По вашему расписанию

Маргарита, Рита или же просто Маргоша для всех – дочь Ольги. Когда-то Ольга была уверена, что встретила надёжного мужчину на своём жизненном пути. Ложное чувство защищённости захватило женское сердце в плен. Долго добивался, ухаживал. Ожидаемо, она ослабила оборону перед уже бывшим мужем. Не даром говорят, что жизнь женщины похожа на сказку «Золушка». Только вот от чего она ушла, к тому и возвращалась после бала. Всякое уважение и взаимопонимание с Андреем было утеряно ровно после того, как отгремел звук печати штампа в их паспортах. Вся эта история начиналась постепенно. Андрею не понравилась бытовая жизнь обычных среднестатистических супругов. Он думал, что брак будет похож на праздник длиною в вечность. И дома всегда будет чисто, а жена всегда будет нарядная и с хорошим настроением. Стоило Ольге забеременеть, как он перестал воспринимать её, как женщину. Она потеряла для него всю привлекательность. Для него Оля была привлекательной исключительно при макияже и стройной фигуре. Где угодно: на работе, в клубе, в доме у общих друзей. В нарядной одежде, с огромным слоем тонального крема на лице, но только не послушной женой с ребёнком на руках. Ведь, как ему показалось, свою красоту она утратила, сливаясь с однообразной серой массой. Не обошло стороной и полное игнорирование проблемы постродовой депрессии у супруги. Этот брак был обречён довольно быстро, как оказалось. А сам Андрей быстро начал находить ей замену на стороне. Каждый раз новую.

Йоко «нарисовалась» возле их столов, как гром среди ясного неба. Нависла над женщинами, словно робот, сканируя их на любое несоответствующее телодвижение. На столе у Ольги в зоне видимости оказалось несколько крошек, на что непременно обратила внимание щепетильная к порядку японка.

— Вас ожидает господин Онда.

Ольга, конечно же, заранее не пыталась тешить себя тем, что японская надсмотрщица пришла по душу Наташи. Та лишь сочувствующе пожала плечами, демонстративно отворачиваясь в сторону своего ноутбука. Началась бурная имитация рабочей деятельности.

В сопровождении Йоко, Ольга вошла в кабинет, не постучав по привычке. Это было ошибкой.

— В следующий раз стучите, — ровным голосом сказал Такеру, не отрывая взгляд от документов.

— Извините, — ответила она тихо, но уверенно.

Такеру поднял глаза. Перед ним стояла женщина среднего роста, с волосами цвета пшеницы, не собранными в причёску, а аккуратно уложенными. Её лицо было приятным, но не примечательным. Глаза серые, спокойные. Она носила простой светло-серый костюм и чёрные туфли. Ничего лишнего. И эмоций себе лишних не позволяла, как и слов, в общем-то.

— Садитесь, — указал он в сторону кресла.

Она послушно села, сложив руки на коленях.

— Вы будете моей помощницей и координатором отдела. Моей землячке нужно будет время, чтобы вникнуть во всю эту внутреннюю «кухню». А пока что ваша задача — убедиться, что все работают эффективно. Я нацелен на удовлетворяющие мои критерии результаты. Если я не буду доволен — вы ответите за это. На вашей основной работе это никак не должно отразиться. Я по-прежнему ожидаю перевод документов и чертежей. К слову, он уже должен был лежать у меня на столе. Ровно в девять утра. Поторопитесь.

— Хорошо, — сказала Ольга.

Такеру ждал, что она скажет что-то ещё, но она молчала.

— У вас есть вопросы?

— Нет.

— Вы уверены?

— Да.

Он смотрел на неё с добрых несколько секунд. Что-то в её молчании его раздражало. Или, может быть, его раздражало то, что недостаточно взвинтила его своей немногословностью. Женщины от природы своей болтливы. А она же напротив — была слишком скупа на слова.

— Хорошо. Вы можете идти.

Романенко молча встала и направилась к двери. А он, словно хищник, провожал её своим тяжёлым взглядом.

— Ольга.

Она остановилась. Такая дерзость разожгла в Такеру нездоровый азарт. Он решил зайти дальше.

— Завтра с утра подготовьте мне подробный отчёт о том, как прошла работа каждого сотрудника за прошедший день.

— Хорошо, — ответила она и наконец-то вышла из «душного» кабинета нового руководителя.

Такеру остался один, слушая, как её шаги постепенно удаляются. Он вернулся к документам, но его внимание было рассеяно. Что-то в её спокойствии его беспокоило. Раздражение потихоньку начало сходить на нет. Невозможно, чтобы человек был настолько спокоен. Даже в Японии игра при плохой мине не может быть возведена до такого рода абсолюта. Что-то, да непременно треснет.

***

Ольга вернулась на своё место и сразу же почувствовала на себе заинтересованные взгляды коллег.

— Ну? — нетерпеливо спросила Наташа.

— Ну, — безэмоционально отозвалась её коллега.

Романенко ничего более не ответила. Лишь вернулась к незаконченным переводам. У неё было много работы, и сегодня она предпочитала дело разговорам. Показательно ставила благополучие Маргоши превыше всего остального. И это не могло не вызвать уважение. Каждый сотрудник знал, что она мать по призванию.

Наташа подъехала на кресле и тихонько спросила:

— Знаешь, он достаточно хорошо выглядит. Если бы не этот ледяной взгляд... Но он же японец, может, это у них так принято?"

— Не знаю, — безразлично отозвалась Ольга, продолжая монотонно постукивать пальцами по клавишам.

— Интересно, почему он переехал в Россию? Обычно японцы не любят уезжать со своего острова.

Ольга молчала. Её не интересовали личные дела начальника. Её интересовала только валюта за проделанную ею работу.

Однако, несмотря на всё, она не могла не заметить, что Такеру Онда был совсем не похож на других начальников, с которыми ей приходилось работать ещё до Яночки Петровны. Он был холоден, да, но в его холодности была какая-то честность. Он не улыбался фальшиво, не говорил пустых слов. Говорил то, что думал, и ожидал результатов. Справедливо.

Ольга уважала это качество в людях.

ГЛАВА IV

В это же самое время в Александринке, молодой японец Рёма (или Рома, как его окрестили здесь) сидел в глубине тёмного зала, подальше ото всех. На нём была черная толстовка, капюшон скрывал лицо, но не мог скрыть ауру ледяного презрения, которую он излучал. Сидел и тихонько хрумкал заказанными с Озона «Pocky».

К переезду в Петербург он готовился давно. Исправно изучал русский язык, не пропуская ни одного занятия вопреки надвигающимся экзаменам. Он прилетел в северную столицу сразу же, как только получил аттестат. Прибыл с одним рюкзаком, в котором лежал дорогой ноутбук и минимум вещей. К чему лишний хлам, если есть деньги и возможность начать жизнь с чистого листа? С обновками. Жил в недешёвой новостройке Московского района. Поступил в Герцена, удалённо подрабатывал фрилансером время от времени. Именно тогда он отточил свой русский язык до идеала — не по учебникам, а из споров в чатах и общения с однокурсниками. Будучи парнем смышлёным от рождения, он довольно быстро стал «своим». Это наложило отпечаток на все те курсы, что он посещал в Японии: он говорит правильно, но иногда использовал странный сленг или слишком прямолинейные обороты. И в общей картине, он производил впечатление токсичного интеллигента.

Рёма смотрел на сцену, где ненавистная им чудачка Вика, размахивая руками, пыталась доказать руководительнице, что её героиня не может просто так поощрять одиночество подруги.

— Это нелогично! — кричала она. — Она же петербурженка, а не тряпка! С душой она! Ну как она оставит свою подругу сидеть в одиночестве, а та с ничего должна будет принять решение, что пора бы в люди выйти? Тогда зачем вообще нужны друзья в этом сюжете?

Рёма усмехнулся, не снимая капюшона.

«Опять эти русские страсти из ничего», — подумал он.

Его раздражало в Вике всё: от розового шарфика до привычки громко смеяться над собственными шутками. Но когда Таисия Юрьевна, уставшая спорить с неугомонной актрисой второго плана, утончённая и строгая, посмотрела прямо на него, Рёма невольно выпрямился.

— Рома, на сцену, — скомандовала Таисия. — Давай попробуем сцену ссоры. Итак! Друг жениха должен успокоить подругу невесты. Пробуем! И, пожалуйста, добавь в голос хоть каплю жизни. А то у меня иногда чувство, что ты нам читаешь инструктаж по безопасности.

Вика обернулась и ехидно прищурилась:

— Осторожно, Таисия Юрьевна, от его «жизни» в зале могут батареи заледенеть.

Рёма медленно поднялся, чеканя шаг. Внутри него кипело раздражение, которое в Японии он бы подавил поклоном, но здесь, в Петербурге, оно трансформировалось в холодную ярость. Парень подошёл к Вике вплотную, так что она была вынуждена задрать голову.

— Начнём? — коротко бросил он.

Слова Рёмы разрезали тишину репетиционного зала, как скальпель. Таисия Юрьевна, волевая женщина с дорогой шалью на плечах, вздрогнула, не зная, то ли восхищаться этим иностранцем, то ли побаиваться его непредсказуемости. В зале повисла та самая пауза, которую Чехов бы назвал «напряжённой», но здесь она была заряжена чистой яростью. Рёма стоял на краю сцены, засунув руки в карманы толстовки. Его лицо оставалось бесстрастным, как театральная маска. Но в глазах горел холодный огонёк интеллектуального превосходства. И так было во всём. Его либо ненавидели, либо завороженно слушали и признавали за ним право на абсолютное лидерство.

Когда Вика начала читать свой текст, Рёма лишь слегка склонил голову набок, наблюдая за ней. Ему нравилось доводить ситуацию до абсурда. В его понимании искусство, как и идеальная схема, выстроенная системой, не терпело лишнего «шума». А Вика сейчас была ходячим системным сбоем, который мешал ему наслаждаться процессом. Спасало лишь то, что в главной роли была Ксюша. Девушка, с которой Рёма продолжительное время встречался. Официально у них не было отношений, но каждый знал, что они уходят вместе. Он украдкой глянул на неё. Эффектная блондинка стояла возле портьеры и поправляла причёску, смотрясь в экран гаджета. Она заметила взгляд японца на себе и игриво закусила губу. Однозначно, приглашение, которое он обязан будет принять после репетиции.

— Ты не должна быть одна! Это измена себе! Измена закону мироздания! — пыталась входить в роль Вика, абсолютно игнорируя наличие Рёмы на сцене.

Таисия продолжала настаивать, что даже при самой железной логике, она не будет вносить изменения в сценарий. Их перепалка привлекла внимание японца. Он сделал шаг в сторону девушки, сокращая дистанцию, и в этом движении было что-то пугающе уверенное. Он был выше, и сейчас, в полумраке сцены, его тень полностью накрыла девушку. Рёма медленно стянул капюшон, открывая лицо с резкими, словно выточенными из слоновой кости чертами. Тёмные глаза смотрели на Вику сверху вниз — не с гневом, а с каким-то исследовательским безразличием, которое раздражало куда сильнее открытой злобы.

— Измена — это пафосное и ненужное слово, — произнёс он низким, ровным голосом, в котором русский текст звучал удивительно веско. — Твоя героиня не «тряпка», Воскресенская. Она просто умеет считать убытки. Но если тебе так хочется драмы...

Он сделал ещё полшага вперёд, так что между ними не осталось ни сантиметра.

— Давай. Покажи мне эту твою «петербургскую душу», которая важнее логики.

Он замер, ожидая её реплики, и краем глаза заметил, как Ксюша у портьеры перестала поправлять прическу и заинтригованно уставилась на них. Рёма почувствовал прилив холодного азарта. Ему хотелось не просто сыграть сцену, а заставить эту девчонку с розовым шарфом подавиться своим сарказмом и таким отчаянным желанием выделиться из толпы. Для него она ничего из себя толком не представляла. Так... один сплошной комок нервов.

— Давай заново, — бросил он, сузив глаза. — Я слушаю твоё «ты не должна быть одна».

— Да что ты себе позволяешь?!

Ритмичные удары её пальца в его грудь отдавались в ушах Рёмы как сбои в идеально отлаженном механизме. Каждый раз, когда её палец касался плотной ткани его толстовки, он чувствовал, как внутри закипает нечто, что уже невозможно было подавить простым японским самообладанием. Это не было частью сценария. Это была стихия, которая беспардонно врывалась в его личное пространство, нарушая все границы и протоколы.

— Логика?! — голос Вики сорвался на высокую ноту, которая, казалось, заставила задрожать хрустальные подвески на старых театральных люстрах. — Ты говоришь о логике, стоя на сцене? Да ты вообще живой или тебя в этом твоём Токио на заводе по сборке калькуляторов собирали?

Рёма не отступил ни на сантиметр. Напротив, он подался вперёд, так что её очередной тычок пришёлся в уже напряженную, как стальная пластина, грудную клетку. Его глаза, обычно пустые и холодные, внезапно вспыхнули тёмным, опасным пламенем.

— Убери руки, — процедил он, и его голос больше не напоминал «сдержанность интеллигента».

Теперь это был скрежет металла по стеклу.

— Твоя экспрессия — это лишь прикрытие для бездарности, Воскресенская. Ты не можешь сыграть глубину, поэтому просто кричишь и размахиваешь руками, как базарная торговка. Тебе не в Александринке выступать, а на вокзале семечками торговать.

— Что?! — Вика задохнулась от возмущения, и её лицо начало покрываться красными пятнами. — Ах ты, высокомерный придурок! Твоя «логика» — это просто красивое прикрытие твоей собственной пустоты! Ты боишься почувствовать хоть что-то, кроме собственного превосходства!

— Я чувствую только раздражение от того, что вынужден тратить время на твои истерики! — Рёма уже не сдерживался, его голос гремел на весь пустой зал, перекрывая даже шум дождя за окнами. — Ты хочешь «души»? Ты хочешь, чтобы я на тебя посмотрел? Смотри! Вот он я! И я вижу перед собой только избалованную девчонку, которая думает, что если она громко кричит, мир должен упасть к её ногам!

В зале воцарилась гробовая тишина. Актёры массовки и стафф замерли. Ксюша у портьеры продолжала заинтересованно наблюдать, а Таисия Юрьевна, вместо того чтобы остановить этот балаган, лишь подалась вперёд, зацепившись взглядом за эту пару. Между ними в воздухе буквально искрило — это была не просто ссора, это была война двух миров, которые наконец-то столкнулись лоб в лоб. Рёма тяжело дышал. Он стоял так близко к Вике, что видел отражение собственной ярости в её расширенных зрачках.

Звонкий хлопок от унизительной пощёчины разрезал тишину зала, словно выстрел. Голова Рёмы дернулась в сторону, прядь тёмных волос упала на лоб, закрывая глаза. На несколько секунд время в Александринке замерло: актёры перестали шептаться, а Таисия Юрьевна даже забыла поправить свою шаль, застыв с приоткрытым ртом. Вика стояла перед ним, тяжело дыша, её ладонь всё еще горела после удара. Она смотрела в упор, сузив глаза, а её плотно сжатые губы превратились в тонкую линию. Это был вызов — открытый, дерзкий, не терпящий возражений. Рёма медленно, пугающе плавно повернул голову обратно. На его бледной щеке уже проступал отчётливый красный след, но в его взгляде не было ни капли обиды. Напротив, это стало вызовом для него. Он не ударил в ответ, не закричал. Вместо этого он медленно поднял руку и прижал её к груди — именно туда, куда Вика недавно тыкала пальцем, — словно проверяя, не пробила ли она в нём брешь. И тут его губы разошлись в улыбке. Это не была добрая или извиняющаяся улыбка. Это был оскал «ледяного принца», который вдруг почувствовал вкус азарта. Он притянул её к себе за ткань шарфика, чем вызвал плохо скрываемое недоумение.

— Вот оно что... — негромко произнёс он, и в этом шёпоте было больше угрозы, чем в недавнем крике. — Значит, под этим розовым шарфиком всё-таки прячется что-то достойное.

Его глаза сканировали её лицо с пугающей тщательностью.

— Ты только что совершила свою самую большую ошибку, Воскресенская, — прошептал он ей, не обращая внимания на замершую в ужасе труппу. — Это уже вызов. Теперь я не просто буду играть с тобой эту сцену. Я выверну твою «петербургскую душу» наизнанку. Ты у меня ещё поплачешь.

Рёма обернулся к Таисии, не теряя своего абсолютно мистического запала.

— Таисия Юрьевна, — голос его был кристально чист. — Мы продолжаем. Мне кажется, мы только что нашли правильный тон для этой сцены. Вам не кажется?

Громкий, сухой хлопок ладоней руководительницы прозвучал как удар хлыста, принудительно разрушая кокон напряжения между Рёмой и Викой.

— Довольно! — голос женщины был твёрдым, но сейчас в нём проскальзывали нотки какого-то сомнения. — На сегодня всё. Репетиция окончена. Всем спасибо, все свободны.

Она стояла, сжимая в руках засаленные листы сценария. В её голове мысли неслись вскачь:

«Господи, я искала искру, а чуть не проглядела пожар. Они же не играют. Они буквально вгрызаются друг другу в глотки, живут этой сценой... Как я могла быть настолько слепа?»

Рёма и Вика не сразу отвели взгляды. Казалось, между ними всё еще протянуты невидимые, натянутые до предела струны. Рёма медленно опустил руку от груди, его улыбка чуть померкла, но азарт в глазах никуда не делся.

— Как скажете, Таисия Юрьевна, — негромко произнёс он, наконец отступая на шаг.

Его голос уже вернулся к привычной холодной вежливости, но красный след от пощёчины горел, словно выжженное клеймо.

— Вика, ты что? — спросила Таисия, внимательно глядя на девушку. — Эмоции надо, понимаешь ли, как-то контролировать.

Вика лишь яростно поджала губы, ничего не ответив. Она сошла со сцены и в пару размашистых шагов прошла к стулу, на спинке которого покоился её серый плащ. Девушка начала спешно одеваться, словно пытаясь задушить собственные эмоции гнева, дабы не выплеснуть те прямо сейчас на Таисию. В этот момент из-за портьеры выпорхнула Ксюша. Она выглядела растерянной и напряжённой одновременно.

— Рома! — она подбежала к нему на цыпочках, осторожно коснувшись его локтя. — О боже, у тебя щека горит... Она совсем с ума сошла! Пойдём скорее, я уже забронировала столик в том суши-баре на углу, тебе нужно приложить что-то холодное...

Рёма мельком взглянул на Ксюшу, и на мгновение его лицо стало прежним — непроницаемой маской. Но так было только на людях. Наедине он был совсем другим. Позволял себе куда больше флирта.

— Всё в порядке. Это просто... производственные издержки, — он бросил последний, короткий взгляд на Вику, которая в этот момент застёгивала последние пуговицы дрожащими от гнева пальцами. — Идём. Я действительно проголодался.

Вика замерла у края сцены, делая вид, что увлечённо ищет ключи в сумке. Она видела боковым зрением, как Ксюша заботливо поправила его кожаную куртку, стоило им направиться к выходу, негромко обсуждая меню с прошлого раза. Ксюша что-то щебетала о «калифорнии» и имбире, а Рёма просто шёл рядом — высокий, прямой, снова недосягаемый «ледяной принц». Она проводила их взглядом до самых дверей. Когда тяжёлые створки за ними захлопнулись, Вика наконец выдохнула, и этот выдох был похож на всхлип.

— Придурок, — прошептала она в пустоту зала. — Суши он захотел. Надеюсь, ты подавишься своим рисом.

Таисия Юрьевна, всё это время наблюдавшая за ней со своего места, негромко произнесла:

— Вика, завтра в шесть. И... постарайся не убить его до премьеры. Вы мне нужны оба живыми.

— Мы? Оба?

ГЛАВА V

Вечер в петербургской квартире Такеру был пропитан тишиной, что для него, человека педантичного, была высшим проявлением порядка. За панорамными окнами шумел майский дождь, разбиваясь о стекло — звук, который неизменно возвращал его в детство, к дедушкиному дому. Но сейчас Такеру был не шестилетним мальчиком, а главой филиала, на чьих плечах лежал груз реорганизации «Ниппон-Нева Технолоджис». Он сидел за массивным столом из тёмного дерева. Свет лампы падал на клавиатуру ноутбука, выхватывая из темноты длинные пальцы, мерно отстукивающие привычный выработанный годами ритм. Его лицо, обычно напоминающее маску — холодную и неподвижную, — в эти минуты чуть смягчалось. На нём проступали самые обычные для любого человека эмоции. Он позволял себе проявлять признаки усталости.

— Папа, — раздался недалеко тонкий голосок.

Такеру не вздрогнул. Он замер, его пальцы застыли над клавишами. Он медленно повернул голову. На пороге комнаты стоял восьмилетний Шохей. Мальчик был в пижаме с изображением дораэмона, чистенький после ванной, и прижимал к груди небольшую красную машинку.

В глазах японца застыл немой вопрос, что он вскоре озвучил своему отпрыску:

— Почему ты не спишь, Шохей? — голос Такеру был ровным, но в нём не было той металлической строгости, которую сегодня днём слышали сотрудники офиса.

— Ещё только восемь, — прошептал мальчонка, подходя ближе. — Мне было очень грустно сегодня.

Такеру ощутил, как в груди что-то кольнуло. Он отодвинул ноутбук и жестом поманил сына к себе. Когда Шохей подошёл, Такеру посадил его на колено. Он пах теплом, детским шампунем и тем самым неуловимым уютом, который Такеру так боялся потерять после смерти Акеми.

— Ты мог бы просто подойти и сказать мне об этом, — Такеру улыбнулся сынишке, поглядывая на него с восхищением, после чего указал в сторону полки, где стояла дедова матрёшка. — Видишь? Она смотрит на тебя и ей не хочется, чтобы ты грустил. Это значит, что у нас не должно быть секретов. Если есть, что сказать, то просто приходи и скажи, как есть. Что-то в школе произошло?

Он бережно провёл ладонью по волосам сына, разглаживая вихры. В этом жесте была вся его скрытая нежность — нежность человека, который не умел говорить «я люблю тебя» словами, но выражал это в идеальном порядке, в безопасности, которую он создавал вокруг своего «продолжения». Но Шохей лишь отрицательно покачал головой.

— Было весело. Все были очень добры ко мне. А мы погуляем на выходных? — спросил маленький Онда, прижимаясь к плечу отца. — Как раньше? В Японии...

Япония... Взгляд Такеру на мгновение стал каким-то пугающе ледяным. Одним движением руки он закрыл крышку ноутбука и поднялся вместе с сыном.

— Пора спать.

В комнате сына всё было устроено по его вкусу: функционально, чисто, с маленькими деталями, которые создавали уют для ребёнка. Обилие игрушек создавало особый уют. Он уложил Шохея на кровать, которая казалась уж слишком большой для восьмилетнего мальчика, а сам присел на край, чувствуя, как матрас слегка прогибается под его весом.

— Папа... — Шохей натянул одеяло до самого подбородка, глядя на отца снизу вверх. — А мама... ей бы здесь понравилось? В Японии всё было другим, правда?

Сердце Такеру на мгновение пропустило удар. Он редко говорил об Акеми — не потому что забыл, а потому что хранил эту память в глубинах своей души. Шохей маму почти не помнил, поэтому говорил о ней без той тоски, с какой Такеру сам мог иногда рассказывать. С друзьями на посиделках.

— Да, — тихо ответил он, поправляя край подушки сына. — Она говорила, что дождь — это музыка земли. В Японии он пахнет мокрыми камнями и хвоей, а здесь, в Петербурге... он пахнет историей и старым камнем. Конечно, Шохей. Ей бы понравилось.

— Расскажи сказку, — попросил мальчик, закрывая глаза.

— Только не из книги. Свою.

Такеру помедлил. Он не был хорошим рассказчиком, его мир состоял из графиков и чертежей. Но, глядя на умиротворённое лицо сына, он начал вещать, и слова сами собой собирались в какую-то историю.