"Торгуты"

- Умнее в том, чтобы избегать решений, — парировала Кедар-чаб. — Скажи мне, Субэдэй, — произнесла она с легкостью, но глаза ее вдруг дрогнули, и она опустила взгляд:

- … Как ты думаешь, князь Цебек был бы мне… хорошим мужем?

Снег прекратился, и с ветвей деревьев медленно скатывались и падали последние снежинки. Ветер наверху яростно терзал клочья облаков, и в прояснившемся небе обнажились звезды — будто острые кончики мечей, застывших в ледяном покое. Голые ветви деревьев извивались в безмолвной агонии, словно молили о пощаде под холодным, бесстрастным взглядом небесных светил.

- Ну, Субэдэй? — наконец прервала она тягостное молчание.

- Значит, для этого ты отвела меня в сторону? — грубо бросил он, чувствуя, как внутри разрастается буря, грозящая вырваться наружу. — Так это или нет?

- Возможно, и для этого, — тихо ответила она, по-прежнему не поднимая глаз.

- Но он же старик! Тридцать пять, а то и больше!

- А моя сестра, Санд-чаб, вышла замуж за старика — и всё равно сохранила дружбу с ламой Лоузангом, — проговорила Кедар-чаб.

Губы ее дрожали, но она отчаянно пыталась выдавить улыбку.

Он сжал ее руку и резко спросил:

- Он уже говорил об этом?

- Нет, но я знаю, что он планирует... У него мало богатств, а Убаши слаб. Моему брату нужны друзья.

Субэдэй нахмурился в темноте.

- Зачем ты мне это говоришь?

- Потому что, братик, я…

- Ну? — нетерпеливо перебил Субэдэй, по-прежнему крепко сжимая ее руку. — К чему эти слова? Зачем ты меня терзаешь?

- Потому что… — прошептала она и вдруг прильнула головой к его широкому плечу. — Мне так плохо, маленький Субэдэй…

Сердце Субэдэя на миг будто остановилось, а затем заколотилось бешено, гулко отдаваясь в ушах, словно удары боевого барабана. Он резко повернулся в седле, и губы его, вопреки рассудку, сами потянулись к ее губам, словно два магнита, влекомые непреодолимой силой. Сквозь распахнувшуюся меховую шубу он ощутил округлую теплоту ее груди. Кедар-чаб замерла, будто превратившись в изваяние, — ни вздоха, ни движения.

От сильного стука ее сердца под его ладонью он ослабил хватку и поднял голову. И в тот миг оба увидели, как по ледяному небу пронесся метеор — его ослепительная голова рассекала тьму, а дымный голубой хвост медленно угасал, наливаясь багровым светом. Он лег на полотно ночи зловещей кровавой меткой, словно дурное предзнаменование.

- Теперь я нарушил закон, — тихо произнес он, опустив взгляд на нее.

Она смотрела на него сквозь моросящий воздух и сгущавшуюся тьму — так, будто их обоих затянуло в плен какой-то горькой, неотвязной мысли. Голос ее прозвучал странно, почти удивленно:

- Между нами не будет закона, Субэдэй. Даже смерти.

На мгновение они застыли, скованные внезапным ледяным ветром, и смотрели друг на друга так, словно неведомая сила поймала их в зыбкую паутину судьбы — еще не сплетенной даже в мыслях Хан Тенгри, Владыки Неба. Но в следующий миг чары рассеялись, подобно утреннему туману, и кони, будто услышав негласный приказ, разом развернулись.

Вместе они пробрались сквозь колючий кустарник, одолели крутой склон и вырвались из темного леса в холодную, бескрайнюю степь, где безраздельно властвовал ветер. Не замечая звезд, что по-прежнему висели над ними, острые, словно острия мечей, они устремились на север по Саратовской дороге, оставляя позади последние тусклые огоньки форта Дженат.

Копыта коней звонко ударяли по льду широких, но неглубоких притоков Волги, и этот звук эхом катился по безмолвной степи. Они мчались к улусу Убаши-хана, пролетая мимо густонаселенных хошунов, где уже кипела предрассветная суета: люди складывали телеги и сгоняли скот, готовясь сняться с места с первыми лучами солнца.

Всадники приветствовали их радостными возгласами и неслись дальше бок о бок, оглашая степь смехом и словно бросая вызов ледяному северному ветру.

Глава 2.

Ночь властвовала над землей, сковывая ее всё более лютым холодом. Небесный свод, кристально чистый, превратился в бездонную пропасть из темного сверкающего льда, по которому звезды, словно торопясь исчезнуть, стремительно скользили на запад.

До рассвета, назначенного часом отъезда, оставалось уладить еще бесчисленное множество дел.

Зимние кочевья Торгутской орды раскинулись вдоль Волги на полторы сотни верст к северу и югу, давая приют четыремстам тысячам душ – мужчинам, женщинам, детям. В зимних укрытиях и загонах томилось пять миллионов лошадей, рогатого скота, коз и овец, чьё тёплое дыхание поднималось в морозный воздух густым паром.

Торгутская орда, в древнемонгольском укладе именуемая Торгутским Знаменем, делилась на тринадцать дивизий, или улусов, под властью княжеских вождей. Самым обширным был улус Убаши-хана, состоявший из десяти аймаков — полувоенных округов, управляемых избранными воинами-зайсангами. Среди других крупных улусов, насчитывавших более одного аймака, выделялись владения двоюродного брата хана - Цебека, двоюродного брата его матери - князя Бамбара, его зятя Галдана, Дондеркова, дяди князя Цебека, а также Заатуна, Буурона, Сапсора и Кератова.

Аймаки, в свою очередь, дробились на хошуны – поселения, состоящие из десяти-двадцати кибиток. Эти круглые войлочные жилища обычно группировались по кровному или брачному родству, либо по признаку службы. Во всех волжских улусах Торгутской орды насчитывалось более пяти тысяч хошунов

Теперь все эти хошуны, разбросанные по территории в две с половиной тысячи квадратных верст, пробудились к жизни — их наполнили гул голосов, топот ног и суета торопливых сборов. Кибитки, загоны и укрытия разбирались, а всё, что могло гореть и не подлежало перевозке, складывалось в огромные костры, вздымавшиеся ввысь на многие версты вдоль восточного берега Волги. Ночной холод был настолько пронизывающим, что даже эти пылающие столпы казались лишь ледяными шпилями на фоне неба, а их дым — красной и порошкообразной изморозью, что оседала в воздухе, смешиваясь с дыханием стужи и предчувствием далекого перехода.

Холод пробирал до самых костей, и люди, не прерывая работы, то и дело окликали соседей — и в каждом возгласе сквозил один и тот же тревожный вопрос, что терзал всех без исключения:

- Как думаете, река замерзнет? Дербетские улусы переправятся?

У каждого на этот счет было своё мнение, и голоса сплетались в неровный, беспокойный гул.

- Да, — уверенно отвечали одни.

Другие качали головами:

- Нет. Говорят, западные улусы предпочитают остаться.

А кое-кто пускался в долгие рассуждения, приправляя слова старинными преданиями:

- Во времена моего деда жил один мусульманин — он купался в реке каждый день, пока она не начинала схватываться льдом. Однажды, в такой же студеный день, он вошел в воду… и, по воле Небес, лед сковал реку прежде, чем он успел доплыть до берега!

Но всё чаще звучали иные вопросы — насущные, горькие, вырывавшиеся будто против воли:

- Что же, придется мне оставить эту прекрасную телегу, которую я столько дней мастерил?

- А что делать с моими тремя больными овцами? Убить их, что ли?

Вплетались в этот гомон и горестные упреки:

- Если иные, о ком мы слышали, берут с собой даже каркасы своих кибиток, то почему мы должны довольствоваться одними походными палатками?

В целом же люди оставались добродушны даже посреди этой лихорадочной спешки. Они были слишком увлечены захватывающим волнением дерзкого предприятия, чтобы тратить силы на долгие споры из-за мелочей.

Хошуны наполнялись невообразимым гвалтом — он сплетался из блеяния овец, мычания скота, рева ослов, долгих печальных, дрожащих криков мохнатых бактрийских верблюдов и пронзительных голосов просыпающихся детей. В этом шумном хаосе отдельные жалобы недовольных почти тонули, растворяясь в общем гуле сборов.

В самый разгар этой суматохи и въехал Субэдэй. Он проводил Кедар-чаб к белой войлочной кибитке ее брата — перед ней в землю был воткнут императорский сине-белый вымпел, гордо реявший на ветру. Прощание вышло внезапным: Субэдэй резко развернул коня и, рассмеявшись, весело помахал мушкетом на прощание. Чувствуя, как стремительно тает ночь, он спешил пробраться сквозь оживленные поселения к аймаку своего отца.

Аймак зайсанга Темуру был довольно крупным подразделением в составе особого улуса Убаши-хана — он объединял более сорока хошунов. В большинстве этих скоплений кибиток, похожих на небольшие деревни, Субэдэй с облегчением заметил, что хошунные офицеры — шуленги и демчи — уже сумели навести относительный порядок среди всеобщей неразберихи.

Многие кибитки уже были разобраны. Решетчатые каркасы стен весело плясали в огромных кострах. Дети, окружившие пламя, смотрели на огненный танец широко распахнутыми глазами, полными восторга и трепетного предвкушения.

Длинные жерди, прежде служившие основой для крыш, теперь были заботливо заострены и превращены в копья — всё в строгом соответствии с указаниями Убаши-хана и Военного совета. Толстые серые войлоки, ещё недавно укрывавшие стены и крыши кибиток, лежали грудами вокруг, готовые обернуть вьючных животных и телеги и стать для них защитой в долгом пути.

Белая кобыла Субэдэя баркульской породы осторожно пробиралась сквозь этот хаос — мимо костров, детей, лающих собак и суетящейся домашней живности. Она то и дело останавливалась, чутко поводя ушами, пока Субэдэй разрывался между сотнями вопросов, сыпавшихся со всех сторон. Он осматривал оружие воинов, вслушивался в доклады, обсуждал с шуленгами запасы провизии и воды, сверял порядок марша.

Наконец, добравшись до хошуна своего брата Гедесу, Субэдэй не обнаружил и следа привычной суеты. Вокруг царили тьма и тишина, лишь изредка нарушаемые приглушенным бормотанием нескольких стариков, стоявших у частокола загона за кибиткой брата. Среди них был Хоочин — отец Гашун, невестки Субэдэя. Хоочин, давно знакомый собакам Гедесу, с видимым усилием удерживал их на расстоянии, пока они с приятелями вели тихий разговор.

Собаки, почуяв чужого, с лаем и щелканьем оскаленных зубов бросились к ногам Субэдэя. Он ловко отбился от них длинной плетью и подъехал к мужчинам.

- Ну? — спросил он.

- Мы говорили с Гашун, — ответил один из стариков, — но она отказывается что-либо делать по нашему указанию.

- Гедесу еще не вернулся, — пояснил другой.

- Тогда будет по моему указанию! — воскликнул Субэдэй. — Разбирайте кибитки, собирайте животных! Готовьтесь — мы уходим на рассвете!

Не тратя времени на дальнейшие препирательства, он пробился сквозь стаю всё еще огрызавшихся собак к двери кибитки брата. Спешился, громко постучал — и, не дожидаясь ответа, ворвался внутрь.

Жену брата, к которой Субэдэй интуитивно не питал ни капли симпатии, при рождении нарекли иным именем — не тем, что звучало теперь в обиходе. И это казалось почти зна́ком: подобно тому, как имя Гедесу, означавшее «живот», с поразительной точностью подходило его брату и неизменно вызывало у всех улыбку, так и имя Гашун — «горькая» — словно заранее предначертало ее натуру, окрасив ее характер этой самой горечью.

Внутри кибитки, возле небольшого очага из кизяка, тлевшего в железной жаровне, стояла Гашун — худая, злая, небрежно одетая. Она прожигала Субэдэя взглядом, в котором не было ни капли покорности.

- Одевайся! — резко бросил он.

- Убирайся! Вон! — в голосе Гашун клокотала ярость. — Кто ты такой, чтобы отдавать приказы в доме твоего брата?

- Я теперь лейтенант-зайсанг, — ответил Субэдэй, и в его тоне невольно проскользнула гордость, которую он тщетно пытался скрыть за суровостью.

Она презрительно рассмеялась — звук вышел сухим, колючим, будто треск ломающихся веток. Медленно, нарочито неторопливо, Гашун начала расстегивать свой длинный красный хлопчатобумажный халат, словно каждым движением хотела растравить его терпение.

- Ты, мелюзга? А что твой брат?

Субэдэй фыркнул, стараясь не поддаться на провокацию:

- Он слишком толстый и думает только о себе.

- Ах, а ты! — язвительно протянула Гашун, растягивая слова, будто смакуя каждое. — Ты и твой прекрасный белый конь! Строишь из себя принца…

С вызывающим жестом она распахнула халат, обнажив часть желтоватой, иссушенной временем кожи. Субэдэй отвернулся — отчасти из стыда, отчасти чтобы унять вспыхнувший в груди гнев.

- Ты прекрасно знаешь, — пробормотал он, не глядя на нее, — что хан подарил мне этого коня за победу в скачках два лета назад.

- О, я прекрасно представляю, за что именно ты получил эту лошадь, — процедила Гашун с нарочитой необъяснимой злобой. — От кого и за какие милости и удовольствия, на самом деле!

В ее взгляде плескалась такая мстительная горечь, что казалось — еще мгновение, и она выкрикнет имя Кедар-чаб, обрушив на Субэдэя поток клеветы и лжи. Не в силах вынести этого, он молниеносно шагнул к ней и грубо зажал ей рот ладонью.

- Ты лжешь! – выдохнул он.

Но вместо того чтобы сопротивляться, вырываться или кричать, она вдруг словно обмякла в его руках. Глаза ее из колючих и злых сделались полными томной нежности; халат распахнулся шире, и даже сквозь плотную ткань своей одежды Субэдэй ощутил жар ее тела. Пристыженный и смущенный, он отнял руку от ее рта. Она тихо застонала, почти заскулила:

- О, Субэдэй! Я просто ненавижу ее за то, что она владеет твоей любовью…

- Да, но она… но я не люблю ее… то есть, я просто… — он запнулся, задыхаясь от гнева и неловкости, слова путались, рассыпались, не успевая складываться во фразы.

Гашун, жадно ухватившись за эти сбивчивые оправдания, вцепилась в него, будто тонула и видела в нем единственное спасение.

- Ах, мой Субэдэй, да и она не любит тебя — поверь мне, женщине! Она лишь хочет использовать тебя и выбросить, как ненужную вещь! — закричала она, содрогаясь всем телом, и потянулась к его губам с измученным стоном. — Разве я так уродлива теперь, когда мы здесь одни?

Субэдэй был так напуган происходящим, что им владел скорее леденящий ужас, чем стыд. На его лице отразилась целая буря чувств — отвращение, ненависть, страх, — столь явные и беспощадные, что ему даже не пришлось отталкивать Гашун. Увидев это, она резко отшатнулась, и в ее глазах вновь вспыхнула холодная, колючая горечь.

- Вот, значит, как! — процедила жена брата, и ее губы сжались в тонкую, злую линию, похожую на лезвие уродливого ножа. — Отлично… Тогда пусть будет так!

Субэдэй вылетел из кибитки в ночную темноту, оставив дверь широко распахнутой. Вскочив в седло, он с остервенением хлестнул плетью назойливых собак, что всё еще крутились под ногами. На мгновение его охватила дурнота, горькая и тяжелая, словно воздух вдруг стал ядовитым.

Он медленно проехал через хошун. Старики, восприняв его слова как приказ, уже поднимали людей и начинали разбирать кибитки. Субэдэй направил коня к хошуну своего отца, расположенного неподалеку.

Внезапно кто-то резко дернул его за рукав. Обернувшись, он увидел всадника, подъехавшего сзади. Это был Багха — один из шаманистских жрецов-колдунов, которых буддийские ламы терпели как низшую ступень духовенства, мирясь с их популярностью среди суеверных масс. Сегодня Багха был одет не в церемониальные одежды, а, как и все остальные торгуты, в практичный дорожный костюм, пригодный для тяжелого зимнего перехода. Он добродушно взглянул на Субэдэя и спросил:

- Ну, приятель, что с тобой? Выкладывай.

Субэдэй слабо улыбнулся.

- Не могу, – ответил он.

Шаман цокнул языком — звук вышел коротким, сухим, будто камешек ударился о камень.

- Женщина, держу пари, — протянул он с легкой усмешкой.

- Послушай, Багха, — выпалил Субэдэй, ощущая острую, почти отчаянную потребность выговориться именно такому доверенному человеку, как шаман. — Я не люблю говорить плохо о людях, ты знаешь… Но тебе я должен это сказать, потому что она замышляет зло… Это Гашун, жена моего брата. Можешь ли ты предотвратить ее злодеяния?

Он с надеждой посмотрел на Багху.

Шаман задумчиво погладил подбородок, будто взвешивая каждое слово, которое еще не было произнесено. Потом тяжело вздохнул.

- Река может быть сладкой в своих истоках, — неторопливо изрек он, — но, достигая моря, она становится соленой. Так и благие намерения, попав в душу злой или озлобленной женщины, глядящей на доброго человека, неизменно превращаются в горькие и злобные мысли.

Он вновь вздохнул, на этот раз — сокрушенно.

- Это будет нелегко, потому что мне придется приготовить много снадобий, а это стоит дорого.

Не задавая лишних вопросов, Субэдэй полез за пазуху, где у него на груди хранился небольшой мешочек. В нем лежала горстка рублей, сэкономленных с осенней продажи овец и коз. Он, не раздумывая, протянул мешочек шаману.

- А! – воскликнул Багха, взвешивая кошелек в руке. – Этого будет достаточно; да, вполне!... Не волнуйся! Мне придется изготовить немало снадобий, мой мальчик, чтобы уберечь от беды сам знаешь кого!

С этими загадочными словами он внезапно подстегнул коня и умчался. Субэдэй нахмурился, гадая, откуда Багха знает, кого он имеет в виду. Но время не терпело; и, поскольку дело было поручено Багхе, Субэдэй, почувствовав облегчение, направился в хошун своего отца.

В лагере царила оживленная суета, но чувствовалось, что всё идет по плану. Погрузка вьючных животных шла полным ходом: одни еще утопали в войлочных тюках и клубках веревок, на других уже возвышались туго затянутые веревками и подпругами грузы. Два из трех любимых Темуру бактрийских верблюда нетерпеливо били о твердую землю копытами, туго обмотанными несколькими слоями ткани, издавая утробные крики тоски по телятам, привязанным высоко на вершине груза, вне досягаемости их взглядов.

Горбун Тенек, не переставая болтать, словно встревоженная обезьянка, метался от костров к животным и обратно, размахивая руками в диких, как пламя, жестах. Его суетливость скорее мешала, чем помогала, но люди не обращали на него особого внимания: суеверные - из страха, просвещенные - из жалости.

На первый взгляд, в этой суматохе и неразберихе людей, животных и повозок могло показаться, что все кричат и мечутся так же бессмысленно, как Тенек.

Но миграция, пусть и хаотичная, была привычным делом для торгутов. Летом кочевники постоянно перемещались между пастбищами, а дважды в год совершали масштабные переходы между летними и зимними стойбищами.

Однако обычно о времени перекочевки знали заранее, и люди готовились неспешно, иногда растягивая сборы на несколько недель, пока не трогались в путь последние отставшие. На этот раз, чтобы избежать сопротивления русских, решение о миграции было принято внезапно. Отъезд должен был быть стремительным и четким, как военная операция, чтобы уклониться от преследования.

В воздухе носились слухи о конечном пункте назначения, но одно было ясно наверняка: царица непременно расценит их уход как акт мятежа. И это действительно было так. Именно это осознание превращало обычную зимнюю миграцию в нечто поразительное, историческое, независимо от исхода. Чувство глубокого бунта придавало приготовлениям лихорадочный пыл.

Поэтому суматоха была сильнее обычного, но природное умение торгутов быстро мигрировать, как всегда, позволяло выстроить из хаоса удивительный порядок.

Субэдэй был доволен тем, как продвигались дела в хошуне Темуру, и на мгновение даже обменялся шутками с мужчинами, разбиравшими кибитку его отца.

У дверей стояла его бабушка.

Он спешился, смущенный ее взглядом.

Беззубый рот расплылся в гордой улыбке, и морщины густо покрыли ее старое лицо.

- Теперь ты стал настоящим воином, – произнесла она, – выглядишь даже более великим героем, чем могучий Субэдэй из легенд. Когда ты родился, с неба падали красные звезды, и твоя мать умерла. Шаман сказал: "Этот мальчик станет великим героем, могучим воином".

- Да, да, бабушка, – поспешно ответил он, чувствуя неловкость оттого, что другие мужчины могли услышать их разговор. – Наверное, шаману хорошо заплатили за то, чтобы он разглядел такое в звездах.

Он мягко подтолкнул ее перед собой в кибитку и добавил:

- Я сражался разве что с волками, какой из меня герой, сама посуди.

Внутри кибитки было тепло и уютно. Он опустился на циновку у огня, жадно вдыхая аромат тушеного мяса, кипевшего в железном горшке. Субэдэй провел в седле почти весь день, перекусив лишь несколькими ломтиками сушеного молока, которые, как и все торгутские всадники, всегда носил с собой. Теперь, пробормотав слова благодарности Хану Тенгри, он запустил руку в горшок и вытащил большой кусок мяса. С наслаждением жуя, он окинул взглядом кибитку.

Бабушка уже сняла со стен большую часть маленьких войлочных изображений богов. С ее стороны кибитки, справа, исчезли знакомые войлочные фигуры овечьих и коровьих сосков, призванных обеспечивать плодородие скота. С его и отцовской стороны круглой кибитки пропали изображения кобыльих сосков.

Всё еще голодный, он снова полез в горшок за очередным куском мясом. Молча бабушка поставила перед ним пиалу чая с маслом.

Он заметил, что большинство их личных вещей уже сложено в два ивово-войлочных сундука у двери, поверх которых были привязаны спальные маты. Но большой сундук из темного необычного дерева, который служил домашним алтарем у стены напротив двери, бабушка еще не трогала.

Залпом проглотив чай и вытерев жирные руки о высокие кожаные сапоги, чтобы не пропала зря ни одна капля бараньего жира, он подошел к сундуку. Говорили, что он прибыл из Джунгарии – той самой страны, где когда-то давным-давно жил его народ и о которой сегодня вечером упоминала Кедар-чаб. Название этой страны казалось ему странным, когда он представлял ее как реальное место, которое действительно существует где-то, хотя он был знаком с Джунгариадой – балладой о старой родине торгутов и ее героях. Было любопытно думать, что, если им не удастся вернуться на Волгу свободными или поселиться у Эмбы, то он и его народ действительно смогут увидеть эту далекую землю, прежде чем завершат великую миграцию, которая вот-вот начнется…

Охваченный внезапным пробуждением расовой памяти, необъяснимым влечением к земле, которую никогда не видел, он рассеянно провел рукой по темной диковинной древесине сундука.

На нем, как и полагалось по обычаю, стояли несколько медных блюд для подношений еды и питья богам, а также медная чаша, наполненная салом, в которой тускло мерцал войлочный фитиль. С одной стороны возвышалось редкое бронзовое изображение Будды, а с другой – шаманистский бог удачи, Ца-и-а-гачи. В центре же красовалось большое яркое войлочное изображение Хана Тенгри, верховного бога всего сущего.

- Бабушка? – вдруг произнес он.

- Да, Субэдэй?

- Правда ли, что этот сундук прибыл из Джунгарии?

- Из Джунгарии, с моей собственной бабушкой, – ответила она, – а до этого – из еще более далеких краев.

- А Джунгария – прекрасная страна, бабушка?

- Самая прекрасная, самая высокая земля на свете, мой Субэдэй, вся яркая и сверкающая, словно утро. Ночью белые ледники звенят, как пастушьи колокольчики, пока Хан Тенгри охраняет спящих. Долины – глубокие, зеленые, словно нефрит, а воды – сладкие, словно серебро.

- Неужели существует такая прекрасная земля, бабушка? – спросил Субэдэй. – И почему наш народ покинул ее, если это так?

- На той стороне холма, – сухо ответила бабушка, – трава всегда зеленее.

Он вздохнул.

- Но сундук, бабушка. Это чудесный сундук. Возьмем его с собой?

Бабушка помедлила лишь мгновение, прежде чем отрезать:

- На нашей телеге нет места. И уверена, дивные сундуки сыщутся и в других местах.

- Мы можем потесниться, бабушка, если ты скажешь...

- Глупости! У нас и так всё битком! – воскликнула она, притворяясь сердитой. – И кто это, хотелось бы мне знать, впускает ночной ветер, словно голодного волка?

Тем временем соседи Субэдэя, отвязав крепления, уже принялись снимать войлок с кровельных жердей кибитки. Едва бабушка успела закончить фразу, как кто-то неуклюже задел железную дымовую трубу, и та с грохотом рухнула прямо на жаровню. Горящие аргалы разлетелись во все стороны, едва не опрокинув железный горшок, но бабушка, проявив неожиданную ловкость, успела оттащить его в сторону в самый последний момент.

Она вскинула голову и закричала, теперь уже по-настоящему разъяренная:

- Вы, неуклюжие ослы! Слезайте оттуда, пока я… я…

Но она лишь беззубо пробормотала что-то невнятное, не в силах придумать достойное наказание. А сосед покачал головой и, виновато улыбаясь сквозь кровельные жерди в мерцающем темном небе, лишь развел руками:

- Она сама упала.

В этот момент снизу раздался крик:

- Идут! Субэдэй, это твой отец и остальные!

К этому времени Субэдэй уже слышал топот копыт и крики приближающихся всадников. Он выскочил из кибитки, щелкая кнутом на собак, которые с визгом бросились навстречу прибывшим. Сквозь тьму стремительно приближался зайсанг Темуру, за которым следовало несколько мужчин. Темуру, коренастый старый воин с седыми усами и властным взглядом, спрыгнул с лошади и бросил поводья одному из мужчин.