"Торгуты"

- Идите-ка вы погрейтесь, я сам здесь со всем управлюсь.

- Ну и ну! Да что это на Гедесу нашло! – саркастически отозвалась бабушка, не отрываясь от заточки длинного ножа. – Думаешь, я уже не в силах разделать собственную скотину? – добавила она, лукаво подмигнув Мергену и Елдену.

Сумерки сгущались, пока они работали замерзшими, окоченевшими пальцами. Вскоре вспыхнули несколько факелов из тростника, пропитанного бараньим жиром. В растоптанном, обагренном кровью овраге их тени, искаженные и гротескные, плясали на фоне снежных громад.

У Гедесу при виде сочных кусков отборной говядины, отрезанных от четвертин и ребер скота, заблестели глаза и потекли слюнки.

- Сегодня вечером устроим настоящий праздник живота, наедимся до отвала! — выпалил он, не в силах скрыть предвкушение. — Правда ведь?

Но бабушка, одарив его ледяным взглядом, словно окатила ведром холодной воды, пресекла его ликование.

- Я собираюсь засолить эту говядину, — заявила она. — Она нам еще ох как пригодится, и съедим мы ее раньше, чем закончится наш путь.

Елден и Мерген согласились с бабушкой, понимая, что им предстоит долгий зимний переход. Но на их лицах, тем не менее, промелькнуло то же разочарование, что и у Гедесу. Однако они заметно оживились, когда бабушка пообещала каждому за помощь целую четверть говядины. Гедесу же, напротив, принялся за работу без особого энтузиазма, угрюмо представляя, как отборная говядина будет томиться в бабушкиной телеге, пропитываясь солью. Когда же пришло время выносить куски мяса из оврага, его осенила новая мысль.

- Послушай, бабушка, – предложил он, стараясь говорить непринужденно. – В моих телегах наверняка найдется место для мяса.

- Я сама повезу свое, – живо отрезала она.

Однако стало очевидно, что для того, чтобы освободить место для четвертины говядины, ей придется пожертвовать частью своего домашнего скарба.

- Что ж, может, кое-что отдам соседям, — задумчиво произнесла она. — Вон, большой медный фестивальный котел, например. От него всё равно никакой пользы.

Гедесу жадно окинул взглядом искусно выполненный котел, предмет особой ценности, и прищурился своим здоровым глазом.

- Верно говоришь, — согласился он, — большой он, да. Но это потому, что ты сейчас мало готовишь. А у меня, знаешь ли, всё иначе… Такую громоздкую махину таскать хлопотно, конечно, но всё же…

- Может, жене Елдена отдам, — размышляла бабушка вслух.

- Нельзя! Ты не можешь этого сделать! — резко воскликнул Гедесу, выпучив глаз. — Если уж кому и отдавать, бабушка, то только мне!

- Кому захочу, тому и отдам, — холодно отрезала бабушка. — А теперь бери свою четвертину и проваливай!

Гедесу взвалил на коня четверть говядины и вскочил в седло. Конь, ощущая влажную тяжесть на спине, несколько раз обернулся, пытаясь обнюхать ношу. В ответ Гедесу злобно хлестнул его кнутом.

Когда он подъехал к себе, Гашун и Васильев уже разбили лагерь. Походная кибитка, натянутая между телегами, едва защищала от пронизывающего ветра. Гедесу швырнул четверть говядины на промерзшую землю. Раздражение клокотало в нем, пока он ожидал, когда Гашун приготовит мясо. Он раз за разом пересказывал случившееся, и в каждом его слове сквозила обида на бабушкину скупость. Не дожидаясь готовности мяса, Гедесу снова и снова запускал руку в котел, отрезая дымящиеся куски. Нарушал древний закон – запрет на использование ножа в общем котле, делая это с вызывающей бравадой, словно бросая вызов всему мелочному миру. Ворча и чавкая, Гедесу кидал хрящи и кости своим рычащим псам, не забывая осыпать Васильева придирками и новыми поручениями.

- Хорошо, что я не распорол ему брюхо, как овце! — прорычал он себе под нос. — Посмотрел бы я, как Субэдэй посмеет встать у меня на пути!

Гашун замерла, помешивая варево.

- О, есть и другие способы усмирить твоего нахального брата, не переживай. Васильев, как видишь, всегда под рукой… И подумай вот о чем: возможно, через Васильева мы сумеем нанести ответный удар Субэдэю…

Произнеся это, она опустила взгляд в котел, делая вид, что занята мясом, томившимся на огне из кизяка, возле которого они устроились под телегой. Гашун прикусила язык, пожалев о сказанном, и надеялась, что Гедесу слишком поглощен едой, чтобы расслышать ее слова. Но он резко повернул голову, словно высматривая что-то своим невидящим глазом из-под повязки.

- Какие способы? О чем ты?

- Да ни о чем, — отрезала она, переходя на язвительный тон, чтобы сменить тему. — Ни о чем, чего такому червю, как ты, не понять… Подумать только, — она повысила голос, кипя от злости, — у этой старухи есть котел – прекрасный медный котел, который должен был достаться старшему сыну! А он пылился без дела, пока она не вздумала отдать его соседям… И кому! Жене Елдена, представь себе!… Какой же ты червь! – выплюнула она в сторону подошедшего Мергена.

- Что за шум? — спросил тот, переминаясь с ноги на ногу в снегу, и наклонился, чтобы согреться у огня.

Гедесу, с раздутыми щеками, яростно краснеющими в отблесках костра, пыхтел и ворочался на циновке под телегой. Выплюнув кусок хряща, он с шумом отрыгнул.

- Знаете что, – проворчал он. – Я только что говорил, как постыдно, что мы все вынуждены тащиться так медленно только потому, что у кого-то скот теряется в снегу. Откуда нам знать, не выслеживают ли нас казаки где-нибудь в болотах? Я считаю, те, кто может двигаться быстрее, должны идти вперед.

- Ну, сосед, — с мягким сарказмом ответил Мерген, — собаки и лошади бегают быстрее всех, разве нет? Вскоре они будут далеко впереди наших воинов. Овцы разбредутся во все стороны, старики и калеки потеряются… Что это будет за поход, скажи на милость?

- Таков уклад в русских городах, – вклинился Васильев. – Каждый волен идти своим путем, легко и свободно. А на фабриках, как в Сарепте, люди день за днем крутятся, как белки в колесе, не видя ни просвета, ни движения вперед.

- Это потому, что они лентяи, — злобно огрызнулась Гашун. — Их лень и безделье довели их до такого!

- Женщина права, — важно произнес Гедесу, отрезая себе еще один кусок мяса, которое теперь аппетитно благоухало в котле.

Мерген и Васильев жадно принюхались.

Гедесу вскинул на них взгляд и злобно процедил:

- Проваливайте! Неужели нельзя дать человеку немного покоя и отдыха в собственном доме?

Васильев расхохотался.

- Мерген, — резко бросила Гашун, — свяжи Васильева на ночь.

- И смотри, — крикнул ему вслед Гедесу, — используй старые ремни.

- Что?! – вскипела его жена. – Этот скряга готов потерять раба, лишь бы кожу сэкономить? Червь! Иногда нужно потратиться, чтобы не потерять больше… Мерген, новые ремни!

Насытившись до отвала, после долгой череды сытых отрыжек, Гедесу уполз в свою кибитку, но заснуть никак не мог. Мысли вихрем кружились в голове: беспечный Субэдэй, свободно мчащийся где-то впереди, глупый Тенек, злые усмешки людей, неприязнь бабушки… Лишь Гашун, несмотря на свой язвительный нрав, искренне заботилась о его благополучии. События дня терзали память, он казался себе жалким, униженным и осмеянным всеми. Эти мысли, словно кипящий бульон, сгущались вокруг медного котла, который, возможно, уже оказался в руках жены Елдена. Такой исход стал бы последней каплей – новым унизительным ударом, которого Гашун ему бы никогда не простила… Незадолго до рассвета Гедесу выполз их кибитки и, дрожа от холода, замер в леденящей тишине ночи, прежде чем крадучись направиться к бабушкиной телеге.

Гашун тоже не сомкнула глаз. Услышав, как Гедесу крадется по хрустящему снегу, она едва заметно улыбнулась. В голове, словно потревоженные пчелы, роились мысли: Субэдэй, неприязнь окружающих, Васильев… Затаив дыхание, она прислушалась. В том направлении, куда ушел Гедесу, недовольно заворчали собаки. Затем, напрягая слух, уловила ровный, глубокий храп Васильева, доносящийся откуда-то сверху, с телеги… Внезапно лицо ее исказилось в гримасе, и она, бесшумно выскользнув из кибитки, стремительно направилась к спящему связанному пленнику.

Васильев, укрытый грубой козьей шкурой, лежал неподвижно, намертво стянутый ремнями. Голова запрокинута назад, шапка съехала набок, и светлые волосы с бородой в ночной темноте казались слегка припорошены инеем.

– Пес… – пробормотала она, вглядываясь в его лицо. – Чужак…

Но когда она занесла над ним нож, ее тонкие губы приоткрылись, и из груди вырвался тихий нежный вздох, полный смятения. Лезвие, холодное и одинокое, как ночной ветер, потеряло свою власть над ней. Рука ее дрогнула. Неужели она пришла не убивать?

Белый пар вырывался из ее рта в морозном воздухе. Неужели это всего лишь влечение? И дело совсем не в Субэдэе, а в горячем теле рядом, в жажде жизни? Всего лишь в теле Васильева, светлобородого незнакомца, которого она хотела убить в отместку Субэдэю?… Дрожа всем телом, она перерезала ремни, сковывающие его руки. Маленькие белые облачка выдыхаемого воздуха таяли в морозной тишине. Напрочь забыв о холоде и открытом небе, о том, что они практически у всех на виду, она наклонилась, коснулась губами его лица и, словно утоляя жажду, начала ласкать его, пробуждая нежными прикосновениями.

Внезапно тишину пронзил грохот, словно удар гонга. Из темноты вывалился Гедес вслед за большим медным котлом, который, ударившись о колесо телеги, замер с гулким металлическим звоном. Шумно пыхтя, поднимая котел, он вгляделся в тени, где Гашун слезала с телеги.

- Что? – смог выдохнуть он. – Что это было?

На мгновение она замерла, виноватая фигура с ножом в руке и подрагивающими губами. Гедесу, прижимая к животу большой медный котел, смотрел на нее с немым обвинением. Но Гашун быстро взяла себя в руки и, ткнув пальцем в котел, который он держал перед собой, словно медный живот, прошипела:

- Тише, дурак! Что ты наделал? Я проверяла казака – мне показалось, он собирается бежать… Хватит смотреть как идиот! Кажется, ты всех разбудил! Отличную работу ты сегодня проделал – украл котел у своей бабушки!

- Но… — пробормотал Гедесу, — я достал его для тебя! Возьми же, скорей! Он твой!

Он обернулся, прислушиваясь к шуму, который нарастал в лагере. Далеко впереди внезапно громыхнула медная пушка, сотрясая воздух. Гедесу сунул жене тяжелый котел.

- Да, он твой! Спрячь его куда-нибудь! — бормотал он, слыша, как просыпаются люди. — Это всё дурак Тенек… должно быть, он стоял на страже! Не уверен, что он меня видел… Да какая теперь разница! — добавил он оправдывающимся тоном. — Если бы она отдала его жене Елдена, это было бы неправильно. Ведь это мое право дарить…

Но прятать котел было слишком поздно. Бабушка уже шла к ним, а рядом с ней скакал Тенек. Вместе с ними приближались Хоочин и несколько старейшин аймака, а также множество соседей, разбуженных шумом и утренней пушечной пальбой. Рога и барабаны звучали по всей орде... К Гедесу и Гашун, беспомощно стоящим у своих телег в тусклом свете рассвета, приближалась толпа. Большой котел лежал перевернутым в снегу, как будто нарочно выставленный на всеобщее обозрение.

- Это твой котел? — спросил Хоочин.

- Мой, — живо ответила бабушка. — Посиди на нем, Тенек, а то, с такими-то людьми вокруг, всего можно ожидать.

Люди расхохотались, подтрунивая над сарказмом бабушки и над Гедесу, который, обычно такой хвастливый, теперь трусливо жался.

- Но… — промямлил он, — она собиралась отдать его жене Елдена… По праву, он должен принадлежать мне!

- Как не стыдно красть, Гедесу! — выкрикнул кто-то из толпы.

Бабушка подошла к внуку вплотную и ткнула его костлявым пальцем почти в нос.

- Сто овец! — торжествующе прокаркала она и повернулась к толпе. — Разве я не права?

Хоочин поглаживал свою тонкую бородку, наблюдая за зятем, чтобы понять, как тот выпутается из этой передряги. В глазах Хоочина мелькнул хитрый огонек – он, как и многие, не питал симпатии к жадному и напыщенному старшему сыну Темуру.

Вокруг них царил гвалт, лагерь превратился в хаотичный балаган. Гедесу казалось, что его нарочно хотели лишить возможности ясно думать и говорить. Он взглянул на Хоочина, пытаясь угадать его мысли и найти мудрое решение. Знал, что старик, заботясь о благосостоянии своей дочери, может и не захочет разорять Гедесу на сто овец. Поэтому он, наконец, выдавил:

- Сто овец… Но это невозможно! Я же бедный человек, едва свожу концы, а у меня жена, семья… Вы же сами знаете, тесть!

- Ложь! — выкрикнул кто-то. — Ты получил всех овец Норбо!

- И Субэдэя тоже! — поддакнула бабушка.

Все замерли в ожидании решения Хоочина.

Предчувствия не обманули Гедесу. Хоочин и его дочь Гашун обменялись быстрыми взглядами и что-то прошептали друг другу. Старик откашлялся и изрек ученым тоном:

- Закон гласит в таком случае: если человек жалеет своих овец, пусть отдаст один из своих пальцев.

Гашун исчезла так же внезапно, как и появилась. Гедесу остался наедине с враждебными лицами, ожидающими его решения. Бабушка смотрела на него с суровой усмешкой, и в холодном голубом свете рассвета всё вокруг казалось ему безжалостным и чуждым.

Люди нетерпеливо переминались с ноги на ногу в месиве грязи и талого снега. Чихание то и дело прорывалось сквозь тишину, но ни смеха, ни разговоров слышно не было. Гедесу с горечью взглянул на огромный медный котел, осознавая, что рисковал своими овцами не ради себя, а ради Гашун! И где же она теперь? В памяти всплыло ее лицо, искаженное жалким подобием улыбки, губы расслабленные и дрожащие... Ярость вспыхнула в нем. Он пнул котел ногой, и Тенек, подпрыгнув, словно испуганный колокольчик, юркнул за юбку бабушки. Гедесу тяжело вздохнул, плечи понуро опустились. Наконец, он поднял взгляд.

- Хорошо, — злобно процедил он, лукаво прищурившись, и растопырил пухлую ладонь. — Получите палец. Но ни одной овцы!

- Невелика потеря, — презрительно хмыкнула бабушка. — Мерген, принеси топор! Этот человек даже не овца, он — аргол! А тебе, Тенек, — обратилась она к горбуну, — как поймавшему его кривой палец на воровстве, выпала честь отрубить его.

Все сочли это справедливым исходом. У торгутов воровство каралось с неумолимой точностью. Однако Темуру, узнав о случившемся, опечалился очередной жадностью Гедесу. Он молча ехал в рассветных сумерках, размышляя о поступке старшего сына, и наконец с отвращением произнес:

- Что за человек этот Гедесу! Сначала глаз, теперь палец! Да он бы позволил разрубить себя на кусочки, если бы за каждый кусок получал по сотне овец! Разве не так?

Субэдэй и Норбо, ехавшие неподалеку, переглянулись и, подмигнув друг другу, обменялись понимающими ухмылками. Субэдэй заметил:

- Я слышал, бабушка сказала: "Этот человек даже не овца, он — аргол!

- Хорошо сказано, - ухмыльнулся Норбо, - очень хорошо! Но самое забавное, что она доверила топор Тенеку, чтобы тот отрубил палец Гедесу!

Темуру глубоко вздохнул и сплюнул в сторону, отгоняя неприятные мысли. Были и другие заботы, куда более важные…

И они двинулись дальше.

Перед ними раскинулись холмистые просторы, укрытые парчой искрящегося снега. Редкие деревья, словно тонкие нити, указывали на извилистые русла замерзших ручьев. Воздух звенел морозной чистотой, а солнце, низкое и янтарное, скупо дарило свет зимнему небу. Чтобы уберечь глаза от слепящей белизны, воины чернили скулы и веки. На снежном полотне то и дело мелькали следы зайцев и куниц, и молодые охотники с тоской поглядывали на заснеженные скалы и подлесок, где могла притаиться добыча. Но старые воины, умудренные опытом, ехали вперед, не позволяя себе отвлечься, зная, что в каждом овраге и лесистом прибрежье может подстерегать враг.

Яик был уже близко, возможно, в одном дне пути, а за ним - русские крепости и казачьи гарнизоны. Киргиз-кайсаки тоже могли появиться с северо-востока.

По мере приближения к этому опасному рубежу, на пятый день пути, скорость передвижения заметно упала. Небольшие отряды разведчиков, словно чуткие тени, прочесывали окрестности на много верст во всех направлениях. Это была чужая, недружелюбная земля, и каждый холм, каждый овраг таил в себе потенциальную угрозу. Из-за изрезанного рельефа, который еще вчера казался предпочтительнее бесплодных болот, орда растянулась, рассеявшись по большей площади, чем прежде. Народ охватило напряженное, тревожное ожидание.

Во второй половине дня разведчики внезапно наткнулись на следы огромного отряда всадников. Кто они, откуда пришли, куда направляются и как давно пронеслись здесь – оставалось загадкой. Словно стрелы, разведчики помчались обратно к передовым войскам, которые широким фронтом двигались в нескольких верстах впереди основных хошунов с телегами и скотом.

Тревожная весть достигла Убаши-хана, находившегося в самой гуще войска вместе с Темуру и Момотубашем. Не медля ни мгновения, хотя день еще был в зените, он отдал приказ тотчас же остановить продвижение.

По всем улусам разлетелись гонцы с повелением аймакам и хошунам сомкнуть ряды. Князей и вождей созывали на военный совет, который должен был состояться с наступлением темноты, под покровом сгущающихся сумерек.

Слухи и волнение охватили орду.

- Эй, воин! - кричали люди, обращаясь к проносящимся мимо гонцам. - Правда ли, что впереди казаки рубятся с нашими?

- То киргизы, сосед, - говорили другие, - они взяли нас в кольцо!

Но гонцы, летящие на конях в поиске шуленгов и офицеров аймаков, не ведали ничего, кроме текста своих приказов.

- Дядя, - обращались они к шуленгам, запыхавшись, - сомкните ряды! Вы занимаете место, достойное дюжины хошунов!

- Невозможно, воин.

- Таков приказ хана! – настаивал гонец.

- Эй, дружище, да разве не видишь? – возражал шуленг, указывая рукой вдаль. – Прямо перед нами аймак Яннина! Нам нужно брать гораздо левее, на полторы версты, а то и больше.

Субэдэй, мчавшийся с посланием к принцу Бамбару, находившемуся в арьергарде, то и дело натыкался на хошуны, в отчаянии пытавшиеся вернуться на свои места. Три огромные колонны орды, растянувшись и разделившись, превратили холмистую местность в хаотичное переплетение верениц животных и повозок, пробиравшихся по белым, извилистым луговинам. Часто хошуны одного аймака, разделенные скалистым хребтом, оказывались оторванными друг от друга на многие версты. Теперь, когда передовые аймаки замерли, многие из этих заблудившихся хошунов отчаянно пытались сместиться вправо или влево, прежде чем проход будет окончательно заблокирован прибывающими. Субэдэю нередко приходилось пережидать, пока шумные потоки животных, словно разбушевавшуюся реку, прогоняли через его путь в поисках их аймаков.

Колючий послеполуденный воздух искрился морозной снежной пылью. Животные перекликались мычанием, собаки звонко лаяли, людские голоса звенели возбуждением. То тут, то там ставили на ноги телеги, опрокинутые в спешке, пока женщины, сдерживая волов за узду, не давали им сорваться с места. Детишки, ловко щелкая длинными кнутами, носились на пони, приглядывая за скотом. В воздухе стоял оглушительный гул, в котором тонули даже самые громкие крик людские голоса звенели возбуждением и.

Однажды Субэдэй подъехал к кромке густого леса, тянувшегося вдоль ручья темной полосой на версту по обе стороны. Он казался островом тишины посреди бушующего моря. Торгуты суеверно относились к лесам, и огромные мигрирующие колонны обходили стороной долину темных зимних деревьев на значительном расстоянии к северу и югу. Субэдэй поскакал вдоль берега ручья под сенью молчаливых деревьев. Издалека, словно эхо в пещере, доносились слабые звуки орды – приглушенные отголоски могучего, но далекого рева. Порой, казалось, крик или лай собаки доносились совсем рядом, из-под темных сводов. И тогда Субэдэй пришпоривал коня, ускоряя бег.

Когда он выбрался из леса, солнце уже клонилось к западу, окрашивая небо багрянцем. Нескончаемые колонны людей и животных по-прежнему двигались с запада, переливаясь волна за волной через склоны бесконечным, живым потоком. Субэдэй старался держаться хребтов и скалистых возвышенностей. Но, взобравшись на очередной склон, он вновь оказывался перед бескрайним морем плетущихся животных и раскачивающихся, гремящих повозок. Вдалеке, в последних лучах заходящего солнца, на дальнем склоне, виднелись другие нескончаемые толпы людей и скота – их крошечные черные силуэты четко вырисовывались на фоне пылающего заката. А еще дальше на западе, возможно, верстах в тридцати, у самого горизонта, где все тонуло в предвечерней дымке, редкие красные лучи солнца изредка поблескивали на начищенном оружии или на украшенной сбруе коня какого-нибудь знатного воина.

Местность здесь уже не была такой холмистой, и Субэдэй, наконец, нашел проход между огромными колоннами. Теперь он скакал довольно быстро, стремясь к арьергарду.

Уже в глубоких сумерках он миновал последние, разрозненные хошуны. Тонкий серп луны повис в западном небе, едва освещая истоптанную землю. Там, где прошла орда, снег и грязь перемешались, образовав липкое месиво, усеянное галькой, тускло поблескивающей в лунном свете. Могучий гул миграции стихал на востоке, растворяясь в ночной тишине. На мгновение Субэдэй задрожал, его пронзила мысль, что он мог пропустить войска арьергарда. Земля к западу казалась пустынной и безмолвной. Он перевел кобылу на шаг, напряженно прислушиваясь, и вдруг услышал – слабый, но отчетливый звук скачущих всадников...

Ближе к полуночи Субэдэй и старый князь Бамбар, в сопровождении небольшого отряда, добрались до передового лагеря, где должен был состояться Сарга – совет торгутов. Орда медленно уплотнялась, хотя повозки и животные всё еще покрывали огромную территорию, освещенную бесчисленными кострами, разгоревшимися после захода луны. Местность изобиловала деревьями и подлеском, и большие кучи дров были заготовлены для костра совета. Вдоль границ орды караул несли в две линии. Воины патрулировали в темноте, яростно потрясая копьями и мушкетами и время от времени целясь в тени деревьев и скал, настороженно вглядываясь в ночь. Субэдэй отъехал, чтобы присоединиться к своей роте, которая располагалась верстах в десяти к востоку от костра совета, вдоль линии караула. Сарга, наконец, началась.

Восседая на войлочных ковриках вокруг пылающего костра, члены совета углубились в изучение грубых пергаментных карт, испещренных речными руслами и отметками русских крепостей. Пламя костра выхватывало из темноты их сосредоточенные лица, освещая морщины, шрамы и суровые взгляды, полные решимости и тревоги.

Князь Бамбар, поглаживая свои седые усы, немногословно внимал выступающим, прищурив проницательные глаза. Шеаренг, убедительный мужчина лет сорока, джунгарский князь, примкнувший к торгутам после китайской резни 1758 года, то и дело твердил о "защите позиций" и "возможностях для торга". А Цебек, председатель Сарги, на семь лет старше своего кузена Убаши, красивый мужчина с распутными, глубоко посаженными глазами, беспрестанно сворачивал и разворачивал карты, начертанные им самим и ламой Лоузангом.

- Как вам, безусловно, известно, — произнес он скучающим тоном, — мы находимся всего в дне пути к западу от Яика и менее чем в дне пути к югу от крепости Кулагина... К слову, осмелюсь заметить, эти карты ничуть не уступают русским и казачьим. В Черкасске я многому научился, в том числе и картографии.

Цебек снисходительно улыбнулся, постукивая пальцами по пергаменту. У мужчин, расположившихся ближе к огню, верхняя одежда была распахнута, обнажая мех на груди, а шапки сдвинуты на затылок. Момотубаш хмыкнул и подался вперед.

- Включая высшую стратегию бегства, - прямо заявил он, бросив колкий выпад в сторону Цебека.

- Господа, господа! - неловко произнес Убаши, пытаясь сгладить острые углы. - Что было, то прошло, прошу вас!

- Да, давайте перейдем к делу! - поддержал Бамбар, впервые подав голос.

- Именно, – согласился Шеаренг, разворачивая одну из карт Цебека так, чтобы все могли видеть ее в свете костра. – Обратите внимание: здесь три линии крепостей. Первая – север и юг по Волге. Вторая – север и юг по Яику. - Он постучал пальцем по пергаменту, указывая на расположение их зимних и летних земель. - Вместе они сумели нас сжать, господа, загнав в угол, словно дичь в западню.

- Да знаем, знаем, – буркнул Момотубаш, не скрывая своего раздражения.

Темуру легонько толкнул старого друга в бок, зная, как Момотубаш не переносит ни Цебека, ни Шеаренга, и пытаясь предотвратить назревающую перепалку. Момотубаш сердито пробормотал: "Но мы действительно всё это знаем, разве не так?"

Шеаренг, едва скрывая раздражение, продолжил, стараясь не обращать внимания на колкости Момотубаша:

- Теперь, если вы снова взгляните на карту, третья линия – Тобольская. Она значительно севернее и тянется с запада на восток. Русские будут бессильны нанести нам удар, как только мы переправимся через Яик. Тобольская линия находится слишком далеко на севере.

- А что насчет следов на снегу? - проворчал Момотубаш, не унимаясь.

- Я собирался предложить, – сухо ответил Цебек, – немного скорректировать курс и переправиться через Яик ниже по течению. Там наверняка найдутся следы старых казаков, ушедших на зимнюю рыбалку на Каспий. Ближайшая крепость, как видите, далеко на юге. Переправимся между ними – и что тогда помешает нам рвануть прямо к Эмбе?