По вашему расписанию

— Далеко-далеко, в стране, где горы касаются облаков, жил волк. Он был очень сильным и гордым, и сердце его было высечено из самого твёрдого гранита. Он верил, что его задача — охранять свой сад и никогда не показывать слабости. Он думал, что если он станет мягким, то не сможет защитить тех, кто ему дорог.

Такеру сделал паузу, его голос стал ниже и мягче.

— Однажды волк оказался в другом саду, незнакомом и туманном. Там было много других зверей, но волк держался в стороне. Присматривался. Пока однажды он не увидел птицу с крыльями цвета радуги. Она не пела громких песен, она просто молча сидела на ветке. Птичка была такой спокойной, что волк впервые за много лет перестал смотреть на кого-то с подозрением. Он вдруг понял, что в её тишине больше силы, чем в его гордости...

Шохей уже дышал ровно и глубоко. Он уснул под этот монотонный, почти гипнотический рассказ. Такеру ещё несколько минут сидел в темноте, осознавая, что только что в иносказательной форме признался самому себе в чём-то важном. Птица с крыльями цвета радуги... Образ женщины, такой немногословной и спокойной, невольно вплёлся в его импровизацию. Он встал, стараясь не скрипнуть половицей. Наклонившись, мужчина бережно, почти невесомо, поправил одеяло Шохея, стараясь не потревожить его сон. Осторожным и почти невесомым движением руки, коснулся переключателя на ночнике, и комната погрузилась в мягкий полумрак. Выйдя в прихожую, Такеру остановился. Его взгляд упал на ровный ряд обуви. В стороне, отдельно от его туфель и детских кроссовок Шохея, стояли мужские домашние тапочки. Идеально чистые. Нетронутые. Такеру тяжело, со свистом выдохнул, и этот звук в тихой прихожей прозвучал как стон отчаяния. Ощущение холодного камня в груди, о котором он только что рассказывал сыну, вернулось с новой силой. Мужчина развернулся и направился на кухню. Ему нужно было выпить чаю и прийти в себя, прежде чем завтра снова надеть маску «жёсткого доминатора» перед подчинёнными.

Утро в офисе «Ниппон-Нева Технолоджис» началось с натянутого, как струна, ожидания. Такеру сидел в своём кабинете за прозрачной перегородкой, то и дело бросая взгляд на наручные часы. 09:02. Для него время было не просто цифрами, а мерилом дисциплины и уважения. Ольга должна была прислать отчёт по сотрудникам. Каждая последующая секунда отдавалась в его висках глухим раздражением. Он вспомнил вчерашний вечер, тихий голос сына и свою сказку о гордом волке. В офисе, под холодным светом люминесцентных ламп, та минутная слабость казалась ему досадной ошибкой. Здесь он был ходячей «системой», которая не терпела сбоев. В 09:04 на почту пришло уведомление. Такеру не стал открывать файл. Он резко поднялся, поправил манжеты пиджака и вышел в общий зал. Его шаги по ламинату звучали как удары метронома. Сотрудники инстинктивно вжимали головы в плечи, едва завидев его силуэт. Он остановился у стола Ольги. Она как раз закрывала какую-то вкладку на мониторе, сохраняя то самое спокойствие, которое Такеру считал едва ли не формой пассивной агрессии.

— Ольга, — его голос был тихим, но в этой тишине чувствовался холод арктического льда. — У вас сломались часы или вы считаете, что регламент компании — это лишь рекомендация, которую можно игнорировать по собственному усмотрению?

Он опёрся ладонями о край её стола, нависая над ней и тем самым вторгаясь в её личное пространство. От неё пахло лёгким парфюмом и — едва уловимо — домашней выпечкой, что совершенно не вязалось с сухой атмосферой офиса и злило его ещё больше.

— Четыре минуты, — сухо отчеканил он, глядя ей прямо в глаза. — В масштабах крупного холдинга четыре минуты — это задержка транзита, это срыв графика совещаний, это брешь в системе. Если вы не справляетесь с элементарным тайм-менеджментом, возможно, мне стоит пересмотреть объём ваших полномочий. Или ваша «особая ситуация» дома даёт вам право считать, что правила писаны не для вас?

Он намеренно задел тему её личной жизни, желая увидеть, как пошатнётся её невозмутимость. В его глазах вспыхнул опасный огонёк — он ждал, что она начнет оправдываться, как все остальные, кто был до неё. Как он привык.

Такеру не сводил с неё взгляда, надеясь увидеть хоть малейшую трещину в этой раздражающей невозмутимости. Он ждал дрожащих рук, отведённых глаз или судорожного вздоха, но Ольга лишь смотрела на него в ответ — прямо, внимательно и пугающе тихо. Это молчание подстёгивало сильнее, чем если бы она начала просто кричать. Его взгляд, привыкший подмечать мельчайшие дефекты в чертежах, вдруг зацепился за её зрачки. Ему показалось, что в их глубине вспыхнул крохотный огонёк бунта, но он тут же исчез под слоем профессиональной вежливости. А затем он почувствовал, как её взгляд переместился с его глаз чуть ниже, на подбородок. Такеру внутренне напрягся. Он вспомнил утро: Шохей, который никак не мог найти второй ботинок, капризы за завтраком, звонок из Отару от друга... В той суматохе он брился почти вслепую. Неужели пропустил участок кожи? Эта мысль, такая бытовая и неуместная в момент дисциплинарной экзекуции, привела его в бешенство. Он почувствовал себя уязвимым, словно в его безупречных доспехах обнаружили ржавчину.

— Ваше молчание я расцениваю как признание полной некомпетентности, Ольга, — напирал японец, чеканя каждое слово, словно вбивая гвозди. — В следующий раз, когда вы решите, что четыре минуты вашей жизни важнее дисциплины «Ниппон-Нева», будьте готовы искать работу там, где на время смотрят сквозь пальцы. В детском саду, например. Или в булочной.

Он резко выпрямился, одёрнул пиджак и зашагал к своему кабинету. Внутри него всё клокотало. Это было странное, смешанное чувство: ярость на подчинённую, недовольство собой и подсознательное, глубоко запрятанное восхищение тем, как эта женщина держит удар. Она не поклонилась, не извинилась. Она просто… была. Как та птица из его вчерашней сказки. Захлопнув дверь кабинета, Такеру не сел в кресло. Он подошёл к окну, глядя на серую панораму Петербурга, а затем достал из кармана телефон и вызвонил помощницу, оставшуюся по ту сторону двери.

— Йоко, зайди ко мне. Живо.

Через минуту это воплощение исполнительности на каблуках стояло перед ним.

— Йоко, — Такеру даже не повернулся к ней, его голос вибрировал от едва сдерживаемого напряжения. — Отчёт Романенко. Изучи его вдоль и поперёк. Мне не нужны общие фразы. Мне нужен точный анализ. Я хочу знать, кто в этом отделе действительно работает, а кто просто создаёт видимость, прикрываясь стажем.

Он наконец обернулся, но Йоко даже не вздрогнула от холода в его взгляде.

— Подготовь мне список кандидатов на оптимизацию. Начни с Романенко. Проверь её связи, её предыдущие проекты. Если она позволяет себе опаздывать с отчётом на четыре минуты — значит, она считает себя незаменимой. А незаменимых у нас, как ты знаешь, нет. Доложи мне через час, кто здесь на что горазд и кого нам пора… оставить в прошлом.

Когда Йоко вышла, Такеру сел за стол и напряжённо потёр лицо ладонями. Его пальцы коснулись подбородка, и он действительно нащупал едва заметную шероховатость — полоску несбритой щетины.

— Черт возьми, — прошипел он на японском, чувствуя, как лицо обжигает собственный гнев.

Он был уверен, что она это заметила. Она видела его несовершенство, и это делало её в его глазах ещё более опасной.

Спокойствие постепенно сменялось ледяной яростью, исходящей от обычно спокойной и невозмутимой женщины. Тишина в отделе стала невыносимой. Коллеги боялись даже дышать, уткнувшись в мониторы, и только Наташа осторожно подкатилась на стуле ближе.

— Оль... ты как? — поинтересовалась рыжеволосая, округлив глаза. — Он тебя чуть живьём не сожрал. Совсем японец с катушек слетел из-за этих четырех минут...

Ольга ничего не ответила. Она молча окинула взглядом стопку документов, которые ей предстоял отсканировать. В следующую секунду она резким, почти грубым движением оттолкнула папки от себя. Листы веером разлетелись по столу, один упал на пол.

— Идём, — Романенко резко поднялась.

— Куда? У нас же тут завал...

— На перекур. Живо, — отрезала Ольга.

— Но ты же не куришь?

— Сегодня — начну. Или просто подышу воздухом, который не пропитан его высокомерием. Идём же!

Они вышли через дверь, ведущую во внутренний дворик бизнес-центра. Майский воздух обжёг распалённую кожу прохладным потоком ветра. Ольге этого было мало — внутри у неё всё полыхало пожаром. Наташа растерянно прикурила тонкую сигарету, поглядывая на коллегу. Такеру вышел следом, слишком бесшумно, незаметно, ещё на полпути достав пачку сигарет. Заметив женщин, он притаился за углом, в тени массивной колонны, практически замер.

— Ты видела его? — голос Ольги, обычно мягкий и бархатный, сейчас звенел от негодования. — «Тайм-менеджмент», «брешь в системе»! Какой пафос, Наташа! Гордый волк-одиночка, у которого всё по правилам!

— Оль, ну он же начальник... — попыталась вставить свои «пять копеек» Наташа, выпуская клуб дыма.

— Да плевать я хотела на его чины! — Ольга сорвалась на резкий, злой смешок. — Он стоит и отчитывает меня за четыре минуты, как школьницу, а у самого... у самого на подбородке целая полоса щетины осталась! Ты видела? Прямо в центре. Великий педант не смог нормально побриться, потому что, видимо, даже его идеальный мир трещит по швам, когда нужно просто остановиться и посмотреть вокруг себя.

Такеру за колонной непроизвольно вновь коснулся рукой своего лица, нащупывая ту самую проклятую шероховатость. Его пальцы дрогнули.

— Он нелепый в своём пафосе, — продолжала Ольга, не подозревая, что объект её гнева стоит буквально в десяти шагах от их спин. — Требует от нас совершенства, хотя сам — обычный, замотанный мужик, который не справляется ни со временем, ни с бритвой. И если он думает, что я буду дрожать перед его «холодным взглядом», то он сильно ошибается. Пусть сначала научится смотреться в зеркало по утрам, прежде чем читать мне лекции о порядке!

Наташа поперхнулась дымом, а Ольга, тяжело дыша, уставилась в безоблачное небо, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Такеру стоял неподвижно. Каждое её слово попадало в цель точнее, чем любой дисциплинарный выговор. Его щёку обдало жаром — не от гнева, а от странного, жгучего стыда, которого он не чувствовал уже много лет. Эта женщина не просто не боялась его — она его раскусила. И это было куда страшнее её увольнения. Он медленно повернулся и, стараясь не шуметь, зашагал обратно в здание, так и не выкурив сигарету.

Весь оставшийся день Онда вёл себя непривычно сдержанно, по крайней мере, для тех, кто привык видеть в нём лишь бездушную машину для выполнения ключевых показателей эффективности. Он не заперся в кабинете, а начал методично обходить отделы в сопровождении Йоко, которая едва успевала записывать его распоряжения. Ольга наблюдала за ним периферийным зрением. Он проходил мимо её стола пять, шесть, семь раз — абсолютно не глядя в её сторону, будто она внезапно стала частью офисной мебели. Будто не было того выговора. Его спина была такой же прямой, а шаг — таким же уверенным, но всё равно Романенко не могла отделаться от мысли о той злосчастной полоске щетины на его лице. Теперь, когда она знала о его «бреши», весь его авторитет казался ей напускным, хрупким, как тонкая глазурь на фарфоре.

— Бессердечный... — едва слышно прошептала она, глядя, как Такеру остановился у стола молодого стажёра, который уже полчаса как бессмысленно щёлкал мышкой.

Сам начальник же в этот момент переживал внутреннюю борьбу. Слова Ольги о «замотанном мужике» эхом отдавались в голове. Вместо того чтобы сорваться на парне, он наклонился к нему. Бездушное лицо озарила эмоция. Чисто профессиональная, но с долей заинтересованности. Как человека, который хочет понять, что не так в его идеальном механизме. И как можно уладить погрешности.

— В чём дело, Алексей? — голос Такеру был сухим, но без привычного металла.

— Я... я не понимаю логику связей в этой базе. Переделываю уже третий раз, и всё напрасно.

— Потому что вы смотрите на дерево, а не на лес, — Такеру подвинул к себе кресло ушедшего на перекур сотрудника и сел рядом, потратив десять минут с объяснением структуры. — Я не жду, что вы станете роботом. Я жду, что вы начнёте думать. Если нужно — возьмите дополнительный час на изучение мануала. Но завтра к обеду я жду результат.

Йоко, стоявшая за его спиной, удивлённо вскинула брови. Вместо увольнения он стал мотивировать. За полчаса до конца рабочего дня, когда офис начал пустеть, японка в белом костюме наконец настигла начальника у окна в коридоре.

— Онда-сан, — она склонила голову. — Я подготовила отчёт по Романенко, как вы просили.

Такеру замер, глядя на своё отражение в стекле. Он уже успел сто раз пожалеть о своём утреннем приказе, но гордость не позволяла его отменить.

— Говорите, — коротко бросил он.

— Я изучила её переводы за последние полгода. Знаете... — Йоко замялась, подбирая слова. — Она не просто переводчик. Она адаптирует смыслы. В тех местах, где наши инженеры из Токио пишут слишком сухо, она находит такие русские эквиваленты, которые снимают конфликты с подрядчиками ещё до их возникновения. Её задержка на четыре минуты была вызвана тем, что она проверяла последние изменения в ГОСТах, которые вышли сегодня ночью. Она хотела, чтобы в отчёте не было ни единой юридической лакуны.

Такеру молчал.

— И ещё, — добавила Йоко уже тише. — Я узнала, почему она работает здесь, несмотря на такой плотный график. Её дочь нуждается в хорошем логопеде, нужны дорогостоящие сеансы. Она никогда не просила отгулов или авансов. Откровенно говоря... она лучший сотрудник в этом департаменте. Если мы её уволим, «ошибка в четыре минуты» покажется нам благословением по сравнению с тем хаосом, который начнётся без её участия.

Такеру медленно повернулся к Йоко. Его лицо снова стало непроницаемым, но в глазах на секунду отразилось то самое смятение, которое он испытал утром в прихожей, глядя на семейные тапочки.

— Вы свободны, — ровным тоном произнёс он. — Подготовьте приказ о назначении премии в таком случае. Имени Романенко там быть не должно, распределите на всех. Но её долю… удвойте.

Он дождался, пока помощница уйдёт, и снова посмотрел в сторону стеклянной перегородки, наблюдая за движениями на рабочем месте Ольги. Она спокойно собирала вещи, попутно надевая лёгкую весеннюю куртку. Он хотел подойти. Хотел сказать что-то, что стёрло бы утреннюю грубость, но слова застряли в горле. Одинокий волк внутри него всё ещё боялся показать, что его гордость начала рассыпаться. Он так и остался стоять, наблюдая, как она уходит — спокойная и совершенно недосягаемая для его приказов. Приготовила зонтик, направляясь лёгкой походкой в сторону лифта, оставляя все склоки в стенах этого здания. Погода была слишком ненастной, как никогда в этом году.

ГЛАВА VI

Дождь, который Такеру со слов покойной жены считал «музыкой земли», для Ольги сегодня превратился в беспощадный шум, отсчитывающий секунды её опоздания. Выбежав из бизнес-центра, она едва не столкнулась с дверью, которую за ней придержал охранник, и бросилась к метро. Лишние полчаса, которые раньше позволяла ей Яночка Петровна, теперь казались непозволительной роскошью, отобранной холодным японским тираном. В вагоне метро было душно от мокрых плащей и тяжёлых, усталых вздохов. Ольга смотрела на часы: стрелки неумолимо приближались к семи. Час-пик в Петербурге не знает жалости к матерям-одиночкам. Когда она, наконец, добежала до школы, её дыхание вырывалось из груди хриплыми толчками, а пряди «пшеничных» волос прилипли к вискам. В коридорах стояла гулкая, давящая тишина. Лишь в одном классе горел свет.

— Тамара Михайловна, простите! Ради Бога, простите! — Ольга влетела в кабинет, едва не уронив сумку.

Учительница, пожилая женщина в вязаной кофте, вздрогнула, выронив на колени томик стихов Пушкина. Её очки в роговой оправе съехали на кончик тонкого, интеллигентного носа.

— Ох, Оленька… — Тамара Михайловна зевнула, прикрыв рот ладонью, посмотрела на часы. — Мы уж заждались. Риточка — молодец, ни разу не пожаловалась в отличие от других деток. Всё ждала тебя.

В углу, за последней партой, сидела маленькая Маргарита. Её детская фигурка казалась совсем крошечной в опустевшем классе. Перед ней лежали аккуратно сложенные тетради. Услышав голос матери, девочка подняла голову — её глаза были подёрнуты сонной дымкой, а личико казалось бледным и осунувшимся от долгого ожидания.

— Мам, я все уроки сделала. Даже математику, — тихо сказала Маргоша, вставая и собирая карандаши в пенал. — И задачку про яблоки... два раза перепроверила.

Ольге стало почти физически больно. Этот усталый вид дочери, это покорное ожидание — всё это как-то неправильно по отношению к ребёнку.

— Риточка, солнышко, извини меня… — Ольга опустилась перед ней на корточки, поправляя воротничок её блузки.

Руки у матери всё еще мелко дрожали.

— Я постараюсь, чтобы больше так не было. Обещаю.

— Ты уж, Оленька, постарайся, — Тамара Михайловна тяжело поднялась, поправляя шаль. — Я понимаю, работа ответственная, но дитё-то последнее осталось. Охранник уже три раза заглядывал, ворчал. Маргарита у тебя золотая, сидела тихонько и уроками занималась.

— Я всё понимаю, Тамара Михайловна. Спасибо вам за терпение, — Ольга впопыхах застёгивала на дочери куртку, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость на «ледяного короля», который сейчас наверняка сидит в своей безупречной квартире и пьёт дорогой чай.

Такеру, однако, всё ещё сидел в машине. Его чёрный седан медленно двигался по запруженному проспекту. Он колесил с Шохеем на пару. Мальчик послушно сидел на заднем сидении автомобиля и играл в какую-то игру на планшете отца. Слова Йоко о том, что Романенко — «лучший сотрудник», а её опоздание было вызвано профессиональной дотошностью, жгли упрямого начальника сильнее, чем то колкое замечание о небрежности. Он смотрел в окно на прохожих, штурмующих автобусы, и вдруг его взгляд зацепился за знакомый светло-серый костюм в белой куртке. Ольга. Она почти бежала по тротуару, крепко держа за руку маленькую девочку в яркой шапочке. Ребёнок едва поспевал за ней, перепрыгивая через лужи. Такеру нахмурился. В его мире дисциплина была защитой, а здесь, в этом мокром городе, она, кажется, становилась чьим-то горем. Он вспомнил Шохея, его вопрос: «А мама... ей бы здесь понравилось?». И следом вспомнил глаза Ольги — те самые, которые «сканировали больше, чем видели».

— Остановимся здесь, — негромко проговорил он, паркуясь в неположенном месте за лениво ожидающим таксистом.

— Папа, тут же запрещено…— Шохей указал пальчиком в сторону дорожного знака.

— Дядя припарковался и мы не хуже, — только и бросил мужчина сыну.

Такеру открыл дверь и вышел под холодный петербургский дождь, угодив прямо в лужу. Он не взял зонт. Его безупречное пальто мгновенно покрылось мелкими каплями грязной лужи. Мужчина стоял у машины, наблюдая, как Ольга с дочерью о чём-то оживлённо беседуют, ожидая свой автобус.

«Птица с крыльями цвета радуги», — всплыло в голове. Он сделал несколько шагов в их сторону. Его фигура — высокая, строгая, в дорогом костюме — выглядела здесь, среди вечерней суеты, инородным телом.

— Ольга, — позвал он, и его голос, обычно монотонный, на этот раз прозвучал странно хрипло, перекрывая шум машин.

Такеру сделал шаг вперёд, его рука непроизвольно потянулась к ним, а губы разомкнулись, чтобы произнести что-то ещё, но в этот момент пространство между ними с грохотом заполнила тяжёлая махина синего автобуса. Скрип тормозов и гул двигателя заглушили его голос, превратив попытку заговорить в едва заметное движение воздуха. Сквозь грязные стёкла он увидел лишь профиль Ольги и макушку в яркой шапочке, которую мать буквально затащила в салон. Двери с шипением захлопнулись, и автобус растворился в потоке машин. Он остался стоять на тротуаре — одинокий, промокший и внезапно почувствовавший себя бесконечно глупо. Она не услышала его и даже не ощутила его присутствия.

Вернувшись в машину, Такеру обнаружил Шохея в полусонном состоянии. Мальчик притих, прижавшись лбом к холодному стеклу. Его глаза, обычно любопытные, сейчас казались огромными и полными тревоги.

— Папа, почему мы стоим? Здесь дядя в форме... — прошептал ребёнок.

В этот момент в стекло водительской двери постучали. Резко, требовательно. Такеру опустил стекло, и в салон мигом ворвался запах сырости и дорожной пыли.

— Старший лейтенант Соколов, — отчеканил инспектор, чьё лицо под козырьком фуражки казалось высеченным из камня. — Знак видели? Остановка запрещена. Документы, пожалуйста.

— Я остановился на минуту, — раздражённо процедил Такеру.

Его самообладание, подточенное за день офисным хаосом, семейным напряжением, и этим бегством Ольги, дало течь.

— Неужели в этом городе правила существуют только для того, чтобы мешать людям жить? У меня в машине ребёнок, на улице ливень...

— Так эти самые правила и существуют для безопасности вашего же ребёнка, — перебил инспектор, его голос стал жёстче. — Вы создаёте аварийную ситуацию. Выходите из машины.

— Это абсурд! — Такеру повысил голос, переходя на резкий, лающий тон, который обычно приберегал для самых нерадивых подрядчиков. — Вы тратите моё время из-за пустяка, пока город стоит в пробках! В Японии полиция помогает гражданам, а не...

Он не договорил. Случайно бросив взгляд в зеркало заднего вида, Такеру увидел лицо Шохея. Мальчик сжался в комок, закрыв уши руками. Его губы дрожали. Сын боялся — боялся этого чужого человека в форме, но ещё больше — ярости собственного отца, которую тот никогда не выплёскивал так открыто. Гнев Такеру испарился мгновенно, оставив после себя лишь горький привкус стыда. Он медленно выдохнул и повернулся к инспектору. Тот уже достал планшет, чтобы выписать протокол, но вдруг замер. Гаишник посмотрел на заднее сиденье, на напуганного восьмилетнего мальчишку, который смотрел на них как на участников страшной битвы. Полицейский вздохнул, его плечи чуть опустились. Он убрал планшет и посмотрел на Такеру — уже не как на нарушителя, а как на доведённого до предела мужчину.

— Ладно... — тихо сказал мужчина. — Успокойте мальчонку. Видите, как он за старшего переживает. Уезжайте. И больше не вставайте под знаком.

Такеру замер. Он ожидал штрафа, долгого спора, чего угодно, но не этого простого человеческого понимания в совершенно чужой стране.

— Простите... — искренне произнёс японец, и его голос дрогнул. — Я был не прав. Слишком тяжёлый день. Извините за вспыльчивость.

Инспектор лишь кивнул и махнул рукой: «Езжайте уже». Оставшуюся дорогу до дома они ехали в полной тишине. Такеру вёл машину осторожно, как никогда. В его голове крутились слова деда о «моментах, которые нужно запоминать». Сегодня он запомнит не отчёты и не графики. Он запомнит испуг в глазах сына и спину Ольги, исчезающую в дверях автобуса. Когда они вошли в квартиру, Такеру помог Шохею снять куртку и, вопреки своей обычной сдержанности, на мгновение прижал его к себе, положив руку на маленький затылок.

— Всё хорошо, Шохей. Мы дома.

Позже, когда сын уснул, Такеру долго сидел на кухне. Перед ним на столе стояла та самая дедова матрёшка. Он думал о том, что Ольга сейчас, скорее всего, кормит свою дочь ужином в какой-нибудь маленькой кухне, и в её мире нет места для жалости к «великому педанту» из офиса со своим багажом проблем. Более того, сегодня он точно был уверен, что она презирает его. Японец открыл ноутбук, но вместо графиков, кликнул на файл с приказом о премии. Пальцы замерли над клавишами.