По вашему расписанию

По вашему расписанию

ГЛАВА I

Дождь в тот вечер шёл тихо, будто боялся потревожить старый деревянный дом на окраине города. Капли падали с дряхлой крыши, тонко звенели в жестяном ведре у крыльца, и весь мир за бумажными перегородками казался размытым, акварельным, словно нарисованным чьей-то дрогнувшей рукой.

Такеру сидел у самого входа, поджав босые ноги, и смотрел, как по садовым камням бегут ручейки. Ему было, может быть, шесть, может, семь — в том возрасте дни ещё не складываются в годы, а живут каждый сам по себе: длинный, полный запахов, шорохов и голосов. А зрелость где-то. По ощущениям на вершине горы Фудзи, куда он сможет взобраться совсем нескоро.

За его спиной закипал чайник. В комнате пахло сырым деревом с примесью аромата чая. И чем-то ещё. Тёплым, неуловимым — тем самым запахом дома, который спустя годы невозможно забыть до конца жизни.

— Ты опять считаешь капли? — с наигранной деловитостью спросил дедушка.

Голос у него был негромкий, но это был один из тех голосов, которым и не нужно становиться громче, чтобы быть услышанным. Он сидел у низкого столика, склонившись над чашкой. Свет старой лампы ложился на его руки — большие, с выступающими венами. Видавшие жизнь руки человека, который слишком многое ими держал и слишком многое отпустил. Выдернув себя из пучины воспоминаний, старец недовольно кряхтя, поднялся и поковылял в сторону чайника.

Такеру не обернулся. Он нахмурился, будто занят был делом повышенной важности.

— Они всё время сбиваются, — недовольно ответил мальчонка. — Я дохожу до тридцати, а потом начинается слишком быстро. И сложно считать.

Дедушка тихо усмехнулся, разливая кипяток по чашкам.

— Так всегда бывает. Пока ты пытаешься всё сосчитать, жизнь начинает идти быстрее.

Такеру повернул к нему лицо. В его глазах, тёмных и внимательных, уже тогда было что-то взрослое — не знание устройства мироздания, конечно, а настороженность, будто он заранее чувствовал: мир не всегда будет таким тихим и предсказуемым, как этот дождливый вечер в доме у деда. Завтра всё переменится. И снова выглянет солнце.

— А если не считать? — спросил он.

Дедушка помолчал, глядя в сторону сада, на мокрую сливу у забора, на зыбкое отражение фонаря в лужах.

— Тогда нужно просто запоминать, — сказал он наконец. — Не дни. Моменты. Как пахнет дождь. Как шумит ветер. Кто рядом с тобой в этот вечер. Остальное всё равно уходит. Иди сюда. Будем пить чай.

Он поманил мальчика сухой рукой к себе. Такеру послушно кивнул и поднялся, направляясь к котацу, за которым сидел дедушка. Тот протянул Такеру чашку с чаем, разбавленным прохладной водой — почти без горечи. Мальчик взял её обеими руками и сделал осторожный глоток. Чай был тёплым, странно взрослым на вкус, и от него по телу разливалось спокойствие. Дедушка никогда не пил сладкий чай. Может поэтому и было это странное чувство?

Снаружи качнулась ветка, и несколько капель сорвались вниз разом.

— Дедушка, — тихо позвал Такеру. — А когда я вырасту, каким я буду?

Старик смотрел на него долго, с той печалью сквозь улыбку, которая бывает только у тех, кто уже познал цену памяти.

— Забудешь кое-что, — ответил он честно. — Забудешь дедов дом частично. Цвет занавесок. Где именно скрипит половица. Сколько чашек стояло на полке. Но если очень повезет, ты не забудешь, что чувствовал здесь.

Такеру опустил глаза. Куда-то ниже уровня своей чашки.

— А если не повезёт?

Дедушка протянул руку и легко коснулся его макушки.

— Тогда однажды что-нибудь совсем простое вернёт тебе всё обратно. Запах дождя. Свист чайника. Утро, похожее на другое, что было много лет назад.

Он говорил спокойно, без торжества, как говорят о самых важных вещах люди, которым не нужно украшать правду лишними красноречивыми словами.

Позже, когда стало совсем темно и сад исчез за матовой тьмой, дедушка вынес на веранду старое шерстяное покрывало. Они сидели рядом, укрыв колени, и слушали, как дождь то стихает, то временами усиливается. Такеру прислонился виском к его плечу. Ткань дедушкиного кимоно неизменно пахла дымом сигарет, чаем и холодным уличным воздухом.

В ту ночь ему казалось, что дедушка знает ответы на все вопросы — почему люди уходят, почему сердце иногда болит без причины, почему даже счастливые вечера становятся грустными, едва ли ты сам понимаешь, что они не могут длиться вечно.

Он не заметил, как задремал.

Уже сквозь сон он почувствовал, как дедушка поправляет на нём покрывало, и услышал совсем близко, почти над ухом его тихий голос:

— Не бойся завтрашнего дня, Такеру. Когда он придёт, просто встань и сделай то, что должен. Этого всегда достаточно для начала.

* * *

Будильник зазвонил в полутьмах так резко, словно кто-то беспардонно дёрнул тонкую нить между прошлым и настоящим.

Такеру открыл глаза и несколько секунд не двигался. Потолок над ним был белым, гладким, чужим своей городской ровностью. И невероятно тяжёлым. За окном не было ни сада, ни старой сливы, ни дождя над деревянной крышей — только раннее утро, сероватое и холодное, и далёкий шум первых машин.

Он лежал на спине, прислушиваясь к собственному дыханию, и вдруг ясно почувствовал тот самый запах — не настоящий, конечно, а вызванный памятью: мокрое дерево, запах сигарет, чай, вечерний дождь. Сон отступал медленно, оставляя на сердце тонкую, почти болезненную теплоту. Такеру искренне улыбнулся. Редко он позволяет себе быть настолько беззащитным перед внешним миром.

Сегодня был его первый рабочий день в чужой стране.

Эта мысль, ещё вчера казавшаяся обычным мирским пустяком, сейчас нависала тяжёлым грузом. Не страх. Скорее ощущение порога. Как будто до этого утра жизнь была чередой подготовок, случайных подработок, экзаменов, обещаний самому себе, а вот сегодня должна была начаться всерьёз.

Он сел на кровати и потёр ладонями лицо. Ладони его были мягкими, а лицо ещё не затронула старость, медленно подкрадывающаяся издалека На стуле у стены уже висела отглаженная рубашка, рядом — тёмные брюки, пиджак, который он примерял вечером дважды, убедившись, что тот сидит как надо. На полу аккуратно стояли новые туфли; кожа на них была ещё слишком жёсткой, слишком блестящей. Не успел разносить.

На просторной кухне электрический чайник щёлкнул, и этот сухой, короткий звук почему-то отозвался в нём сильнее, чем должен был. Такеру замер, держа в руках кружку, и на мгновение увидел не свою съёмную квартиру, а низкий столик, лампу, дедушкины руки, дождь за перегородкой.

«Что-нибудь совсем простое вернёт тебе всё обратно».

Он выдохнул и невольно улыбнулся — едва заметно, только уголком губ.

— Доброе утро, — сказал он вслух, не зная, кому именно: себе, пустой комнате или тому далёкому вечеру, когда жизнь была понятной и такой безмятежной.

Он позавтракал почти без аппетита, слишком сосредоточенный на времени, оставляя на плите две нетронутые порции омурайса. Несколько раз проверил телефон. Перечитал сообщение от отдела кадров, хотя уже выучил его наизусть. Бросил взгляд на настенные часы. Потом на наручные, чтобы свериться. Всё чётко. Минута к минуте, секунда к секунде. Время одеваться. Узел галстука получился не сразу; пальцы слушались не так уверенно, как хотелось бы. Пришлось перевязать ещё раз. Чтобы наверняка.

Перед зеркалом в прихожей стоял уже не мальчик в клетчатой рубашке и коротких бежевых шортиках, а молодой мужчина с аккуратно уложенными цвета смолы волосами, внимательным взглядом и той самой настороженной серьёзностью, что сопровождала его, кажется, всю жизнь. Но в глубине этого взгляда жило что-то прежнее — тихое упрямство ребёнка, пытавшегося пересчитать дождевые капли.

Такеру поправил воротник, расправил плечи и на секунду задержал ладонь на дверной ручке.

Мир снаружи ожидал его равнодушно и неизбежно: утренние пробки, незнакомые лица, яркий свет офиса, вежливые приветствия, первое неловкое «рад знакомству», первые ошибки, первый вечер усталости. Всё это впереди.

Он прикрыл глаза.

И будто издалека, сквозь годы, услышал спокойный голос:

«Не бойся завтрашнего дня».

Такеру открыл дверь.

Утренний воздух коснулся его лица — прохладный, влажный. Ночью, видимо, шёл дождь. Асфальт всё ещё был тёмным у подъезда, и где-то с карниза медленно стекали последние капли «небесных слёз».

Он вышел на улицу, и, не оглядываясь, направился к своему автомобилю.

Жизнь, которую невозможно сосчитать, началась.

ГЛАВА II

Санкт-Петербург встретил Такеру холодным майским дождём в офисе здания «Ниппон-Нева Технолоджис». Совместное российско-японское предприятие в сфере высокотехнологичного промышленного инжиниринга или энергетического машиностроения. Он стоял у панорамного окна своего нового кабинета на Невском проспекте. Руки за спиной, глядел на спокойные серые воды канала, и думал о том, что этот город похож на его душу — величественный, но печальный. Его костюм был безупречен, а осанка напоминала натянутую струну. В свои сорок он выглядел человеком, который не прощает ошибок ни себе, ни окружающим.

Вдовец. Поглощающий траур, как самый верный жизненный спутник. И одна матрёшка, что была единственной сакральной вещью во всей этой беспроглядной тьме. Чем-то, вроде семейной реликвии. То, что он позволял себе держать в руках перед тем, как лечь спать. В такие моменты вспоминал деда. Не было ни дня, как он не вспомнил его рассказ. Тот самый, что оставил несгладимое впечатление на всю оставшуюся жизнь. О двух нелёгких судьбах людей, что никогда не были близки культурно. Но нашли утешение друг в друге на зло всем культурным барьерам.

Такеру Онда вырос человеком порядка. Таким, каким его пожелали видеть родители. В его жизни всё было разложено по полочкам: работа, семья воспоминания. Он не верил в случайности. Каждый шаг был рассчитан, каждое решение взвешено. Когда его жена Акеми умерла пять лет назад, он не позволил себе сломаться, вопреки непосильному душевному грузу. Он организовал похороны, заботился о детях, продолжал работу. Горе — это просто эмоция, которую можно контролировать, если знать как. Такеру не впервые смотрел горю в лицо. Он знал как. Он умел с ним сосуществовать. Жил ради детей, как честный человек и семьянин прежде всего. Его с женой связывала глубокая взаимосвязь и бесконечное взаимоуважение. Они читали друг друга, как открытую книгу. Этот брак был настоящим благословением для Такеру. Как два солдата в поле, они несли караул вместе денно и нощно. Несмотря на свою врождённую хрупкость, Акеми была завидной женой и заботливой матерью. В ней до самого последнего дня искрилась неуёмная энергия, которую она с лихвой тратила на самых родных людей. И муж знал, что тыл его надёжно прикрыт, пока рядом та, в ком он безгранично уверен, как в самом себе.

Иногда, пока никто не видел, он доставал матрёшку и смотрел на её расписное лицо, вспоминая рассказы дедушки о белокурой медсестре Вере — той, что спасла его от смерти в советских лагерях. Эта история была семейной легендой, рассказанной ему дедом в детстве, когда старик прижимал ту самую матрёшку к груди и слушал советскую пластинку с надрывным и столь сентиментальным мотивом. Такеру не знал тогда о чём поётся в песне. Но когда он начал изучать русский язык, то вспомнил, как хор из женских голосов оставил на его душе след, смешанных, ранее незнакомых чувств. Это было что-то, чего он никогда не испытывал. Даже будучи человеком женатым прежде.

«Сердцу хочется ласковой песни. И хорошей, большой любви».

И ему хотелось. Тоже.

«Такеру, — говорил дед, — настоящая любовь приходит один раз в жизни. Иногда она приходит слишком поздно, иногда её отнимают. Но если ты встретишь её — не отпускай.»

Дед так и не отпустил воспоминание о Вере. Он хранил матрёшку, которую та подарила ему перед репатриацией, и слушал советскую музыку, пока не умер. Тихо, в одиночестве, в любимом плетёном кресле на веранде.

Такеру думал, что он уже прожил свою любовь. Акеми была достойной женщиной-компаньоном. Её уход сильно ударил по Такеру. Если бы не наличие детей, то он бы с лёгкостью пустился в пьянство и случайные связи. Уходила она долго, мучительно, увядая на глазах детей. Он был готов, но вот они — нет. Особенно младший сын, которому не удалось подольше пожить тёплым мамином крылышком. И Такеру ощущал бесконечные душевные метания. Его дети лишились самого важного — детства. Он уже видел лицо смерти. И не желал, чтобы его дети встретились с ним так рано. Не мог позволить себе равнозначно разделяться на роль матери и отца. Ведь где-то что-то да упустит. Выбрал одну сторону, считая её самым точным выбором. Понимал, что нужна дисциплина и жёсткость, чтобы всё всегда было под контролем. А его отпрыски ни в чём не нуждались. Санкт-Петербург был прекрасным стартом. Уехать оттуда, где всё напоминало об Акеми и боли после столь тяжёлой утраты. Только он, его дети и помощница, которой он доверял. Родной Отару остался позади, но воспоминания отзывались щемящей ностальгической пеленой, накрывая собой его израненное сердце.

Теперь, в Санкт-Петербурге, в чужом городе, где даже дождь казался чужим, Такеру понимал, что его отправили сюда не просто так. Компания нуждалась в реорганизации филиала. Нужен был человек, который не боится принимать жёсткие решения.

Он был идеален для этой роли.

— Кондо-сан, — не оборачиваясь, произнес он по-японски. — Десять минут девятого. Почему в офисе до сих пор пахнет кофе и дешёвыми духами, а не работой?

Его помощница Йоко, стоявшая у двери с планшетом, склонила голову:

— Сотрудники только прибывают, Онда-сан. У них... иная культура тайм-менеджмента.

Такеру едва заметно сузил глаза. И что дедушка так отчаянно романтизировал в этой стране? Любил всем сердцем, но Такеру видел здесь лишь расхлябанность, которую он намерен был выжечь на корню. Подчинённые не посмеют сесть ему на шею ни при каких обстоятельствах.

— Что же. Ничего не поделаешь, — безразличным и монотонным голосом заключил мужчина. — Подождём.

В следующий раз, когда японец повернулся спиной к окну и перевёл взгляд с помощницы на часы, стрелки на них показывали уже девять утра. Первый день в офисе, а ситуация всё меньше и меньше выглядела хоть сколько-то обнадёживающей. Время показаться сотрудникам и расставить все точки над «i».

— Идём.

Онда расправил пиджак, чуть оттянул галстук и наконец покинул свой кабинет. Йоко послушно последовала за ним. К слову, о Йоко: хороша собой. Утончённая, высокая и с ладной фигурой, младше своего начальника на четыре года. Кроме того, идеально воспитанная под нужды современного японского мужчины. Такеру был ей небезразличен, именно поэтому она проделала колоссальную работу, чтобы наконец-то стать по праву оценённой самим господином. Так она практически и вошла в его жизнь, а так же жизнь его семьи. Его жена всегда была близка с Йоко. Доверяла ей, как сестре. И сама Йоко обещала ей, что позаботиться о нём.

Картина, возникшая перед глазами нового руководителя, поразила. И не в самом хорошем смысле. Офис был самым настоящим хаосом. Он никак не ожидал увидеть столь разлаженную систему. В Японии бы он уже семь шкур спустил со своих сотрудников за такое наплевательское отношение к офисной культуре. Да и справедливости ради, там бы даже самой мысли побоялись о том, чтобы вести себя подобным образом.

Люди разговаривали громко, некоторые ели прямо за рабочим столом, один из молодых сотрудников и вовсе безмятежно спал головой на клавиатуре. Такеру замер на пороге и просто наблюдал. Его глаза были холодны, как январское безоблачное небо. Он сканировал каждого, заочно презирая. Но, как и любой японец, спрятал негатив за маской дежурной вежливости.

— Доброе утро, — поприветствовал он своим привычным официальным тоном.

Ноль внимания.

— Доброе утро, — повторил он громче.

Офис замер. Все макушки практически одновременно повернулись в его сторону.

— Я — Такеру Онда. Буду руководить этим филиалом. У нас много работы. Начнём с того, что вы все встанете и приведёте в порядок свои рабочие места. На это у вас есть пятнадцать минут.

Молодой сотрудник, что минутой ранее видел уже десятый сон, открыл глаза и лениво потянулся, громко зевая. Такеру шумно выдохнул через ноздри, не пытаясь скрыть своего недовольства.

— Затем, — продолжил Онда, — мне нужно встретиться с каждым из вас индивидуально. Я хочу понять, кто здесь работает, а кто просто просиживает кресло за чистый оклад. Те, кто бесцельно просиживают своё место... Господа, будьте уверены, что скоро расстанемся. От своих сотрудников я ожидаю эффективности. Чтобы это был единый, хорошо слаженный организм. Если появятся какие-то вопросы — задавайте их моей помощнице. Её зовут Йоко Кондо. Обращайтесь к ней. И только к ней. Она передаст мне всю необходимую информацию. Кто мне будет нужен — я вызову сам.

Это была не угроза. Это было обещание. Новый руководитель на фоне своих зевающих подчинённых выглядел уверенно. Настолько, что ему бы не пришло в голову извиняться за свой акцент перед исконными носителями русского языка. Даже с ним японец говорил чётко. Речь его была грамотной, правильной и хорошо поставленной. Это цена его бессонных ночей в студенчестве, когда он жадно поглощал Пушкина, Лермонтова, Толстого и Горького. Такеру мог спокойно вести совещания без каких-либо бумажек. Именно потому что всю свою жизнь он любил книги. И даже сейчас не отказывал себе в таком удовольствии перед сном.

Народ «ожил» и начал суетиться. Кто-то стал убирать со стола остатки завтрака, кто-то наконец-то вовремя включил компьютер. Атмосфера в офисе изменилась мгновенно — из расслабленной и беспечной, она стала напряжённой и непривычно деловой.

Такеру удовлетворённо хмыкнул и вновь вернулся в кабинет, который когда-то принадлежал его предшественнице. Они учились на одном курсе в Японии. Она была единственной иностранкой, с которой у него сложились тёплые и доверительные взаимоотношения. Яночка Петровна. Он звал её так ещё будучи студентом. Ему нравилось, как интересно на языке крутились эти необычные для простого японца слоги. На рабочем столе всё ещё стояла её рамка — уже взрослая женщина в обнимку с детьми, улыбающаяся, счастливая, смотрела на него с фото своими зелёными глазами. Она ушла в декрет, вот-вот должна третьего родить. Если бы не стечение обстоятельств, Такеру бы сделал ей предложение в своё время. И тогда всё было бы по-другому. С другой же стороны, он был благодарен судьбе за то, что в его жизни были дети. Единственные, кто держали его на плаву. С престарелыми родителями Такеру близок не был никогда. Особенно в период отрочества. Сейчас и подавно. Редкие звонки. Стандартные вопросы о том, хорошо ли он и внуки питаются от матери. Полное безразличие со стороны отца. Можно сказать, принимает немое участие в их жизни. В молодости он был жутким трудоголиком. Воспитывал Такеру в строгости, граничащей с тиранией. Две старшие сестры успешно вышли замуж. Довольно рано. И всё для того, что сбежать от жизни, что никогда не была наполнена лаской и хотя бы толикой понимания со стороны самых близких и мудрых людей. Сейчас, он где-то внутри себя и сам признавал, что унаследовал эту «неприятную» черту характера от собственного отца.

Ему нужно было переваривать весь этот ужас и неорганизованность, что годами поощряла Яна. Всё это было настолько немыслимо, что он не переставал вздыхать. Хотя прекрасно помнил, насколько мягкой и доброй она была по отношению к другим. Помнится, что получила нагоняй от соседского дедушки рядом с которым снимала жильё. Не знала, что не принято здороваться с незнакомцами. И всё равно каждый день приветствовала его вопреки, с тёплой улыбкой. А дедушка, в итоге, оттаял к ней и даже загрустил, когда квартира соседки-иностранки опустела.

Такеру привычно уселся в кресло и открыл папку с информацией о сотрудниках. Перелистывал личные дела, беглым взглядом изучал характеристику. Взгляд его остановился на женщине с волосами цвета пшеницы. Он никак не выделил её среди других сотрудников. Абсолютно ровное лицо, никаких эмоций. Глаза уставшие, но в то же время в них читается то, что Такеру так ценил в людях. Он чувствовал, что эти глаза сканируют куда больше, чем кто-либо мог бы увидеть глазами. Ольга Романенко, 40 лет, мать-одиночка, растит дочь. Хорошая характеристика по работе, но ничего выдающегося. Надёжная, но незаметная. С ней можно попробовать наладить диалог, простимулировать на лучшие результаты. Она и поможет включиться в работу в новом коллективе.

Идеально.

Он тут же набрал Йоко.

— Ольга Романенко. Пригласите в мой кабинет, — сказал он.

Ответ был дан практически сразу:

— Она сейчас подойдёт.

ГЛАВА III

– Оля, ты закончила вчерашний перевод?

– Погоди. Сейчас доем.

– С ума сошла, что ли? Хочешь его снова из себя вывести? Вон его цепная чихуашка блюдит за всеми как. Не рабочая среда, а тюрьма. Ей Богу вот! Настоящая тюрьма! – не унималась рыжеволосая гламурная Наташа.

В этом офисе никогда не было организованности. Всё потому что начальница была не от мира сего. Позволяла своим подчинённым слишком много. Тем самым каждый работник был разбалован не в меру. Но вот настал момент, когда больше не спрячешься за спиной Яночки Петровны. «Офисные планктоны» давно уж начали судачить на тему того, кого же пошлёт им Господь Бог после незаменимой и любимой молоденькой Петровны, с которой жизнь была не просто малиной, а настоящим праздником. Женская половина коллектива начала переживать о том, что новое начальство больше не позволит им уйти пораньше. Кому-то хотелось просто слинять побыстрее без особой на то причины, кто-то бежал за ребёнком в садик, а кто-то торопился на очередное свидание. У каждой жизнь кипела по-своему. Только Такеру не был готов мириться перед капризом каждой.

– А ты ничего не слышала от другого отдела за этого дьявола?

– Не-а. Да как-то и без надобности, – пробубнила Ольга, запивая остатки вкусного шоколадного пончика чаем. – Своих забот хватает.

Наташа, её коллега, возведённая с недавних пор до статуса подруги, и сама не стремилась торопиться. Ведь однокурсники и одноклассники заполонили новостную ленту интереснейшими фотографиями с отпуска. Отпуска в странах, о которых Наташа могла только мечтать, если бы не набранные после развода кредиты. Импульсивные покупки всегда были её слабым местом. Рыжеволосая мечтательница с лёгкой тоской просматривала каждое обновление, погружаясь в монотонное и бесконечное свапанье. Зависть? Ещё какая. Ведь она снимает недешёвую квартиру. И просто не может позволить себе так легко слетать в Таиланд на недельку. А вот нашёлся бы какой-нибудь щедрый ухажёр... Впрочем, подобные идеи всегда заканчивались для Наташи печально. Она вынуждала Олю принимать на себя роль, если не собутыльницы, то хотя бы свободных ушей. Других у неё в наличии просто не было. А по-женски высказаться хотелось.

– Мне вот кажется, что это начало конца, – задумалась Наташа, не переставая омрачать себя счастливыми лицами знакомых. – То ли нас будут сливать, то ли ужимать, то ли...

– Натусик, давай без этих панических настроений. Мне ведь надо как-то Маргошу содержать.