По вашему расписанию

— Я же говорю — деревня, — фыркнула Ксюша, даже не удостоив Вику взглядом. — Идём, машина подъезжает.

Водитель чёрного «Мерседеса» притормозил у бордюра. Рёма открыл дверь перед Ксюшей, но прежде чем сесть следом самому, на секунду задержался. Он смотрел в спину удаляющейся Вике. Среди пафоса вечернего Петербурга, среди их с Ксюшей отелей и дорогих духов, эта девчонка, обсуждающая собачку с мамой, выглядела чем-то пугающе… настоящим. В его логической цепочке возникла странная погрешность: почему эта «простота» заставила его раздражаться только сильнее?

— Рома, ты идёшь? — окликнула его Ксюша.

— Да, — он тряхнул головой и нырнул в идеально чистый салон машины. — Просто проверял, не забыл ли я ключи. Которые мне сегодня всё равно не понадобятся.

Номер «Гранд Отеля» встретил их стерильной роскошью: высокими потолками, тяжёлыми гардинами цвета античного золота и запахом дорогого диффузора. Рёма бросил ключи на мраморную консоль, и этот металлический лязг показался ему неестественно громким. Обычно он чувствовал себя здесь в своей тарелке. В своей обычной среде он был фанатичным любителем хруста свежих простыней и всего самого лучшего. Никогда не стеснялся посвящать окружающих в то, что он может себе это позволить с лёгкостью, пока другие об этом могли только мечтать и наблюдать в ТикТоке. Но сегодня что-то «фонило». Каждый раз, когда он смотрел на позолоченную лепнину, перед глазами всплывал тот самый театральный скандал.

— Ром, ты какой-то странный, — Ксюша уже скинула туфли и теперь ловко возилась с панелью управления, приглушая свет до интимного медового оттенка. — Даже для тебя это перебор.

— Устал. Слишком много человеческого фактора за один день, — бросил он, раскрывая пакет из алко-маркета.

Он разлил по бокалам виски — без льда, чтобы обжигало сильнее. Первый глоток дался трудно, а к середине второго джазовый мотив, льющийся из умных колонок, перестал казаться раздражающим шумом. Алкоголь начал растворять ту колючую занозу, которую оставила в нём Вика.

— Иди ко мне, — прошептала Ксюша.

Она демонстративно избавилась от платья, оставшись в одном кружевном белье. Такое Вика бы себе вряд ли смогла позволить. Ксюша была идеальна: каждая линия, каждый изгиб — результат работы косметологов, тренеров и хорошей генетики. Рёма опустился на край огромной кровати, и девушка тут же перебралась к нему на колени, обвив его шею руками.

— Забудь про театр. Забудь про семейные проблемы, — она начала медленно покрывать его шею поцелуями, опускаясь к ключицам. — Сейчас есть только этот номер и я. Тебе же нравится, когда всё… эстетично?

— Ты — вершина эстетики, — Рёма прикрыл глаза, чувствуя, как тепло от виски разливается по венам, возвращая ему привычную уверенность.

Он обхватил её за талию, притягивая ближе.

— В этом мире слишком мало совершенства, чтобы я мог позволить себе игнорировать тебя.

— Вот таким ты мне нравишься больше, — она игриво прикусила мочку его уха. — Твой сарказм иногда так заводит, что хочется его… заглушить.

Она потянулась за поцелуем, и в этот раз Рёма ответил ей с той самой животной нетерпеливостью, к которой она привыкла. Он старался не думать о том, что ещё час назад его руки дрожали от ярости в сторону другой девушки. Он убеждал себя, что эта роскошь, эта предсказуемая красота Ксюши — и есть его реальность. А остальное — просто потрёпанная мишура, что не стоит его внимания.

— Рома… — выдохнула она, расстёгивая ремень на его джинсах. — Пообещай, что завтра на репетиции ты будешь смотреть на неё так же, как сегодня.

Рёма на секунду замер, его пальцы впились в её бедра чуть сильнее прежнего.

— Не порти момент. Мы же договорились: она — ошибка. А ошибки не обсуждают в постели. Их просто… устраняют.

Он повалил её на подушки, стараясь полностью утонуть в звуках джаза и в самой Ксюше. Азиат овладевал ею так же, как делал всё остальное в жизни: с холодным расчётом, переходящим в механическую одержимость. В этом не было трепета, только чистая эстетика и выверенные алгоритмы удовольствия. Он вжимал её в дорогие простыни, любуясь тем, как медовый свет ламп ложится на её безупречную кожу, превращая её тело в ожившее полотно великого творца искусства. Ксюша была идеальным визуальным стимулом. Её тихие вздохи, изгиб спины, то, как она откидывала голову, подставляя шею, — всё это подстегивало его инстинкты, заставляя кровь пульсировать в висках. Он двигался в такт джазовому ритму, всё ещё звучащему где-то на периферии сознания, превращая близость в акт обладания чем-то прекрасным и дорогим. Это была страсть хищника, заполучившего лучший трофей в лесу, но в этой страсти не было места для души. Только физика, трение и яркие вспышки за закрытыми веками. Под конец Рёма вошёл в привычный для себя быстрый ритм, желая получить то, ради чего он изначально добивался внимания Ксюши. Когда всё закончилось, тишина номера стала почти осязаемой. Рёма сидел на краю гигантской постели, спиной к девушке. В тусклом свете его фигура казалась идеальным творением именитой мангаки. Он медленно, с каким-то механическим спокойствием снял презерватив, завязал его узлом и точным броском кинул в корзину для мусора. Слышалось только мерное, уже затихающее дыхание партнёрши — Ксюша, измотанная эмоциональными качелями дня и алкоголем, начала медленно погружаться в сон. Он обернулся и посмотрел на неё через плечо. Она лежала, разметав светлые волосы по подушке, полуприкрытая шёлковой простынёй. Объективно — венец творения. Любой другой мужчина на его месте сейчас испытывал бы прилив нежности, желание прижаться к этому телу и уснуть, загребая в охапку. Рёма же не чувствовал ничего. Абсолютный ноль, возведённый в квадрат. Его «посткоитальная депрессия» приняла форму холодного отчуждения. Это тело, которое минуту назад казалось пределом его желаний, теперь было просто телом. Красивым, качественным, но совершенно посторонним. В голове предательски запульсировала мысль:

«Зачем я здесь? Я мог бы сейчас сидеть дома, лежать в своей комнате. Поработать парочку лишних часов».

Ему вдруг стало невыносимо тесно в этом люксе. Роскошь, за которую он заплатил, казалась дешёвой декорацией. Он смотрел на Ксюшу и понимал, что не хочет просыпаться с ней в одной постели, не хочет завтракать в отельном ресторане и слушать её щебет о том, как «хорошо было ночью». Он встал и бесшумно направился в душ, смывать с себя запах её духов и ту странную пустоту, которая, вопреки всей логике, пугала его больше, чем что-либо.

ГЛАВА IX

Офис в половине двенадцатого ночи напоминал декорацию к фильму о заброшенной цивилизации. Единственным источником жизни было холодное сияние экрана ноутбука Такеру. Он работал методично, выверяя каждую цифру, словно в этом и заключался смысл его существования. Наконец, последний файл был отправлен почтой в родную Японию, и Такеру с сухим щелчком закрыл крышку. Он начал собираться — медленно, почти ритуально. Каждая ручка вошла в свой паз, стопки бумаг сравнялись край к краю. Надевая плащ, он застегнул все пуговицы, проверяя симметрию в отражении тёмного окна. Город постепенно погружался в забытье, оставляя мерцать лишь редкие островки ночной жизни скромным маячком, за который периодически цеплялся его взгляд. Когда он нажал на переключатель, офис не просто погрузился во тьму — он исчез. Мрак, воцарившийся в коридорах был густым и физически ощутимым. В Японии говорят, что у каждого места есть своя душа, но этот ночной офис казался Такеру выпотрошенным, совершенно бездушным. Пустота, которую он так успешно гнал от себя днём, заполняя часы графиками и совещаниями, теперь настигла его, холодная и колючая. В этом безмолвном пространстве он вдруг остро почувствовал себя чужаком: и в этом городе, и в этой жизни. Вспомнил дедов дом. Но с ужасом признал, что позабыл какого цвета были занавески. Самая видная деталь интерьера, которую он обходил немеренное количество раз. Просто взял и забыл.

Его автомобиль плавно скользил по ночному Петербургу. Город отбросил от себя последние отголоски суеты, наконец затихнув под тяжёлым ночным небом. Глядя на проплывающие мимо жёлтые огни фонарей, Такеру думал о том, что он — будто один из них. Светит ровно, но вокруг него лишь холодный туман. Он вспомнил лицо Ольги, когда она уходила. В её жизни, при всей её хаотичности и проблемах, был смысл, который пульсировал, как живое сердце. У него же осталась только безупречная форма. Дома его встретил аромат чистоты и негромкий плеск воды. Когда он вошёл, Йоко как раз выходила из кухни, вытирая руки полотенцем. Она выглядела уставшей, но её лицо сохранило ту мягкость, которая была единственным якорем для Такеру в этой стране. Он испытывал к ней безграничное уважение. Но только как к коллеге.

— Вы поздно, Онда-сан, — негромко сказала она, кланяясь. — Шохей уснул два часа назад. Он спрашивал о вас. Я сказала, что вы спасаете мир.

Такеру едва заметно усмехнулся, переобуваясь.

— Скорее, я пытаюсь не дать миру разрушить меня. Спасибо, что дождалась. Посуда… ты могла бы просто оставить её.

— Порядок в доме — порядок в мыслях, — ответила она, проходя мимо. — Ваш чай в термосе. Отдыхайте.

Такеру остался стоять в прихожей. Пустота в груди никуда не делась, но присутствие Йоко и знание того, что за стеной спит его сын, немного притупили её остроту. Он проводил свою помощницу и прошёл на кухню. Привычным движением руки налил себе чая и долго смотрел в тёмное окно, за которым спал огромный, укрытый шалью вечной тайны город.

Японец медленно цедил обжигающий чай, обернувшись на закрытую дверь, за которой недавно скрылась Кондо. В тишине кухни её присутствие всё еще ощущалось как тонкий аромат благовоний — ненавязчивый, но заполняющий всё пространство. Он знал. Знал так же чётко, как читал финансовые отчёты, что за этой безупречной преданностью и поклонами скрывается нечто большее, чем просто верность личного секретаря семьи Онда. Йоко была идеальной кандидатурой для того, что в их кругах называли «деловым браком». Она знала протокол, уважала его систему, понимала язык его молчания и, что важнее всего, заботилась о Шохее. Для любого другого мужчины её статуса это было бы благословением. Йоко и сама это понимала, каждый день выстраивая вокруг него кокон из комфорта и предсказуемости, надеясь, что однажды эта тихая лояльность станет фундаментом для их общего дома. Такеру вспомнил, как месяц назад она предложила взять на себя готовку обедов. Он отказал. Вежливо, но настойчиво. Ведь прекрасно понимал: стоит ему всего один раз принять из её рук домашний суп мисо, как невидимая граница вмиг будет стёрта. Для Йоко это стало бы сигналом, искрой, из которой она раздула бы пламя надежды, претендуя на статус жены всё более настойчиво изо дня в день, выматывая его морально и физически. Он не мог позволить ей «заряжаться» этим ожиданием. Это было бы жестоко — давать надежду там, где сердце оставалось глухим. Такеру глубоко уважал её. Уважал за то, что она, бросив куда более заманчивые перспективы от его коллег, поехала за ним в этот холодный город, за её терпение и такт. Но когда он закрывал глаза и пытался представить своё будущее, рядом с ним не было этой тихой, правильной тени. Йоко была частью его прошлого, его обязательств, его «японского кокона». А его душа, израненная и опустошенная, почему-то искала чего-то другого — возможно, того самого «цвета радуги», который он мельком увидел в глазах уставшей русской женщины, бегущей под дождём.

«Ты слишком благородна для того, чтобы я обманывал тебя удобным браком, Йоко-сан», — подумал он, ставя чашку на стол.

Он чувствовал себя виноватым за то, что пользуется её преданностью, не давая ничего взамен, кроме официальной вежливости. Но играть в семью ради приличия Такеру не мог. Пустота внутри него была слишком огромной, чтобы заполнить её лишь правильными поступками и удобным союзом. Он выключил свет на кухне и направился в душ. Проходя мимо комнаты сына, Онда на мгновение остановился. Йоко была бы прекрасной матерью для продолжения его рода, но она никогда не стала бы для Такеру той, ради кого хочется сорваться с места и выйти под дождь без зонта. Как и всегда по привычке японец метнул взгляд в сторону сиротливо стоящей пары тапочек и испустил тяжёлый выдох, скрываясь за дверью ванной комнаты.

Новый день начался не с тишины японского минимализма, а с бодрого лепета Шохея и навязчивой детской мелодии из планшета. Мальчик, уже полностью одетый, прыгал на кровати отца, пока Такеру, стоя перед зеркалом, пытался сосредоточиться на выборе галстука.

— Папа, а если бы Гоку встретил Наруто, он бы победил его сразу? — Шохей размахивал пластмассовым мечом, едва не задевая безупречно отпаренные брюки отца. — Или Наруто использовал бы технику клонирования и запутал его?

Такеру, придерживая подбородком край шёлковой ленты, мягко улыбнулся сыну через зеркало. Обычное утро. Здоровый и полный энергии сын. Этого было вполне достаточно, чтобы сердце Такеру было на своём месте. И тогда всё было на своих местах.

— Думаю, Шохей, они бы сначала поговорили. Настоящие герои не начинают с драки. Но Гоку, пожалуй, физически сильнее.

— А я думаю, Наруто хитрее! — Шохей спрыгнул на пол и обхватил ногу отца. — Папа, поиграй со мной в «ниндзя»! Всего пять минут!

Такеру аккуратно отстранил сына, присел перед ним на корточки и поправил ему воротничок формы.

— Шохей, мне нужно на работу. Но если ты сегодня будешь стараться в школе так же сильно, как Наруто на тренировках, вечером мы обязательно устроим «битву титанов» подушками. Договорились?

— Договорились! Ты только не опаздывай! — Шохей лучезарно улыбнулся и умчался в гостиную с планшетом, откуда тут же донеслись звуки взрывов из мультика.

Такеру вымученно улыбнулся, поднялся и снова повернулся к зеркалу. Его взгляд упал на открытый шкаф. Обычно он просто брал первый же чистый костюм, но сегодня... сегодня его рука замерла над тёмно-синим пиджаком с едва заметным отливом. Он приложил к нему нежно-голубую рубашку, затем сменил её на белую с французскими манжетами. Онда поймал себя на том, что уже пять минут выбирает запонки. Внезапная мысль уколола его, заставив пальцы дрогнуть.

«Что я делаю?» — пронеслось в голове.

Он рассматривал свой профиль, поправлял и без того идеальную укладку и выбирал парфюм с особой тщательностью, будто сегодня был не обычный рабочий день в офисе, а нечто... иное. Чувство, похожее на стыд, навязчиво оттянуло где-то в районе груди и ухнуло. Такеру Онда, человек, для которого одежда всегда была лишь функциональной бронёй, сейчас вёл себя как юнец перед первым свиданием.

«Для кого ты так стараешься, Такеру?» — спросил он себя, и перед глазами невольно всплыл образ Ольги — её взмокшие от дождя волосы и тот колючий, но живой взгляд, который он так отчаянно хотел снова поймать на себе.

Резко захлопнув шкатулку с запонками, он выбрал самые простые. Но пиджак менять не стал.

— Папа, ты скоро? — крикнул Шохей из коридора.

— Иду, Шохей, — отозвался Такеру, в последний раз взглянув на своё отражение.

Особенно фанатично он проверял теперь гладкость своей кожи на лице, предварительно ощупывая её под разными ракурсами. Он всё еще стыдился своего поведения, но на губах вопреки воли заиграла та самая хитрая, почти незаметная улыбка.

Утро в офисе началось с сюрреалистичной картины. Ольга, едва успевшая снять плащ, замерла с сумкой в руках: в центре опенспейса стоял Такеру. Он снял пиджак, оставшись в безупречно белой рубашке с закатанными рукавами, и под энергичный ритм японского радио-гимна заставил полусонных сотрудников выстроиться в шеренги.

— Руки выше, активнее! — командовал он, и в его голосе было столько бодрости, что даже старый принтер на фоне, казалось, начал печатать быстрее. — Доброе утро, Ольга. Не стойте и скорее присоединяйтесь.

Ольга механически повторяла наклоны, во все глаза глядя на босса. Рядом стоящая Наташа откровенно не понимала, что они делают. Он двигался с грацией атлета, заряжая энергией всех вокруг. Закончив упражнение, Такеру обвёл всех взглядом, задержавшись на Ольге ровно на секунду дольше, чем на остальных, но не проронив ни слова лично ей.

— Помните: движение — это жизнь. И не забывайте пить достаточно воды, — бросил он напоследок и скрылся в кабинете, оставив коллектив в состоянии лёгкого когнитивного диссонанса.

Время сегодня неслось, подобно неугомонному мерину. Слишком быстро. Весь оставшийся час до обеда Ольга чувствовала себя странно. Его игнор наводил на нехорошие мысли. Даже ни разу не цепился. Не напомнил про отчётность. Но когда наступил перерыв и офис начал пустеть, Такеру снова появился «из ниоткуда». Он стоял у окна, окутанный едва уловимым ароматом своего утреннего парфюма, и, судя по всему, уже успел вернуться с перекура.

— Ольга, — позвал он, когда его подчинённая потянулась за своей чашкой.

Она обернулась. Такеру выглядел как модель с обложки делового журнала: тёмно-синий пиджак идеально сидел на его широких плечах, а белоснежная рубашка подчёркивала холодный блеск его тёмных глаз.

— Как я выгляжу сегодня? — спросил он, глядя на неё в упор. — Ваше женское мнение.

Ольга растерялась. Она ожидала, что начальник сейчас же потребует отчёт без прелюдий, но не этого. Романенко невольно скользнула взглядом по его фигуре, замечая и тонкий вкус в выборе галстука, и те самые запонки.

— Вы... выглядите безупречно, — выдохнула она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Со вкусом. Очень... представительно.

Такеру едва заметно кивнул, словно её одобрение было той самой деталью, которой ему не доставало.

— Благодарю. Сегодня у меня важная встреча с представителями «Северного Альянса». Их глава, господин Врулин, человек, как мне сказали... специфический. Любит размах, но ценит детали.

Он подошёл чуть ближе, и Ольга почувствовала обволакивающее, странное для такого человека тепло.

— Скажите как эксперт по русской душе, — он чуть склонил голову. — Что бы вы посоветовали надеть или изменить в моём образе, чтобы произвести на него правильное впечатление? Не хочу «упасть лицом в грязь», как говорят у вас. Мне нужно, чтобы он увидел во мне не просто японского функционера, а партнёра, который понимает ваш стиль жизни.

Ольга замялась, глядя на его идеальный лацкан.

— На самом деле... вы уже выглядите именно так. Может быть... чуть меньше формальности? Русские партнёры любят, когда за костюмом виден человек. Ваш тёмно-синий — это отличный выбор. Он внушает доверие. Но, возможно, стоит расстегнуть верхнюю пуговицу рубашки, когда начнётся неформальная часть? Это покажет, что вы готовы к открытому диалогу.

Такеру сузил глаза.

— «Виден человек»... — повторил он задумчиво. — Вы считаете, за моим костюмом его не видно?

Такеру сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию до опасной близости. Его взгляд, обычно холодный и расчётливый, сейчас казался абсолютно нечитаемым.

— Значит, расстегнуть пуговицу? — переспросил он, и его голос опустился на октаву ниже. — Покажите, Ольга. Как именно «русский партнёр» должен увидеть во мне человека?

Ольга, застигнутая врасплох этой внезапной переменой настроения начальника и его близостью, почувствовала, как мозг окончательно отключается, уступая место давно забытым чувствам. Она потянулась к его воротнику, намереваясь лишь указать на пуговицу, но пальцы, предательски дрогнув, коснулись тёплой кожи шеи японца.

— Ну, вот так... — пролепетала она, едва касаясь галстука. — Чтобы не слишком туго... чтобы дышалось легче. А то вы всегда такой... застёгнутый. Хочется же иногда сорвать всё это... то есть, я имею в виду, ослабить хватку!

В этот момент Такеру, поддавшись странному импульсу, перехватил её запястье. Его ладонь была горячей.

— Сорвать всё? Вы находите мой стиль слишком... сдерживающим, Ольга?

Они замерли. Её рука у его горла, его рука на её запястье. Воздух в офисе, казалось, заискрил.

— Ой! — раздался звонкий голос Наташи, замершей в дверном проёме с недоеденным пирожком. — Простите, я, кажется, не вовремя? У вас тут... мастер-класс по «модному приговору»?

Ольга и Такеру отскочили друг от друга так резко, будто их ударило током. Лицо Ольги мгновенно приобрело цвет спелого томата, а Такеру начал с преувеличенным вниманием поправлять манжеты, хотя в его глазах всё еще плясали бесята.

— Наташа! Это не то, что ты подумала! — затараторила Ольга, размахивая руками. — Мы просто... мы обсуждали глубину!

— Глубину чего? — Наташа едва сдерживала смешок, переводя взгляд с пунцовой подруги на подчёркнуто невозмутимого японца. — Декольте или..?

— Глубину партнёрства! — выпалила Ольга, и тут же поняла, что сказала. — То есть, нет! Я просто хотела сказать, что наш босс очень жёсткий... в переговорах! И мне нужно было потрогать... его костюм! Подсказать, как визуально будет лучше в цельном образе, понимаешь? Я всегда предпочитаю сначала потрогать, прежде чем давать... советы...

Наташа прыснула в кулак, а Такеру издал странный звук, подозрительно похожий на подавленный смешок. Оля в их глазах выглядела мило, пока искала попытки оправдаться за внезапно разлаженную «систему» внутри себя. Такой она ему больше нравилась. Живой.

— Оля, остановись, — сквозь смех выдавила Наташа. — «Потрогать...» — это уже тянет на служебный роман в трёх томах с картинками.

— Да нет же! — Ольга окончательно запуталась в попытках объясниться неуёмной коллеге. — Я имела в виду, что когда он... Босс! Такой... напряжённый и стоит передо мной во всём своём блеске, мне трудно сосредоточиться на работе. Хочется просто взять и... довести дело до конца! С отчётом!

Такеру наконец не выдержал. Он коротко и сухо рассмеялся, блеснув глазами.

— Я ценю вашу страсть к доведению дел «до конца», Ольга. Но, боюсь, господин Врулин может не оценить такой напор при первой встрече. Кстати, я всё ещё жду отчёт. Заходите. Не стесняйтесь.

Проходя мимо застывшей Ольги, он едва слышно шепнул:

— О пуговице я подумаю. Покажете, как это будет лучше сделать.

Он удалился к себе, оставив Ольгу сползать по стене под оглушительный хохот Наташи.

— Оля... — Наташа с усердием утирала слёзы смеха. — «Глубина партнёрства»? Серьёзно? Ты теперь либо бессмертная, либо его личная гейша. Выбирай быстрее, пока он не передумал пуговицу расстёгивать!

Сначала Романенко разозлилась на Наташу, схватив со стола первую попавшуюся папку. Даже замахнулась на коллегу, но завидев, как заразительно та погружается в хохот по новой, сама не выдержала, начиная смеяться, прикрываясь той самой папкой.

Момент икс настал. Ольга замерла перед дверью кабинета Такеру, несколько раз глубоко вдохнув, прежде чем решиться постучать. После его одобрения, она нажала на ручку. Ладони слегка увлажнились от испарины, а в ушах всё ещё звенел хохот Наташи и собственное нелепое оправдание про «глубину партнёрства». Когда она вошла, атмосфера в кабинете показалась ей слишком напряжённой. Такеру восседал, словно император, в своём массивном кожаном кресле, откинувшись на спинку непривычно вальяжно. Пиджак был небрежно перекинут через подлокотник гостевого стула, где ей предстояло сидеть. Без него японец казался менее «официальным», но куда более непредсказуемым. Он мерно щёлкал дорогой ручкой — клик-клик-клик — и этот звук попадал в такт пульсу Ольги. Его взгляд, сканирующий и пугающе внимательный, мгновенно приковал её к месту. В нём больше не было арктического льда — скорее, тот самый «холодный азарт», о котором она боялась даже думать. Документы легли аккурат прямо недалеко от него самого.

— Ваш отчёт... — начала она, но голос предательски дрогнул.

Только сейчас она краем глаза заметила Йоко, молча стоявшую возле стеллажа с документами. Безмолвная и прямая, как клинок. Присутствие помощницы подействовало на Ольгу как ушат холодной воды. Она мгновенно выпрямилась, чувствуя себя пойманной на чём-то постыдном. Японка сверлила её взглядом. Такеру уловил эту перемену её настроения мгновенно. Он перестал щёлкать ручкой и, не сводя глаз с раскрасневшегося лица Романенко, небрежно бросил через плечо по-японски:

— Йоко, позвони в школу. Уточни у классной руководительницы день и время родительского собрания. Мы закончим здесь сами.

Йоко замерла на секунду — её профессиональная маска на мгновение дала трещину, отразив едва заметное удивление. Она коротко поклонилась, обдав Ольгу на выходе холодным, оценивающим взглядом, и бесшумно закрыла за собой дверь. Тишина, воцарившаяся в кабинете, стала оглушительной.

— Подойдите ближе, Ольга, — негромко произнёс Такеру.