«Идиот.» Любовь.
Но она улыбается. Мысленно. Тёплой волной. Тепло разливается по телу.
Когда заканчиваем — мы оба в красных разводах. Как воины. Как жертвы. Раскраска боевая.
Одеваемся наспех. Шорты, майки. Глина пачкает ткань, въедается в волокна красными разводами, но нам уже всё равно. Кожа стягивается, сохнет на воздухе, превращаясь в вторую корку. Броня.
Ана заглядывает внутрь. Хотя, походу, она давно на нас посматривала периодически, пока мы не видели. Подглядывала. Оценивает. Кивает. Одобрительно.
— Хорошо. Теперь — огонь. Дым. Вы сядете в хижине. Я закрою дверь. Дыма будет много. Вы будете кашлять. Предупреждаю.
— Не задохнемся? — вопрос выживания.
— Это нормально. Окей. Окей. Духи слушают через кашель. Через слёзы. Полный окей. Чистка каналов.
— Ну Окей Доверяем.
Девочка указывает на маленькую хижину в стороне от нашей хибарки. Не такую, где мы ночевали. Эта — ниже, врыта в землю почти по крышу. Землянка. Вход — низкий, придётся ползти. Бункер.
И вот мы уже внутри. А тут темнота и запах сухих листьев. Затхлость. Ана чиркает кремнём о камень, высекает искру. Огонь добыт. Трухлявая губка вспыхивает неохотно, но потом разгорается ровным, тусклым светом. Маленький огонёк в большой тьме. Девчушка бросает в очаг ту самую смесь из ведра: листья, цветы, чёрную воду. Зелье варится.
Шипение. Пар. Шипучка.
Дым не поднимается вверх. Он стелется по полу, густой, тяжёлый, как жидкость. Туман.
— Садитесь. Спина к спине. Чтобы дыхание было одним. Синхронизация.
Мы слушаемся. Маша прижимается позвоночником. Чувствую её тепло сквозь майку. Тепло жизни. Лента на лбу начинает вибрировать. Не больно. Скорее — как настройка радио на нужную волну. Поиск частоты.
Ана закрывает дверь. Плетёная циновка падает, отрезая нас от мира. Изоляция полная.
Темнота становится абсолютной. Только тлеющие угли дышат оранжевыми глазами. Светлячки в темноте.
Воздух густеет. Першит в горле. Я кашлю. Маша тоже. Звуки глухие, будто под водой. Эффект акваланга.
Слёзы текут сами. Не от боли. От того, что дым выедает что-то лишнее. Что-то, что мешало видеть. Чистка кэша.
Голос Ана доносится сквозь стену. Голос свыше.
— Не сопротивляйтесь. Если увидите своих — не пугайтесь. Если увидите чужих — не верьте. Ложь вокруг.
Маша шепчет в темноту. Не ртом. В голову. Прямая линия.
«Лёш Ты здесь?»
«Здесь. А ты?»
«Я вроде бы тут. Но ещё и там.» Двоеместие.
Её мысль размывается. Вибрация ленты усиливается. Стены хижины начинают дышать. В такт моему сердцу. В такт её сердцу. Единый ритм.
Угли вспыхивают зелёным.
Не огнём — холодным светом, идущим изнутри камней. Радиоактивный свет?
И мир плывёт. Реальность течёт.
Мельтешение кадров. Как плёнка, которую режут ножницами. Монтаж.
Мальчик блондин. Я? Нет, не я. Но вижу его глазами. Чужое сознание.
Маша. Крэй. Лега. Лица накладываются друг на друга, словно маски. Слоёный пирог из лиц.
Горящий круг. Знаки на камнях, которые я видел утром у водопада. Скамья. Кинжал. Оружие.
Зелёный слепящий свет бьёт в сетчатку. Больно глазам.
Ира. Ее муж. Элизабет в белом платье, но с глазами, полными чёрной слизи. Монстры.
Балахоны. Глина. Воск капает на кожу, шипит. Кипит.
Полный мрак. Темнота египетская.
Крик. Мальчик кричит. Нет, кричу я. Мой голос.
Мы умираем. Все умираем. Я. Маша. Крэй. Лега. Падаем замертво одновременно, словно марионетки, у которых перерезали нити. Конец игры.
Мальчик умирает. И оживает. Воскрешение. Глаза открываются — зелёные, как эти угли. Зомби?
Мы остаёмся мертвы. Нас нет.
Голова раскалывается. Череп сжимается в тисках. Боль адская.
Я мертв. Но вибрация ленты. То, что чувствуется. Жужжит под кожей, как оса в черепе. Назойливо.
Я мертв. Но я жив. Потому что лента не даёт уйти. Якорь держит.
Вспышка. Свет в конце туннеля.
Балахоны. Мантии. Люди. Фигуры.
Тут есть люди. Балахоны, мантии — не пойму. Пурпурного цвета с каким-то узором. Роскошно. Трое стоят в кругу и держатся за руки. Цепь. Двое держат руки парня. Поддержка?
Ноги блондина (меня?) в оковах. Пленник.
Нет, это не скамья, не кровать. Койка. Она висит на двух канатах. Качается. Гамак?
Стен не видно. Только очертания незнакомцев в пурпуре. Призраки.
Качает. Ритмично. Влево. Вправо. Укачивает.
Корабль? Подводная лодка? Или гроб, плывущий по реке времени? Метафора?
Я мертв. И жив. Парадокс.
Лента на лбу горит. Огонь. Маша рядом. Я чувствую её холодную руку в своей, хотя в видении её нет. Связь сквозь миры.
Картинка проясняется. Фокус наводится.
Фон залит кислотно-пурпурным светом. Только силуэты. Контуры.
Мы все надеваем балахоны, в которых только что были мертвы и стояли в кругу, держась за руки. Лица скрыты капюшонами. Анонимность.
Голос. Знакомый до боли. Крэй? Узнаю тембр.
«Крэй, ты уверен?» — голос дрожит. Лега? Страх в голосе.
«Да. Мы обязаны.» — ответ сухой. Без эмоций. Решение принято.
«Тогда вперед и с песней!» — смех. Нервный. Мой? Или чей-то?
«Боюсь, она будет последней, мой друг.» Пророчество.
«Не бойся, во славу императора мироустройства!» Пафос.
«Во славу Мимезиса?» Уточнение.
«Во славу, во славу, Крэй!» Клятва.
Голоса сливаются в гул. Стены сжимаются. Давление растёт.
Вдох. Резкий. Грудь расправляется. Возвращение.
В хижине всё ещё дымно, но угли погасли. Серая зола покрывает пол. Пепелище.
Маша сидит рядом. Склонилась надо мной. Лицо мокрое от слёз. Глина на её щеках потрескалась, осыпается при каждом движении. Маска осыпается.
— Ты кричал, — шепчет глухо. Голос сиплый, будто она тоже глотала дым. Обвинение?
— На двух языках сразу. Билингва.
Я пытаюсь сесть. Голова кружится. Мир качается. Лента на лбу горячая, как утюг. Жжёт кожу. Ожог.
— Что что это было? Долго я так? Сколько времени прошло?
— Не знаю. Да вот буквально на пару секунд. Мгновение. Я подумала, ты прикалываешься, но что-то слишком уж по тебе и не скажешь. Не похоже на шутку. — Она проводит пальцем по моей щеке. Стирает сажу. Палец дрожит. Страх. — И когда ты сказал про феникса что-то угли вспыхнули снова. Без огня. Чудо.
Я смотрю на свои руки. Они дрожат. На ладонях — красные следы. Не от глины. Будто кто-то вложил в них раскалённые камни. Метки.
— Ана говорила — духи слушают через кашель, — хриплю я. Горло дерёт. Как наждачкой прошлись.
— Видимо, они услышали, — Маша кивает на дверь. — Она уже ждёт. И Лёш У тебя глаза.
— Что с ними? Что не так?
— Зрачки. На секунду стремные были. Как у змеи. Вертикальные. Как у Мага’хаге. Превращение?
— Меня не одного проглючило, значит. Что-то еще видела? Подробности?
— Нет Но это, ты меня больше не пугай так, ладно? Я чувствовала будто ты умираешь. А я вместе с тобой. Разделяла смерть.
Опять потускнение. Глюк продолжается.
Балахоны. Мальчик блондин. Смеется. Смех такой заразительный, такой притягательный Он смотрит прямо на меня. Сквозь само время. Сквозь пространство. Сквозь разноцветные пузыри и черную слизь. Прямой контакт.
Я моргаю. Мир возвращается. Реальность на месте.
Джунгли. Птицы поют. Звук океана вдалеке. Запах гари и влажной земли. Нормальный мир.
Но вкус железа во рту остаётся. Привкус крови.
И эхо слов, которые я не учил. Чужой язык в голове:
«Дом Осириса»
«Что дом Осириса?» — спрашиваю вслух.
— Ничего. Галюны, Машк. Пройдёт. Само пройдёт.
Циновка приподнимается. Свет врывается внутрь.
Девочка стоит на пороге. Ана. Кивает на факел. Инструкция.
— Возьмите. Один на двоих. Держите крепко. Если погаснет — вы потеряете дорогу. Свет жизни.
Я беру факел. Пламя греет, но как-то иначе, нежели обычно огонь. Греет внутри, у сердца. Внутреннее тепло.
— Потом — тишина, — говорит Ана. Правило. — Вы сядете у латте. Не на них. Рядом. И будете молчать. Пока не услышите. Или не увидите. Медитация.
— Услышим что? — спрашиваю я. Вопрос повис.
Ана смотрит на меня. Её глаза — в свете факела — кажутся слишком большими. Слишком тёмными. Почти чёрные бездны.
— То, что всегда было, — говорит она. Загадка. — Но вы не слышали. Вроде так говорят старшие. Не знаю, что это значит. Я маленькая.
Наша юная провожатая поворачивается. Спиной.
— Идёмте. Время идёт. А духи они не ждут. Опоздаешь — уйдут.
— Подожди. Рюкзаки с собой захватим. Вещи нужны.
— Берите. Духам все равно на мирское, чтобы вы с собой не притащили. Им не важны ваши вещи.
Ночь, как и вода — чёрная, будто кто-то выключил мир. Выключатель щёлкнул.
Ана идёт вперёд. Свет факела выхватывает тропу. Мы — за ней. Тенью.
К реке. К озеру. К тому, что стоит. К цели.
— И ещё, — говорит девчушка через плечо. Голос — тихий, но чёткий. Предупреждение. — Когда увидите латте — не трогайте их. Они не для вас. Они — для них. Для духов. Табу.
Машка сжимает мою ладонь. Крепко. Глина на её коже уже высохла, трескается при движении. Хрустит.
«Лёш» — мысль тревожная.
«Я здесь.» — успокаиваю.
«Мне страшно.» — признаётся.
«Трусишка. Держись ближе тогда.» — подкалываю, но сам боюсь.
«Если что, погибать так вместе?» — вопрос о главном.
«Хех, королева драмы. Вместе.» — клятва.
Факел в моей руке вспыхивает ярче. Будто ответил. Огонь живой.
Мы шагаем в темноту. В неизвестность. Вперёд.
Глава 7. Омут и глубь
Шестиметровый широкий водопад Талофофо грохочет впереди. Ну, должен грохотать. По рассказам Маши — жемчужина туристических достопримечательностей, вкупе с реконструкцией бамбуковой пещерки того самого Япошки. В нашем мире. Там, где мы родились. Там должна быть билетная касса, очередь за фото, сувенирная лавка с магнитиками и толпы туристов в панамах.
Здесь — всё иначе. Полный андеграунд.
Туристов нет. Военный режим. Нелегальный провожатый. И сама пещера — не реконструкция для лохов, а настоящая, в четырёх километрах отсюда. Никаких тайфунов её не коснулось. Время здесь застыло, словно муха в янтаре. Консервация эпохи.
И ещё — дикое племя. Реальные аборигены, не актёры.
Параллельный мир Что ещё тут иное? Всё, блин.
«Да походу многое.»
Мысль Маши возникает у меня в висках так чётко, будто она прошептала прямо в ухо. Я даже оборачиваюсь инстинктивно. Машка стоит в шаге, сливаясь с тенью баньяна, но её глаза отражают свет водопада. Светятся в темноте, как у кошки.
«Мысли мои подслушиваешь?» — отправляю я обратно. Лента на лбу пульсирует в такт сердцу. Стук-стук. Синхронизация.
«Я не нарочно. Оно само как эхо. Откликается.»
«Да это я так, не жалуюсь» — успокаиваю. Хотя немного стремно. Приватность нарушена.
«Что-то сомневаюсь, что пещеры вокруг светятся изумрудным и лиловыми цветами, словно дышат в такт мычанию-пению и барабанам. Тебе тоже не кажется?»
«И правда. Глюк системы или реальность?»
Я поправляю парный амулет и тотем на шее. Неуютно как-то с ними. Будто душат, удавка какая-то. Обычно мы носили эти штучки «вечной любви», что сплели на Острове, на запястьях — так удобнее, меньше мешают. Если я вообще не забывал про них; но Машка всегда успевала напомнить: «Надень, неудача будет!». Но сейчас аутентично предложила на шею всё же перевесить. «Чтобы духи видели», — пояснила тогда. Я не спорил. Когда вокруг начинается такая чертовщина, спорить с приметами — себе дороже. Лучше перестраховаться.
Пейзаж в ночи наводит невольно саспенс и жуть. Не ту, что в фильмах ужасов, где скримеры выпрыгивают из-за угла под громкую музыку. А тихую. Холодную. Экзистенциальную. Когда понимаешь, что законы физики здесь — просто рекомендации, которые местные духи решили не соблюдать.
Тропа приводит нас к берегу перед водопадом. Озерцо. Или старица. Вода стоит неподвижно, чёрная, как зеркало из обсидиана. В ней не отражаются звёзды. Вообще ничего. Просто гладкая, поглощающая свет поверхность. Чёрная дыра на земле.
Водопад Талофофо гремит прямо перед нами. Я вижу. Чётко вижу, как бурные потоки бьют о воду и испаряются в пустоте, не отдавая даже ряби. Вижу это глазами. Но не слышу ушами. Звука нет. Вернее, есть Но ощущается иначе. Вибрация в венах, под ногтями, под кожей. Бас-трек, который чувствуешь телом. Уши слышат только гул собственной крови. Шум в голове. Свет от пещеры за шторой воды отражается в бассейне внизу, окрашивая воду в цвет больного нефрита. Зелёная жижа.
— Лёх, — Маша наконец произносит вслух. Голос звучит чуждо, слишком громко в этой неестественной тишине. Как выстрел. — Ты чувствуешь запах?
Вдыхаю. Нюхаю воздух.
Озон. Гниль. И что-то сладкое. Приторное. Как цветы, оставленные в закрытой комнате на месяц. Запах смерти и увядания.
— Цветы? — предполагаю я. Надеюсь, что цветы.
— Нет, — Маша подходит ближе, её плечо касается моего. Через ткань майки я чувствую, как дрожат её мышцы. Страх. — Это камень. Пахнет камень. Древний, мокрый камень.
Вдоль берега, полукругом, стоят они. Латте.
В деревне и на экскурсиях они казались просто древними фундаментами. Камнями и камнями. Сейчас, в свете факелов, Латте выглядят иначе. Мрачно. Каменные столбы-халиги и плиты наверху — таса — отбрасывают тени, которые не совпадают с источником света. Физика отдыхает. Тени живут своей жизнью — дрожат, удлиняются, иногда исчезают совсем. Играют в прятки.
Племя рассаживается вдоль круга, соблюдая дистанцию. Никто не говорит. Нет барабанов, которые мы слышали раньше. Только ритмичный стук палок о землю. Тук тук тук Метроном.
«Но Лёш Каждый стук — звучит для меня для нас как барабан. Громкий удар.»
«Чертовщина какая-то» — соглашаюсь я. Голова идёт кругом.
Ана указывает нам место у края круга, рядом с большим баньяном, чьи корни уходят прямо в воду. Щупальца дерева.
— Сидите. Не входите в круг. Смотрите. Слушайте. Если станет плохо — закройте глаза. Но не уходите. Правило номер один.
— А если — начинаю я. Хочу спросить: «что будет?».
— Не уходите. Не стоит. Иначе будет не интересно, — повторяет Ана строго и растворяется в тени деревьев. Исчезла. Ниндзя малолетняя.
Мы садимся на влажную землю. Грязь холодит задницу. Машка сразу берёт меня за руку. Её ладонь холодная. Лёд.
«Лёх, лента»
«Знаю. Греется.»
«Нет. Она не греется. Она вибрирует. Как будто пытается настроиться на радиостанцию. Поиск частоты.»
«У тебя так?»
«А у тебя нет?»
Я касаюсь пальцами прозрачной полосы на лбу. Действительно, не жар. Вибрация. Мелкая, противная, заставляющая сводить зубы.
И не только лента. Тотем на груди дёргается. Легко, едва заметно. Будто кто-то потянул за невидимую нить из темноты. Кукольный театр. Деревянный человечек с раскинутыми руками, которого я нашёл в лесу, вдруг становится тяжёлым, словно вырезан не из веток, а из свинца. Тяжесть несоразмерная.
Талисман любви рядом тоже тяжелеет. Будто в клевер внутри вплели грузы. Перо сокола топорщится, словно птица хочет взлететь прямо с моей груди. Живое перо?
И пинок сзади. Много пинков и холод. Из рюкзака. Там, где лежит Пустышка и вещи Опять ты разыгралась, черноматерчатость? Чёрный камень, который Гай называл «сгустком антиматерии», будто живёт своей жизнью. Бунтует.
Мага’хаге шагает к воде. В руках чаша из кокоса. Плавно зачерпывает чёрную воду и выливает в огонь. Жертвоприношение воде.
Пламя не шипит. Вместо этого вдруг вспыхивает зелёным. Химическая реакция или магия?
Мага’лåхи начинает петь. Низкий, гортанный голос. Это не похоже на молитву. Скорее — на отчёт. Доклад руководству. Там перечисляют имена. Не людей. Духов?
— Puntan Fu’una Taotao Aniti
Все остальные, включая Ану с её тоненьким голоском, подхватывают пение.
С каждым именем тени от латте шевелятся. Мне кажется, что один из столбов медленно поворачивается вслед за главным певцом. Камень скрипит о камень. Звук идёт не снаружи, а изнутри черепа. Скрежет в мозгу.
«Лёха, смотри на воду», — мысль Маши острая, как укол.
Поверхность озера рябит. Первая и единственная рябь. Неестественная по физике, не от водопада. Из глубины поднимаются пузыри. Они лопаются, и вместо брызг в воздух поднимаются светящиеся перламутровые искры. Светлячки из воды.
Но самое странное — не это. Главное шоу впереди.
Появляется отражение. В этой чёрной и непроглядной воде вдруг что-то можно разглядеть.
Отражаемся все мы, кто тут у воды. Только мы. Не огонь. Не звёздное небо. Не водопады. Только люди.
И там, где должны быть мы с Машкой — не мы.
На месте меня — там, в чёрной глади, сидит человек. В фиолетовом балахоне. С капюшоном на глазах. Монах? Сектант? На месте Машки — ещё один силуэт А сзади этих двоих — наша гоп-компания, что должна чилить на вилле у Гая: женатики, Лега. Тоже в таких балахонах.
Я моргаю. Протираю глаза.
Отражение в капюшоне моргает вместе со мной. Синхронно.
Но у него нет лица. Там, где должны быть глаза, нос, рот — гладкая поверхность. Как у манекена. Безликий.
«Маш, ты видишь?» — паника нарастает.
«Вижу. За нами» — её ответ полон ужаса.
Я резко оборачиваюсь.
За нашими спинами никого нет. Только корни баньяна и темнота джунглей.
«Они не за нами, Лёх. Они в воде. Мы смотрим на них, как сквозь кривое стекло» — объясняет мне.
Голос Мага’лåхи усиливается. Она уже не поёт — говорит на языке, которого не существует. Язык богов или демонов. Слова ломаются, скрежещут.
Лента на лбу взвывает. Боль пронзает виски, острая, как игла. Сверло в мозгу. Я сгибаюсь, хватая ртом воздух.
Тотем — раскалённый. Печёт грудь. А на спине — ожоги от холода.
Я кричу. Не от боли. От того, что тотем жжёт кожу. Я хватаю «человечка», хочу снять — но не могу. Тот словно прирос к шее. Прикипел. Амулет становится ещё тяжелее, словно подвешенная гиря.
«Лёха!»
Машка вцепляется в моё плечо. Её мысли хлещут в меня потоком, сбивая боль.
«Всё в порядке. Держись.»
Я снова смотрю на воду.
Отражение изменилось. Человек в балахоне поднимает руку. И я чувствую, как моя собственная рука поднимается вслед за ним. Не по моей воле. Марионетка. Синхронно.
Тотем остудился — пульсирует. Ярко светится красным светом из-под одежды. Светодиод в груди. Холод сзади отпустил. Пинки прекратились. Рюкзак успокоился.
Вода в озере начинает закипать. Без тепла. Холодные пузыри лопаются, выпуская тот самый сладкий запах гнили. Вонь усиливается.
Племя вокруг склоняется ниже. Лбы касаются земли. Поклонение. Только Мага’хаге стоит прямо, глядя в огонь.
Зелёное пламя взметается столбом вверх, пробивая кроны деревьев. Факел до небес. На секунду небо исчезает. Вместо звёзд — серая пелена.
И в этом свете я вижу Их.
Не демонов. Не монстров в классическом понимании.
Сущности. Высокие, тонкие, словно сделанные из дыма и геометрических фигур. Абстракция. Они стоят за латте. Наблюдают.
Один из них поворачивает голову. У него нет глаз, но я чувствую взгляд. Холодный, оценивающий. Сканирование.
«R’lyeh wgah’nagl fhtagn», — звучит у меня в голове. Не голос. Мысль. Чужая.
«Ngrkth lloig Yog-Sothoth»
«N’ghft mgah’nagl»
«Fhtagn R’lyeh»
Слова не имеют смысла, но я понимаю их. Переводчик в голове включился. Они о связи. О стабильности. О наблюдении.
Пламя резко опадает.
Зелёный цвет сменяется обычным оранжевым. Возврат к реальности. Тени ложатся на свои места. Вода в озере становится вновь чёрной и неподвижной.
Мага’лåхи замолкает.
Тишина возвращается. Настоящая. Не давящая своей неестественностью и пустотой. С цикадами и лягушками, коих не звучало до этого. Звуки природы вернулись.
Я сижу, опираясь на руки, и жадно глотаю воздух. Лента на лбу остывает. Боль уходит, оставляя после себя тупое онемение.
Тотем — холодный как лёд. Спину жжёт. Талисман — словно исчез, настолько стал лёгким.
Машка сидит рядом, бледная, но живая. Она смотрит на воду.
— Всё? — спрашиваю я хрипло.
Мага'хаге делает обход с чашей, все пьют из неё, словно причащаясь. Причастие духам. Подходит и к нам. В руках — та самая чаша. Протягивает чашу мне, намекая, чтобы я тоже отпил.
— Ладно — соглашаюсь я. Терять нечего.
Вода тёплая. На вкус — как металл и земля. Вкус ржавчины и грязи. Фу.
Маша тоже делает глоток. Гримасничает. Старая предводительница идёт далее.
— Лёх, — Машка трёт висок, где заканчивается лента. — Ты заметил?
— Что? — Спрашиваю механически.
— Когда пламя было зелёным Звёзды исчезли. Полностью.
— Я видел серое небо. Просто серый фон.
— Нет, — Машка качает головой. Упрямо. — Звезд не было. Совсем. Как будто мир выключили. Выдернули шнур из розетки. А потом включили обратно.
Я смотрю на озеро. В чёрной воде теперь отражаются звёзды. Настоящие. Красиво.
Но когда я всматриваюсь глубже, мне кажется, что на дне, в темноте, кто-то стоит. И машет рукой.
Я моргаю. Только вода. Глюк прошёл.
— Пошли отсюда, — говорю, поднимаясь. Ноги дрожат.
И лишь оборачиваюсь — картина мира и общий пейзаж меняются до неузнаваемости.
Это уже не глубь тропиков. Не «отшиб» цивилизации, который я знал. Джунгли исчезли.
Я стою на границе света и тени, глядя, как впереди разворачивается город-мираж. Архитектура перед глазами — не просто строения, это застывшая музыка из камня и золотистого света. Симфония в камне. Дома, похожие на древние пагоды и одновременно на высокотехнологичные крепости, карабкаются друг на друга, вырастая прямо из скал. Вертикальный город. Фасады усыпаны тысячами огней, которые сливаются в единое янтарное марево, отражаясь в воде внизу и превращая горизонт в пылающий закат.
Передо мной — иллюзорный город. Миражная наслойка сооружений друг на друга. Будто кто-то воткнул гигантский кристалл в землю, и камень вокруг начал ползти вверх, застывая в причудливых формах.
Нечто восточное. Древние пагоды из тёмного, пористого базальта теснятся друг к другу, вздымаясь к небу бесконечными ярусами. Небоскрёбы древности. Стены покрыты резьбой — спирали переплетаются с чешуёй неведомых существ, узоры пульсируют в неверном свете, словно живут своей жизнью. Если всматриваться слишком долго — рябит в глазах. Будто камень смотрит в ответ.
Окна горят. Не огнём — изнутри самих стен исходит густой янтарный свет, подсвечивая матовые стёкла, подёрнутые инеем. Тысячи окон, террас и резных балконов смотрят друг на друга через пропасть. Всё это залито ровным, густым светом — кажется, будто сами здания впитали в себя энергию заходящего солнца и теперь отдают её обратно, окрашивая всё вокруг в оттенки меди и янтаря. Золотой час навсегда. Балконы, увитые лианами с фиолетовыми цветами, нависают над узкими улочками, где кипит странная жизнь.
Люди. Их много. Они движутся плавно, почти плывут между зданиями. Левитация почти. Длинные туники из ткани, переливающейся как рыбья чешуя, плащи, сотканные из паутины, головные уборы из перьев и раковин. Фэнтези-костюмы. Некоторые носят деревянные маски с вытянутыми лицами и пустыми глазницами.
Никто не смотрит на меня. Будто я прозрачен. Призрак для них. Что не мешает пихать меня. Вот мужик прет, даже не смотрит, эй
— Эй, аккуратнее! Придурок! — ору я.
Несмотря на мое предупреждение, здоровый мужлан отпихнул меня плечом, сплюнул под ноги и пошёл дальше, растворившись в золотистом тумане улицы.
— Козёл! — кричу ему вслед.
Природа не сдаётся. Пальмы, панданус, густая зелень пробивается между каменными плитами мостовых. Джунгли прорастают сквозь камень. Но среди них — акации. И странные деревья с плоскими кронами, похожими на зонты — их зонтичные кроны чернеют, как вырезки на фоне пылающего горизонта, на фоне неба. День. Облака, голубо-серая пелена, мерцающая как экран старого телевизора.
Внизу, в самой глубине расщелины-улицы, медленно несёт свои воды река. Её поверхность гладкая, как отполированное зеркало; вода будто не течёт, а словно замерла, отражая огни города и превращая бездну под ногами в бесконечный колодец из света.
Город дышит. Не метафорически. Буквально.
Я вижу, как стены зданий чуть-чуть расширяются и сжимаются, словно лёгкие. Дыхание города. Над ними медленно вращаются небольшие сферы, издавая звук, который я не слышу ушами, но чувствую костями — низкий, глубокий гул, от которого вибрируют зубы, а в висках стучит кровь в такт каменному сердцу этих улиц.
Здесь нет суеты. Тишина этого места звенит, прерываемая лишь далёким гулом, идущим от самих зданий.
Весь этот мир кажется гигантской декорацией, созданной для того, чтобы человек почувствовал себя крошечным и в то же время частью чего-то вечного.
Город медленно вдыхает вечность, его очертания уходят ввысь, этаж за этажом, шпиль за шпилем, пока не растворяются в туманной дымке, где свет становится нестерпимо ярким.
