим скотом и имуществом.

Действительно, здесь было около четырехсот тысяч человек, вдвое больше лошадей и пони, почти пять миллионов голов скота, овец, коз и волов, и более ста тысяч собак.

Сердце его трепетало от этого зрелища – от вида знамен Убаши-хана, развевающихся далеко впереди, среди авангарда воинов, и торгутских штандартов, похожих на бело-голубые клочки тумана. И он подтолкнул своего коня вперед.

Там, где заканчивался хребет, простиралась ровная гладь утоптанного снега, а в нескольких верстах впереди виднелся лишь авангард. Его крепкий конь помчался вниз по склону и выскочил на снег. Из-под копыт вылетали синие осколки льда, смешанные со снегом, поскольку здесь начинались обширные солончаки, которые можно было пересечь только в середине зимы. Стук копыт его коня разносился приглушенными ударами по ледяной поверхности. Он ворвался в ряды воинов с криком:

"Я-боннах!"

Люди приветствовали его, некоторые пели, и все внимательно всматривались вперед, выискивая над сверкающим снегом признаки опасности и ориентиры, и просто радуясь наступлению ясного нового утра во главе своего народа.

Во время езды некоторые из них запели песню, меланхолию которой опровергали их горящие глаза:

"О, мой конь родился

За тем травянистым холмом.

Солдаты царицы

С завистью смотрели на моего коня.

Цвет шерсти моего коня

Прекрасен, как небо и облака.

Когда мой конь бежал,

За ним поднималось облако пыли.

Он был высок, и шерсть его была голубой.

О! Куда же мог деться мой конь?"

Субэдэй с бурной меланхолией подхватил песню, и когда они закончили, он дико расхохотался вместе со всеми, презирая царских воров, от которых они бежали. Экстаз свободы опьянял их: чистое голубое небо над головой, девственная белизна снега под ногами. Затем кто-то выкрикнул и затянул военную песню, о которой говорили, что она пришла еще со времен Темуджина, великого хана Чингисхана:

"Какое наслаждение, какая слава и радость –

Покорять и убивать наших врагов!

Слышать вопли их слуг!

Захватывать их богатства и жен!

Превращать животы их жен

В наше победное ложе!"

Юные сердца, подобные Субэдэю, пылали жаждой битвы и победы во имя своего народа, и их голоса звенели в песне. Но были и другие, более зрелые воины, которые лишь сдержанно улыбались, с тихой задумчивостью слушая это пылкое пение.

Молодым достаточно было выплеснуть свою энергию в звуках. Но важно было помнить, что торгуты ищут не грабежа и войны, а свободы и мира. А позади них, во всех сторон, и впереди, таилась могучая сила царицы. Эти мысли, словно ледяной ветер, остужали пыл старших, таких как Темуру и Момотубаш, видевших в обманчивой ясности снега и неба лишь ловушку, призванную усыпить бдительность ослепительным блеском белизны и лазури.

Но во всех мужчинах, от мала до велика, теперь поднимались воодушевление и надежда, вырвавшиеся на волю подобно фонтанам юношеского смеха после долгих лет угнетения. И песня, этот стремительный порыв авангарда, словно эпицентр сияющей области высокого давления, втягивающий в свою орбиту попутные ветры, увлекала за собой всю, опьяненную свободой и радостью, орду волжских торгутов, сметающуюся из России на восток, сквозь снег и лед, к ясным, вольным землям рассвета.

Глава 4.

Солнце, преодолев зимний меридиан, неспешно клонилось к юго-западу, пылая, как далекий костер, и окрашивая дымчатый снег, застывший в вечернем воздухе. Легкий ветерок едва ощутимо колыхал снежную пыль, плывущую над степью, словно дым от сухой травы. Мороз, обжигая, пронизывал до костей, когда сумерки стремительной тенью наступали с востока. Вдали, на окраинах орды, будто призраки, возникали тощие серые волки, крадучись из укрытий, чтобы тоскливо выть на холодные звезды, чуя дразнящий запах плоти.

Богачи кутались в роскошные меховые плащи из барсука и норки, в то время как бедняки, дрожа в грубых козлиных тулупах, жались к животным в поисках тепла.

Измученные долгим днем на зимнем ветру, старики и старухи особенно остро ощущали вечерний холод. Дети капризничали, плача от голода и усталости. За целый день они получили лишь крохотную порцию сухого молока, разведенного в воде. Ночь не сулила ничего утешительного – разве что немного кипяченого снега, приправленного кирпичным чаем, да горсть пшена, чтобы хоть на миг утолить голод.

Неудержимая радость, поддерживавшая людей весь день – восторг от успешного начала миграции, несмотря на угрозу волжских крепостей – к ночи сменилась трезвым осознанием суровой правды: этот форсированный зимний марш означал, что путь к свободе, если он вообще возможен, будет усеян одними лишениями и страданиями.

В ту ночь было разбито лишь несколько походных кибиток, когда далеко за полночь объявили привал. Днем мигрирующая орда растянулась в три гигантские колонны, каждая шириной от пятнадцати до двадцати трех верст и длиной почти в шестьдесят. Но с наступлением сумерек аймаки и улусы начали сближаться, и когда Убаши-хан наконец отдал приказ остановиться, передовые аймаки каждой колонны замерли, а задние хошуны продолжали напирать вперед, пока орда не сомкнулась как можно плотнее, оставив открытыми лишь военные коридоры между аймаками.

Здесь, на солончаке, под снегом не было ни единой травинки для скота. Скудные запасы сена из обозных телег распределялись между измученными животными, тесно сбившимися в дрожащие кучи. Под повозками женщины разводили крошечные костры, едва достаточные для кипячения снега – ведь вокруг не было ни деревьев, ни даже саксауловых кустарников, лишь небольшая порция кизяка для поддержания слабого пламени. Не было ни песен, ни разговоров – только изматывающая тишина. Очень скоро торгутское войско превратилось в дремлющую тень, могуче раскинувшуюся над замерзшим болотом.