Эскапизм

— Тира, я вообще не всекаю, что ты несешь.

— А тебе и не надо. Интересный ты, мой экземпляр

Я опускаю взгляд на руку. Жжение утихло. На месте ожога проступает тонкая, почти прозрачная сетка. Вместо шрама — жила, что светится тем же фиолетовым, что и разбитая колба. Я сжимаю кулак. Сетка пульсирует. В ушах гудит низкочастотный ритм. Такой же, как у органа внизу.

«Фиксирую био-резонанс. Ваша частота перекрывается с локальной сетью. Уровень синхронизации — тринадцать процентов. Растет».

— Что это? Синхронизации с чем — выдыхаю я дрожащим голосом.

Тира стоит рядом, скрестив руки. Окуляры возвращены на место. За стеклами теперь вижу только свое искаженное отражение и бегущие по внутренней стороне линз тонкие линии данных.

— Синхронизация? Хах. Ну, называй это так. Твоя защита, — объясняет наконец просто. — Или твое оружие. Зависит от того, кто крутит вентили. Скорее всего, просто ожог заживает. Ты сам за колбу хватанулся! Дурак.

— Это, типа, гель заживления?

— Это просто гель для машины. Но с ожогами борется.Отвечая, Тира уже вовсю возилась с панелью на стене, откинув тяжёлую металлическую пластину. За ней скрывался суровый стимпанк-замес: мешанина из шестерёнок, медных труб и пучков проводов. Я попытался помочь и перехватить торчащий рядом рычаг, но тот выскользнул из пальцев — механизм с грохотом захлопнулся.

— Твою ж матку в переплавку! Рукожоп — Тира зло зыркнула на меня, но начинать заново не стала.

Сплюнув в сторону, она с силой толкнула скрытую в скале гранитную плиту. Камень со скрипом поддался, открывая тёмный, узкий проход. Из глубины потянуло сырым холодом и зловещим, прям чернобыльским стрёкотом кварцевых счётчиков. Я сделал шаг внутрь.

Ого, здесь не мастерская в привычном понимании. Я-то представлял какой-нибудь гараж с инструментами, что ли

А тут — нора.

Выдолбленная в толще скалы, с потолком, нависающим так низко, что я инстинктивно пригнулся. Стены покрыты не резьбой, как наверху, а хаотичными надрезами — следы зубила, паяльника, чьих-то ногтей. Вдоль стен — полки, заваленные разобранными механизмами: шестеренки, поршни, стеклянные колбы с мутной жидкостью, мотки медной проволоки. На столе в центре — что-то большое, накрытое брезентом, из-под брезента тянутся провода, уходящие в стену. В стене — трубы, из одной из них медленно, капля за каплей, сочится темная жидкость в подставленную миску.

Капля. Тишина. Капля.

«Звук падения: интервал ровно четыре целых две десятых секунды», — тихо отмечает Задолбашка. «Это не случайный ритм. Это калибровка. Кто-то настраивает точность».

Тира сбрасывает жилет на кучу тряпок. На обозрение выходят майка в обтяжку вполне симпатичной фигуры, серая от бесконечных стирок, и руки, покрытые сеткой мелких шрамов. Девушка подходит к столу, проводит ладонью по брезенту — нежно, как по чужому лицу. Потом, ни с того ни с сего, прижимается к брезенту щекой и что-то шепчет. Мне не слышно.

— Здесь мы будем работать, — объявляет мне, не оборачиваясь. — Ты, я, и вот это.

— Что «это»?

Она не отвечает. Вместо этого подходит к стене, где сочится темная жидкость, зачерпывает пальцами из миски и подносит к свету. Жидкость густая, почти черная, и в ней мерцают крошечные искорки — как звездная пыль в дегте.

— Знаешь, что это? — спрашивает тихо.

— Понятия не имею. Это, это, это Ты можешь хоть что-то объяснить нормально?

— Не могу. Не умею. Уж такая я, привыкай. Но попробую. Это то, что Верхний Ярус смывает в унитаз после того, как «очистит» воду, — аккуратно растирает каплю между пальцами. Искорки блеснули, потом погасли. — Они называют это «отходом». Я называю это доказательством.

— Доказательством чего?

Тира вытирает руку о штаны и наконец смотрит на меня. В свете янтарного фонаря ее лицо выглядит уже старше, чем раньше. Гораздо старше. Возможно, из-за эмоций, затронутых этим вопросом.

— Того, что чистая вода — это сказка, — разъясняет задумчиво. — Сказка, которую рассказывают наверху, чтобы мы внизу не задавали вопросов.

Молча подходит к верстаку, хватает паяльную лампу, зажигает огонь. Голубое пламя освещает теперь лицо снизу, делая его жестким, угловатым.

— Садись куда хочешь, — бурчит недовольно. — Только не трогай ничего на столе.

Я опускаюсь на перевернутый ящик в углу, наблюдая. Девчоночьи руки двигаются уверенно, быстро. Тира паяет какую-то сложную схему из медных капилляров — тончайшие трубки, сплетенные в узор, напоминающий нервы или кровеносные сосуды.

— Это тоже какой-то фильтр? — спрашиваю тихо.

Уверенная рука вздрагивает. Капля олова падает мимо. Девчушка чертыхается, вытирает лоб тыльной стороной ладони.

— Откуда знаешь?

— Узоры на стене. И то, что ты делаешь. Похоже на систему очистки. Только странную.

Тира медленно поворачивается ко мне.

— Ты инженер?

— Программист. Ну, типа Учился когда-то на него. Но разбираюсь немного в схемах.

Девчонка долго смотрит на меня, словно взвешивая. Потом усмехается — криво, без веселья.

— Программист. Забавное слово. Что это?

— Коды, математика, вычисления, формулы, расчеты

— Значит, мозги есть. Хорошо. Может, и не совсем бесполезен.

Она возвращается к работе. Пламя лампы шипит, капает олово. Тишину нарушает только далекий, утробный гул — где-то глубоко внизу работают гигантские насосы, перекачивая воду через весь город.

— Слышишь? — вдруг спрашивает Тира, не отрываясь от пайки.

— Гул?

— Его самый. Сердце города, — замолкает на секунду, прислушиваясь. — Когда он останавливается становится тихо. И это хуже всего.

Я не задаю вопрос — почему. По напряженной спине, по тому, как девчонка вцепилась в паяльник, ясно — тишина для нее означает что-то плохое. Что-то, о чем она не хочет говорить.

— Зачем тебе я? Давай откровенно. Ты же не просто так вдруг там оказалась внизу и подобрала меня? — спрашиваю вместо этого.

Тира заканчивает спайку, откладывает лампу. Поворачивается ко мне, скрестив руки на груди.

— У тебя странная частота, Лега. Ты не резонируешь с городом. Для сканеров Баланса ты — слепое пятно. Пока ты рядом, они не видят то, что не должны видеть.

— И что они не должны видеть?

Тира подходит ближе. В полумраке ее лицо жесткое, бескомпромиссное.

— Меня. И то, что я делаю.

— А что ты делаешь? И откуда у тебя информация, что я там буду?.. Очень уж вовремя ты объявилась

Тира наклоняется, ее дыхание пахнет машинным маслом и чем-то горьким — то ли кофе, то ли лекарствами.

— Задаешь как-то много вопросов для человека, который полчаса назад едва скребок удержать мог, — голос девушки становится тише, опаснее. — Хочешь жить — не спрашивай. Делай, что скажу. Не хочешь — дверь там.

— Ну, тогда я пойду

— Только учти: на улице тебя найдут за час. И то, что с тобой сделают — она кивает на чертежи на стене, — это будет меньшая из проблем.

— Я передумал.

Опять смотрю на чертежи. Теперь, присмотревшись, понимаю — это не просто схемы фильтров. Все с пометками красным карандашом. С датами. С названиями.

«Задолбашка — анализ. Ты же способна еще на такое без сети?»

«О, теперь я Вам нужна? Как трогательно. Ноу проблем, мой лорд. Мне достаточно уже информации на такую махинацию. Это планы городской системы водоснабжения. И среди них — схемы Латте-Башен и обводных каналов, где красным выделены узлы, которые можно перекрыть, чтобы обескровить Верхний Ярус. Ваша новая знакомая, судя по всему, не обычный коллекционер схем.»

— Это ты собираешь информацию?

Тира дергает плечом — то ли да, то ли нет.

— Завтра работать будем уже по полной. Отдыхай. Я не такая садистка, как Таро.

За стеной гул насосов становится тише — город засыпает. Или притворяется спящим. Тира кивает куда-то вглубь тоннеля, за стеллажи. В темноте, за рядами светящихся труб, мигает красный огонь. Ритмичный. Как маяк.

Небрежно бросает мне скатанное одеяло, сама забирается в гамак, натянутый между двумя трубами.

— И не храпи. Тут эхо такое, что весь Риф проснется.

— Ну Спасибо, что ли.

— Хороших снов.

— И тебе

Я развернул одеяло — старое, колкое, но относительно чистое. Устроился прямо на полу, подложив под голову куртку. Лампу Тира гасить не стала. Голубое пламя паяльной лампы давно погасло, но янтарный фонарь над верстаком продолжал отбрасывать длинные, дрожащие тени.

Время тянулось бесконечно. Уснуть не получалось. В голове фоном крутились мысли, перебиваемые ритмичным звуком падающей воды.

«Задолбашка Что думаешь про эти чертежи?»

«Она готовится к войне, хозяин», — мгновенно отозвался интерфейс. Голос звучал не в ушах, а прямо в основании черепа, вибрируя вместе с гулом города.

«И я, сам того не понимая, только что записался в её армию?»

«Вероятность высока».

«Есть идеи, что у неё на уме? Что вообще её сподвигло?»

«Посмотри вокруг. Ничего не замечаешь?»

Я приоткрыл глаза, осматривая мастерскую. Разбросанный мусор, промасленные тряпки, россыпь инструментов. И стена напротив гамака.

«Портреты»

«Именно. Анализ эмоционального контекста: высокая привязанность, незавершенный гештальт. Учитесь видеть, хозяин, а не только сканировать».

Я вгляделся в висящие на стене выцветшие рамки: не фото и не голограмма, а настоящие, живые рисунки — целая серия семейных портретов. У одного моего друга из прошлой жизни такие в квартире бабушки висели, создавая какой-то допотопный уют.

На центральном холсте кто-то размашистыми, уверенными мазками масляной краски запечатлел Тиру совсем мелкой, ещё без своих массивных очков, с забавными хвостиками и испачканным в саже носом. Девчонка висла на шее широкоплечего мужчины.

У него было открытое, честное лицо работяги, прописанное грубыми штрихами вокруг усталых глаз, и густая борода, в которой художник, явно шутки ради, вывел пару мелких шестерёнок. Мужчина бережно прижимал мелкую к своему поношенному инженерному комбинезону и улыбался — так открыто и тепло, как в этом сером мире, кажется, уже никто не улыбается.

На соседних набросках тот же человек запечатлён за работой: то с чертежами у верстака, то по локоть в разорванном брюхе какого-то био-генератора. Рядом с его изображением на стене была глубокая царапина.

«Вот тебе и ответ. Банальная месть».

«Не факт, что ты права, Задолбашка».

«Не факт. Но это базовая рабочая переменная. Нельзя приучать сознание к лёгким путям и полной автоматизации».

Я повернул голову и посмотрел вверх. Тира в своём гамаке тоже не спала: лежала на спине, широко раскрыв глаза, и тупо пялилась в потолок. В руке, опущенной вдоль тела, тускло поблёскивал металл — маленький, самодельный ножик с костяной рукоятью. Пальцы сжимали нож так крепко, что костяшки побелели.

«Анализ субъекта Тира: уровень доверия — минимальный», — системно зашептала Задолбашка. «Вероятность использования Вас в качестве расходного материала — высокая. Рекомендация: держите ушки на макушке. И не стройте иллюзий насчёт союзничества. Вы для неё — инструмент. Пока ещё рабочий.»

«Спасибо, капитан Очевидность».

Я заворочался на жёстком полу, слушая, как в углу нудно капает ржавая вода. Каждый удар капли отдавался в висках.

— Тира

— Заткнись, Доу. Я сплю, — ответ прозвучал плоским, лишенным интонаций.

— С открытыми глазами? — я приподнялся на локте, разглядывая в полумраке её силуэт. — Я же вижу, как ты на потолок пялишься. И нож не выпускаешь.

— Всегда так сплю. А ты мне мешаешь.

— Этот мужчина на портрете Твой отец?

Тишина растянулась. Только капля ударила о металл. Потом ещё одна.

Тира резво перевернулась в гамаке на бок. Сетка под ней скрипнула, словно раненый зверь. В темноте открытые глаза хищно блеснули, отражая свет фонаря.

— Слышь, Йертэл. Тебе делать нечего? Спи давай, пока я тебя в коридор не выставила. К крысам.

— Просто спросил. Расскажешь о нём?

Она не ответила сразу. Только зубы сжала так, что жевательные мышцы на щеке заходили ходуном. Отвела взгляд к стене, к тому самому портрету с царапиной.

— Манагнам, — глухо выдавила спустя долгое время. Не глядя на меня. — Его звали так.

— Звали? Оу Извини.

— Не страшно. Я свыклась. Почти.

— Понял. Давно он ушел?

Тира не стала отвечать и отвернулась от меня на другой бок. И вот снова тишина. Капля за каплей. Капля за каплей Видимо, разговор окончен.

— Он был Мангчуло, — сказала вдруг тихо, не оборачиваясь, и в этой фразе сквозило столько боли, что прозвучало как ругательство. — Честным. Думал, если покажет Балансу, что Верхний Ярус сливает неочищенную жижу с памятью отходов прямо в Чёрный Риф, то все сразу станут счастливыми. Чинуши же не знали, ага. Что у нас внизу люди от этой воды тупеть и память терять начали.

Её плечи судорожно дёрнулись.

— Через неделю отца «случайно» раздавило сорвавшейся трубой. Замяли по-быстрому. Я потом нелегальный фильтр на весь квартал собрала. Думала, дело папы продолжу, героиня хренова Накрыли. Лицензию отобрали, в кабалу вогнали, и меня — сюда. Говно за элитой выгребать.

Тира говорила буднично, зло. Будто рассказывала не свою трагедию, а технический отчет о поломке. И от этого становилось ещё холоднее.

Я сглотнул. Комок в горле мешал дышать.

— Сочувствую, — выдавил я. — А мама? Почему даже на портретах нет?

Тира замолчала и перевернулась на спину. Сетка гамака натянулась — девчонка принялась тупо скрести ногтем по лезвию своего ножа. Металл тихо, противно клацал.

— Мать ушла в Пролив Забвения, — бросила наконец. Голос стал ровным и каким-то пустым. — Лет пять-шесть назад. Она из-за этой чёртовой воды первой сдавать начала. Просто в один день замолчала, перестала нас узнавать. Токсины память выжгли подчистую. Сидела сутками, в стену смотрела. Тишина в доме стала громче любого насоса. Папа пытался заглушить её работой. А мать Иса Он ради неё во всё это и полез, доказать чинушам пытался, что вода ядовитая. Одной ночью Иса просто встала и уплыла в туман к Проливу. Больше её не видели.

Тира мельком глянула на стену, где висели рисунки.

— Папа эти портреты на рынке у какого-то бродяги за детали выменял, когда я мелкая была. Там и материны рисунки были. Но я их все на помойку выкинула. Вспоминать не хочу. Она сломалась и бросила нас. Шагнула в течение, и привет. А через пару лет после её ухода не стало и папы. «Случайность» на линии, ага. Он пытался воевать по правилам. Мама просто свихнулась. А мне теперь всё это разгребать.

В мастерской снова стало слышно только то, как капает вода. Передо мной сидела девчонка, у которой этот мир отобрал вообще всё, а она вместо того, чтобы сдаться, собиралась разнести его к чертям.

— Ясно, — тихо сказал я.

Тира одним рывком пружинисто соскочила на пол, обдав меня запахом дешевого горючего, мяты и чего-то металлического. Её лицо оказалось в сантиметре от моего.

— Раз ясно, тогда слушай сюда, Доу, — она ткнула в мою сторону грязным пальцем, едва не коснувшись носа. — Я знаю, какая тварь подписала приказ на ликвидацию отца. И знаю, как достать доки из архивов Верхнего Яруса. Но туда пускают только старейшин и их цепных псов. А на мне клеймо отказника. Система меня сожрёт на входе.

Её дыхание было горячим, неровным.

— А с тобой — не сожрёт. Скорее всего, твой имплант, или что там у тебя в башке, глушит паровой резонанс. Ты для них — невидимка. Слепая зона. Я пройду следом, в твоей тени, и никто даже не пикнет.

— Звучит как план суицидника, — фыркнул я, откидываясь назад на импровизированную подушку. Сердце колотилось где-то в горле. — Сеттинг прикольный, но я не нанимался в твою мангу про мстителей. Ты меня тупо использовала. И думаешь, я после этого впишусь?

Тира тихо, неприятно ухмыльнулась. Улыбка не коснулась глаз. Она снова откинулась в гамак, закинув руки за голову. Нож исчез в складках одежды.

— Ты уже вписался, Доу. Когда вентиль крутанул и в мою капсулу залез. Баланс шутить не любит. Если они пронюхают, что ты тёрся со мной, тебя растворят в кислотной ванне быстрее, чем я успею сказать «прости». Так что мы в одной лодке. И грести ты будешь в мою сторону.

Я уставился в тёмный потолок. Гул города за стеной казался теперь не просто шумом, а дыханием огромного, равнодушного зверя. Твою ж мать. Девчонка права. Я уже по уши в этом дерьме. Выбора нет. Никогда и не было.

— Ладно, — выдохнул я, чувствуя себя полным идиотом. — Что делать-то?

Тира улыбнулась. Жёстко, одними губами — глаза оставались холодными, как стёкла её гогглов.

— Для начала — врубай режим энергосбережения. Спи. Завтра разбужу. И не вздумай свалить ночью. Твой резонанс в этой глуши светится как неоновая вывеска. Местные крысы-собиратели тебя за десять минут на запчасти разберут

Мстительница отвернулась к стене и затихла. Только дыхание стало чуть ровнее.

Наконец и я провалился в сон.

Море Песок как уголь, а вода — густая и красная, словно кровь. И из этой глубины кто-то отчаянно зовет меня по имени.