"Торгуты"

- Теперь я нарушил закон, – тихо произнес он, опуская глаза на нее.

Она смотрела на него сквозь моросящий воздух и сгущавшуюся тьму так, словно они попали в плен какой-то трагической мысли. И она проговорила странным тоном, почти с удивлением:

- Между нами не будет закона, Субэдэй, даже смерти.

На мгновение они застыли, словно скованные внезапным ледяным ветром, глядя друг на друга так, как будто их поймали в зыбкую паутину судьбы, еще не сплетенной в мыслях Хан Тенгри, Владыки Неба. А затем вмиг чары рассеялись, словно утренний туман, и кони их, повинуясь негласному приказу, развернулись. Вместе они вскарабкались сквозь кустарник по крутому склону и из темного леса вырвались в твердую, холодную степь, где властвовал лишь ветер. Не обращая внимания на звезды, всё еще висящие, словно острия мечей, над их головами, они мчались на север по Саратовской дороге, оставляя позади последние тусклые огоньки форта Дженат. Копыта их коней звенели по льду широких, но неглубоких притоков Волги, отзываясь эхом в безмолвной степи. Они скакали на север, к улусу Убаши-хана, пролетая мимо густонаселенных хошунов, где уже кипела работа: люди складывали свои телеги и собирали скот, готовясь сняться с места с первыми лучами солнца. Всадники приветствовали их радостными возгласами и неслись дальше бок о бок, оглашая степь смехом и бросая вызов ледяному северному ветру.

Глава 2.

Ночь властвовала над землей, сковывая ее всё более лютым холодом. Небесный свод, кристально чистый, превратился в бездонную пропасть из темного сверкающего льда, по которому звезды, словно торопясь исчезнуть, стремительно скользили на запад.

До рассвета, назначенного часом отъезда, оставалось уладить еще бесчисленное множество дел.

Зимние кочевья Торгутской орды раскинулись вдоль Волги на полторы сотни верст к северу и югу, давая приют четыремстам тысячам душ – мужчинам, женщинам и детям. В их зимних укрытиях и загонах томились пять миллионов лошадей, рогатого скота, коз и овец.

Торгутская орда, в древнем монгольском укладе именуемая Торгутским Знаменем, делилась на тринадцать дивизий, или улусов, под властью княжеских вождей. Самым обширным был улус Убаши-хана, состоящий из десяти аймаков – полувоенных округов, управляемых избранными воинами - зайсангами. Среди других крупных улусов, насчитывающих более одного аймака, выделялись владения двоюродного брата хана, Цебека, двоюродного брата его матери, князя Бамбара, его зятя Галдана, Дондеркова, дяди князя Цебека, а также Заатуна, Буурона, Сапсора и Кератов.

Аймаки, в свою очередь, дробились на хошуны – поселения, состоящие из десяти-двадцати кибиток. Эти круглые войлочные жилища обычно группировались по кровному или брачному родству, либо по признаку службы. Во всех волжских улусах Торгутской орды насчитывалось более пяти тысяч хошунов.

Теперь все эти хошуны, разбросанные по территории в две с половиной тысячи квадратных верст, пробудились к жизни, наполнившись гулом и суетой.

Кибитки, загоны и укрытия разбирались, а всё, что могло гореть и не подлежало перевозке, складывалось в огромные костры, вздымавшиеся ввысь на многие версты вдоль восточного берега Волги. Ночной холод был настолько пронизывающим, что даже эти столпы казались лишь ледяными шпилями на фоне неба, а их дым – красной и порошкообразной изморозью.

Холод пробирал до костей, и люди, не прерывая работы, то и дело окликали своих соседей, задавая вопрос, который волновал каждого:

- Как думаете, река замерзнет? Дербетские улусы переправятся?

И у каждого на этот счет было свое мнение.

- Да, – отвечали одни.

Или:

- Нет, говорят, западные улусы предпочитают остаться.

А кое-кто отвечал и более витиевато:

- Во времена моего деда был один мусульманин, который купался в реке каждый день, пока она не замерзла. Однажды, в такой же день, он искупался – и, по воле Божьей, лед сковал его, прежде чем он смог доплыть до берега!

Но звучали и другие вопросы, насущные и тревожные.

- Что же, придется мне оставить эту прекрасную телегу, которую я строил?

Или:

- Что делать с моими тремя больными овцами – убить их, что ли?

И даже горестные упреки:

- Если некоторые, о ком мы слышали, берут с собой каркасы своих кибиток, то почему мы должны брать только свои походные палатки?

В целом же, люди были добродушны в этой спешке, слишком увлечены захватывающим волнением дерзкого предприятия, чтобы предаваться долгим спорам о мелочах. Хошуны наполнялись невообразимым гвалтом: блеянием овец, мычанием скота, ревом ослов, долгими печальными дрожащими криками мохнатых бактрийских верблюдов, пронзительными воплями и криками просыпающихся детей. В этом хаосе жалобы недовольных почти тонули.

В самый разгар этой суматохи и въехал Субэдэй, проводив Кедар-чаб к белой войлочной кибитке ее брата, перед которой развевался императорский сине-белый вымпел, воткнутый в землю. Он попрощался с ней внезапно, резко развернув коня и, смеясь, помахал на прощание мушкетом. Чувствуя, как стремительно тает ночь, он спешил как можно скорее пробраться сквозь оживленные поселения к аймаку своего отца.

Аймак зайсанга Темуру был довольно крупным подразделением особого улуса Убаши-хана, состоящим из более чем сорока хошунов. В большинстве этих, похожих на деревни, скоплений кибиток Субэдэй обнаружил, что хошунные офицеры, шуленги и демчи, уже сумели навести относительный порядок.

Многие кибитки уже были разобраны. Решетчатые каркасы стен весело плясали в огромных кострах, вызывая восторг у детей с широко распахнутыми от предвкушения глазами. Длинные жерди для крыши были заботливо заострены и превращены в копья, в соответствии с указаниями Убаши-хана и Военного совета. Толстые серые войлоки, некогда укрывавшие стены и крыши кибиток, лежали вокруг, готовые стать оберткой для вьючных животных и телег.

Белая кобыла Субэдэя баркульской породы осторожно пробиралась сквозь хаос костров, детей, собак и домашней живности, то и дело останавливаясь, пока Субэдэй пытался ответить на сотни вопросов, осмотреть оружие воинов, переговорить с шуленгами о запасах провизии и воды, а также о порядке марша.

Наконец, добравшись до хошуна своего брата Гедесу, он не обнаружил и следа суеты – лишь тьму и тишину, царившие среди кибиток, нарушаемые лишь бормотанием нескольких стариков, стоявших у частокола загона за кибиткой брата. Одним из них был Хоочин, отец Гашун, невестки Субэдэя. Хоочин, знакомый собакам Гедесу, с трудом удерживал их на расстоянии, пока они с товарищами совещались.

Собаки, лая и щелкая зубами, бросились к ногам Субэдэя, но он отбился от них длинной плетью и подъехал к мужчинам.

- Ну? – спросил он.

- Мы говорили с Гашун, – ответил один из стариков, – но она отказывается что-либо делать по нашему указанию.

- Гедесу еще не вернулся, – пояснил другой.

- Ну, тогда по моему указанию! – воскликнул Субэдэй. – Разбирайте кибитки, собирайте животных! Готовьтесь, мы уходим на рассвете!

Не останавливаясь на препирательства, он пробился сквозь стаю собак к двери кибитки брата. Спешился, громко постучал, а затем ворвался внутрь.

Жену его брата, к которой он интуитивно не испытывал симпатии, при рождении нарекли другим именем, отличным от того, что было в ходу сейчас. Подобно тому, как имя Гедесу, означающее «живот», с поразительной точностью описывало его брата ко всеобщему восторгу, так и Гашун, означающее «горькая», словно предначертало ее характер.

Внутри кибитки, возле небольшого очага из кизяка, тлевшего в железной жаровне, она – худая, злая и небрежно одетая – стояла, прожигая его взглядом.

- Одевайся! – резко бросил он.

- Убирайся! Вон! – в голосе Гашун клокотала ярость. – Кто ты такой, чтобы отдавать приказы в доме твоего брата?

- Я теперь лейтенант-зайсанг, – с плохо скрываемой гордостью ответил Субэдэй.

Она презрительно рассмеялась, демонстративно медленно расстегивая свой длинный красный хлопчатобумажный халат, словно желая вывести его из себя.

- Ты, маленький человек? А что твой брат?

Субэдэй фыркнул.

- Он слишком толстый и думает только о себе.

- Ах, а ты! – язвительно протянула она. – Ты и твой прекрасный белый конь! Строишь из себя принца…

С вызывающим жестом она распахнула халат, обнажив часть своей желтоватой, иссушенной временем плоти. Субэдэй, отчасти из стыда, отчасти стараясь унять вспыхнувший гнев, отвернулся.

- Ты прекрасно знаешь, – пробормотал он, – что хан подарил мне этого коня за победу в скачках два лета назад.

- О, я прекрасно представляю, за что ты получил эту лошадь, – с нарочитой и необъяснимой злобой процедила Гашун. – От кого и за какие милости и удовольствия, на самом деле!

В ее взгляде плескалась такая мстительная горечь, словно она собиралась произнести имя Кедар-чаб, обрушив на него поток клеветы и лжи, что Субэдэй молниеносно шагнул к ней и грубо зажал ей рот рукой.

- Ты лжешь! – выдохнул он.

Но вместо того, чтобы сопротивляться, пытаться вырваться и закричать, она, казалось, обмякла в его руках. Глаза ее наполнились томной нежностью, ее халат распахнулся шире, и даже сквозь плотную ткань своей одежды он ощутил жар ее тела. Пристыженный и смущенный, он отнял руку от ее рта, и она застонала, тихо скуля:

- О, Субэдэй! Я просто ненавижу ее за то, что она обладает твоей любовью…

- Да, но она… но я не люблю ее… то есть, я просто…

Субэдэй запнулся, от гнева захлебываясь в сбивчивых оправданиях. Гашун, ухватившись за его слова, вцепилась в него.

- Ах, мой Субэдэй, да и она не любит тебя – поверь мне, женщине! Она лишь хочет использовать тебя и выбросить, как ненужную вещь, – закричала она, содрогаясь всем телом и пытаясь дотянуться до его губ с измученным стоном. – Разве я так уродлива, теперь, когда мы здесь одни?

Субэдэй был так напуган происходящим, что им двигал скорее ужас, чем стыд. На его лице отразилось такое отвращение, такая ненависть и такой страх, что ему даже не пришлось отталкивать Гашун. Увидев его лицо, она отшатнулась, глаза ее вновь засверкали холодной горечью.

- Вот, значит, как! – процедила жена брата, и ее рот превратился в тонкую, злую линию, похожую на лезвие уродливого ножа. – Отлично - тогда пусть будет так!

Субэдэй выбежал из кибитки, оставив дверь широко распахнутой в ночной темноте. Вскочив в седло, он с остервенением хлестнул плетью назойливых собак. На мгновение его охватила тошнота.

Субэдэй медленно проехал через хошун. Старики, восприняв его слова как приказ, уже поднимали людей и начинали разбирать кибитки. Он направился к хошуну своего отца, расположенному неподалеку.

Внезапно его за рукав дернул всадник, подъехавший сзади. Это был Багха – один из шаманистских жрецов-колдунов, которых буддийские ламы терпели как низшую ступень духовенства из-за их популярности среди суеверных масс. Сегодня Багха был одет не в церемониальные одежды, а, как и все остальные торгуты, в дорожный костюм для тяжелого зимнего путешествия. Он добродушно посмотрел на Субэдэя и спросил:

- Ну, парень, что с тобой? Выкладывай.

Субэдэй слабо улыбнулся.

- Не могу, – ответил он.

Шаман цокнул языком.

- Женщина, держу пари.

- Послушай, Багха, - выпалил Субэдэй, ощущая острую потребность выговориться именно такому доверенному лицу, как шаман. – Я не люблю говорить плохо о людях, но тебе я должен это сказать, потому что она замышляет зло… Это Гашун, жена моего брата. Можешь ли ты предотвратить ее злодеяния?

Он с надеждой посмотрел на Багху.

Шаман задумчиво погладил подбородок. Тяжело вздохнул.

- Река может быть сладкой, – изрек он, – но, достигая моря, она становится соленой. Так и с благими намерениями, которые злая или озлобленная женщина может извлечь, глядя на доброго человека. Ибо они неизменно превращаются в горькие и злобные мысли.

Он вновь сокрушенно вздохнул.

- Это будет нелегко, потому что мне придется приготовить много снадобий, а это стоит дорого.

Не задавая лишних вопросов, Субэдэй полез за пазуху, где у него на груди хранился небольшой мешочек. В нем лежала горстка рублей, сэкономленных с осенней продажи овец и коз. Он, не раздумывая, протянул мешочек шаману.

- А! – воскликнул Багха, взвешивая кошелек в руке. – Этого будет достаточно; да, вполне!... Не волнуйся! Мне придется изготовить немало снадобий, мой мальчик, чтобы уберечь от беды сам знаешь кого!

С этими загадочными словами он внезапно подстегнул коня и умчался. Субэдэй нахмурился, гадая, откуда Багха знает, кого он имеет в виду. Но время не терпело; и, поскольку дело было поручено Багхе, Субэдэй, почувствовав облегчение, направился в хошун своего отца.

В лагере царила оживленная суета, но чувствовалось, что всё идет по плану. Погрузка вьючных животных шла полным ходом: одни еще утопали в войлочных тюках и клубках веревок, на других уже возвышались туго затянутые веревками и подпругами грузы. Два из трех любимых Темуру бактрийских верблюда нетерпеливо били о твердую землю копытами, туго обмотанными несколькими слоями ткани, издавая утробные крики тоски по телятам, привязанным высоко на вершине груза, вне досягаемости их взглядов.

Горбун Тенек, не переставая болтать, словно встревоженная обезьянка, метался от костров к животным и обратно, размахивая руками в диких, как пламя, жестах. Его суетливость скорее мешала, чем помогала, но люди не обращали на него особого внимания: суеверные - из страха, просвещенные - из жалости.

На первый взгляд, в этой суматохе и неразберихе людей, животных и повозок могло показаться, что все кричат и мечутся так же бессмысленно, как Тенек.

Но миграция, пусть и хаотичная, была привычным делом для торгутов. Летом кочевники постоянно перемещались между пастбищами, а дважды в год совершали масштабные переходы между летними и зимними стойбищами.

Однако обычно о времени перекочевки знали заранее, и люди готовились неспешно, иногда растягивая сборы на несколько недель, пока не трогались в путь последние отставшие. На этот раз, чтобы избежать сопротивления русских, решение о миграции было принято внезапно. Отъезд должен был быть стремительным и четким, как военная операция, чтобы уклониться от преследования.

В воздухе носились слухи о конечном пункте назначения, но одно было ясно наверняка: царица непременно расценит их уход как акт мятежа. И это действительно было так. Именно это осознание превращало обычную зимнюю миграцию в нечто поразительное, историческое, независимо от исхода. Чувство глубокого бунта придавало приготовлениям лихорадочный пыл.

Поэтому суматоха была сильнее обычного, но природное умение торгутов быстро мигрировать, как всегда, позволяло выстроить из хаоса удивительный порядок.

Субэдэй был доволен тем, как продвигались дела в хошуне Темуру, и на мгновение даже обменялся шутками с мужчинами, разбиравшими кибитку его отца.

У дверей стояла его бабушка.

Он спешился, смущенный ее взглядом.

Беззубый рот расплылся в гордой улыбке, и морщины густо покрыли ее старое лицо.

- Теперь ты стал настоящим воином, – произнесла она, – выглядишь даже более великим героем, чем могучий Субэдэй из легенд. Когда ты родился, с неба падали красные звезды, и твоя мать умерла. Шаман сказал: "Этот мальчик станет великим героем, могучим воином".

- Да, да, бабушка, – поспешно ответил он, чувствуя неловкость оттого, что другие мужчины могли услышать их разговор. – Наверное, шаману хорошо заплатили за то, чтобы он разглядел такое в звездах.

Он мягко подтолкнул ее перед собой в кибитку и добавил:

- Я сражался разве что с волками, какой из меня герой, сама посуди.

Внутри кибитки было тепло и уютно. Он опустился на циновку у огня, жадно вдыхая аромат тушеного мяса, кипевшего в железном горшке. Субэдэй провел в седле почти весь день, перекусив лишь несколькими ломтиками сушеного молока, которые, как и все торгутские всадники, всегда носил с собой. Теперь, пробормотав слова благодарности Хану Тенгри, он запустил руку в горшок и вытащил большой кусок мяса. С наслаждением жуя, он окинул взглядом кибитку.

Бабушка уже сняла со стен большую часть маленьких войлочных изображений богов. С ее стороны кибитки, справа, исчезли знакомые войлочные фигуры овечьих и коровьих сосков, призванных обеспечивать плодородие скота. С его и отцовской стороны круглой кибитки пропали изображения кобыльих сосков.

Всё еще голодный, он снова полез в горшок за очередным куском мясом. Молча бабушка поставила перед ним пиалу чая с маслом.

Он заметил, что большинство их личных вещей уже сложено в два ивово-войлочных сундука у двери, поверх которых были привязаны спальные маты. Но большой сундук из темного необычного дерева, который служил домашним алтарем у стены напротив двери, бабушка еще не трогала.

Залпом проглотив чай и вытерев жирные руки о высокие кожаные сапоги, чтобы не пропала зря ни одна капля бараньего жира, он подошел к сундуку. Говорили, что он прибыл из Джунгарии – той самой страны, где когда-то давным-давно жил его народ и о которой сегодня вечером упоминала Кедар-чаб. Название этой страны казалось ему странным, когда он представлял ее как реальное место, которое действительно существует где-то, хотя он был знаком с Джунгариадой – балладой о старой родине торгутов и ее героях. Было любопытно думать, что, если им не удастся вернуться на Волгу свободными или поселиться у Эмбы, то он и его народ действительно смогут увидеть эту далекую землю, прежде чем завершат великую миграцию, которая вот-вот начнется…

Охваченный внезапным пробуждением расовой памяти, необъяснимым влечением к земле, которую никогда не видел, он рассеянно провел рукой по темной диковинной древесине сундука.

На нем, как и полагалось по обычаю, стояли несколько медных блюд для подношений еды и питья богам, а также медная чаша, наполненная салом, в которой тускло мерцал войлочный фитиль. С одной стороны возвышалось редкое бронзовое изображение Будды, а с другой – шаманистский бог удачи, Ца-и-а-гачи. В центре же красовалось большое яркое войлочное изображение Хана Тенгри, верховного бога всего сущего.

- Бабушка? – вдруг произнес он.

- Да, Субэдэй?

- Правда ли, что этот сундук прибыл из Джунгарии?

- Из Джунгарии, с моей собственной бабушкой, – ответила она, – а до этого – из еще более далеких краев.

- А Джунгария – прекрасная страна, бабушка?

- Самая прекрасная, самая высокая земля на свете, мой Субэдэй, вся яркая и сверкающая, словно утро. Ночью белые ледники звенят, как пастушьи колокольчики, пока Хан Тенгри охраняет спящих. Долины – глубокие, зеленые, словно нефрит, а воды – сладкие, словно серебро.

- Неужели существует такая прекрасная земля, бабушка? – спросил Субэдэй. – И почему наш народ покинул ее, если это так?

- На той стороне холма, – сухо ответила бабушка, – трава всегда зеленее.

Он вздохнул.

- Но сундук, бабушка. Это чудесный сундук. Возьмем его с собой?

Бабушка помедлила лишь мгновение, прежде чем отрезать:

- На нашей телеге нет места. И уверена, дивные сундуки сыщутся и в других местах.

- Мы можем потесниться, бабушка, если ты скажешь...

- Глупости! У нас и так всё битком! – воскликнула она, притворяясь сердитой. – И кто это, хотелось бы мне знать, впускает ночной ветер, словно голодного волка?

Тем временем соседи Субэдэя, отвязав крепления, уже принялись снимать войлок с кровельных жердей кибитки. Едва бабушка успела закончить фразу, как кто-то неуклюже задел железную дымовую трубу, и та с грохотом рухнула прямо на жаровню. Горящие аргалы разлетелись во все стороны, едва не опрокинув железный горшок, но бабушка, проявив неожиданную ловкость, успела оттащить его в сторону в самый последний момент.

Она вскинула голову и закричала, теперь уже по-настоящему разъяренная:

- Вы, неуклюжие ослы! Слезайте оттуда, пока я… я…

Но она лишь беззубо пробормотала что-то невнятное, не в силах придумать достойное наказание. А сосед покачал головой и, виновато улыбаясь сквозь кровельные жерди в мерцающем темном небе, лишь развел руками:

- Она сама упала.

В этот момент снизу раздался крик:

- Идут! Субэдэй, это твой отец и остальные!

К этому времени Субэдэй уже слышал топот копыт и крики приближающихся всадников. Он выскочил из кибитки, щелкая кнутом на собак, которые с визгом бросились навстречу прибывшим. Сквозь тьму стремительно приближался зайсанг Темуру, за которым следовало несколько мужчин. Темуру, коренастый старый воин с седыми усами и властным взглядом, спрыгнул с лошади и бросил поводья одному из мужчин.

- Ну? – проворчал он.

- Всё идет по плану, кроме хошуна Гедесу, – ответил Субэдэй, заметив, что его брат замыкает колонну. - Похоже, некоторые жены возомнили, что горшки, полные русских медяков, дают им право командовать и перечить.

- Хватит болтовни, – оборвал его Темуру. – Ты что, дитя неразумное или старая баба?

Субэдэй опустил глаза, справедливо упрекнутый отцом. Он услышал, как Гедесу хихикнул и добавил:

- Да и некоторым, кто любит строить из себя героя, могучего воина, не мешало бы сначала зубы мудрости вырвать.

- Замолчите оба! – прорычал их отец, едва переступив порог кибитки. – Что это такое – сборище дураков и священников?

Тут Субэдэй поднял голову и повеселел при виде Гедесу, который, пыхтя и задыхаясь, подъехал к кибитке в седле. Он не смог сдержать смех, увидев, что брат превратил свое копье в монгольский аркан, привязав к его концу петлю.

- Ого! – воскликнул Субэдэй, заливаясь смехом. – Неужели Гедесу поймал казака! Скажи, брат, ты заарканил его так же, как копишь медяки для своего горшка?

- Дорогу! – мрачно произнес Гедесу, подталкивая лошадь вперед. Он держал копье осторожно, помпезно упирая приклад в складку на животе. Аркан был затянут петлей вокруг шеи пленника, словно недоуздок. – Дорогу! – пропыхтел Гедесу.

Смех Субэдэя внезапно оборвался, когда он узнал в пленнике своего друга, Васильева. Руки казака были сложены и крепко связаны за спиной, что, несмотря на позорную петлю на шее, придавало ему гордый и надменный вид. Когда Субэдэй торопливо встал перед лошадью пленника, Васильев подмигнул другу, не изменив презрительного выражения лица, и произнес по-русски, который Субэдэй немного понимал:

- Толстяк заявил права на меня по праву первого увидевшего. Оказывается, самый могущественный охотник – не тот, кто убивает, а тот, у кого самые стервятнические глаза.

Субэдэй злобно усмехнулся.

- У него кишки шакала, – процедил он на торгутском. – Вреда от него тебе не будет, жизнью клянусь.

Он бросил предостерегающий взгляд на Гедесу. Последний дернул аркан так, что чуть не свалил Васильева на землю, и, подталкивая лошадь мимо Субэдэя, выкрикнул:

- Решать буду я.

- Только посмей, – взревел Субэдэй, – я распорю твой жирный живот, как овце!

Гедесу, задыхаясь из-за оскорбленного достоинства, не нашелся что ответить и потрусил дальше, волоча пленника. Субэдэй, проводив их взглядом, наконец прислушался к бабушке, которая теребила его за рукав.

- Субэдэй, – мягко проговорила она, – твой отец сердится.

Но, войдя в кибитку, он обнаружил, что отец пребывает в гораздо лучшем расположении духа. Темуру поднялся от огня, вытирая пальцы, измазанные бараньим жиром, о седые усы.

- Ты ел? Возможно, нам долго не придется есть, – проворчал он. – У нас много дел, не время для ссор.

Поглаживая усы, он окинул взглядом крепкую фигуру юного сына со сдержанной гордостью.

- Васильев – мой друг, – напомнил Субэдэй. – Гедесу – дурак.

- Однажды был змей, – произнес Темуру, вдохнув новую жизнь в старую притчу задумчивым поглаживанием верхней губы, – и у него было много голов. Однажды, в морозную ночь, он отправился искать укрытие. Но едва змей тронулся с места, как головы затеяли спор. И он замерз насмерть, так и не сдвинувшись с места.

- Истинно так, — подтвердила его мать. — Моя бабушка рассказывала, будто кто-то видел это своими глазами.

- Гнев изматывает разум, — продолжал Темуру, — подобно тому, как холмы изматывают коня.

Казалось, было еще что-то важное, что он хотел передать своему крепкому сыну Субэдэю, и его узловатые пальцы перебирали седые волосы, словно выискивая в них нужные, освященные традицией слова.

- Среди людей этого мира, — произнес он наконец, — нужно быть подобным теленку – тихим и скромным. Но во время войны, подобно соколу, бросающемуся на добычу, нужно идти в бой с яростным криком.

Внезапно Темуру обнял сына, что было не принято среди их народа, и быстро отвернулся. Отец подошел к большому сундуку и вернулся, держа в руках кожаную флягу с аракой.

К этому времени соседи уже сняли войлочные покрытия с крыш и усердно разбирали стены кибиток. Ветер и ледяной воздух проникали сквозь решетчатые рамы. Субэдэю казалось, что он стоит внутри последней оболочки своей юности, и уже видел сквозь нее сияющую темную свободу зрелости, в которую ему предстояло вступить. Молча он наблюдал за отцом.