Мужики — в узких повязках из плотной мешковины. Ткань жёлто-коричневая, грубая. Точно! Длинные, жёсткие листья местных деревьев, коих мы сегодня прошли с десяток, если не сотню — таких, что хрустят, как сухая солома, но не рвутся. Блестит слегка от смазки? Я не швея, конечно, но выглядит так, будто листья пропитали рыбьим жиром для прочности. На плечах и груди — чёрные узоры-татуировки, геометрические, глубокие, аж рельеф чувствуется. На поясе — ножи. Рабочие, с потемневшими лезвиями. Ух, Крэй бы оценил такой инструмент! Кости на верёвочках бряцают, мешочки с чем-то шуршащим внутри. Аптечка первобытного человека?
Бабёнки — в коротких юбках до колена, из той же ткани, но плотнее. Почти как половик, только прочный, выдерживающий дождь, грязь и любые испытания. На шеях и запястьях — ракушки, чёрное дерево, камешки, всё перевязано бечёвкой. Амулеты? Украшения? Скорее и то, и другое.
Ничего яркого. Ничего лишнего. Ни блёсток, ни «этно-шика» с вечеров для гостей острова. Одеты, и всё. Функционально. По-нашему.
Тано не шелохнулся. Стоит, руки по швам, взгляд в землю. Покорством не назовешь. Скорее — уважение к старшим. Ждёт разрешения? Знака? А от кого? Кто из этих тут главный?
Старый мужик, что языком почесывает край губ? Нет Он стоит чуть сзади. Тенью. А впереди вот — женщина. Пожилая, лицо исчерчено морщинами, будто карта острова со всеми тропами и пещерами. Взгляд неподвижный, каменный, но видит явно всё. Сквозь нас смотрит. На плечах — узоры сложнее, чем у остальных. Она не двигается. Остальные — тоже. Статуи живые. Ждут её. Главная. Точно главная. Матриархат в чистом виде.
— Фаса, хайю — Машка, как всегда, первее меня вышла из ступора в незнакомой ситуации; попыталась что-то сказать — запнулась на полуслове. — Хафа адай?
Ааа С утра слышали эту фразу от продавщицы в магазине. Приветствие типа. «Как дела?» Скорее всего, повторила невпопад — контекст не тот. Но старый мужик всё равно чуть кивнул. Вежливый, однако. А женщина — нет. Глядит, не моргая. Как робот с искусственным интеллектом, сканирующий угрозу.
Ожидал чего угодно — криков, костра, плясок с бубнами Может, смеяться будут, разглядывая нас, как папуасов в Москве до «дружбы народов». А они тупо стоят. Будто мы — те, кого ждали, но не знали, когда придём. Запрограммированы на встречу.
Воздух густой — от влаги, от дыма, от чего-то сладкого, что цветет в тени. Ни птиц, ни насекомых. Тишина звенит в ушах. И стук. Тук-тук Наши сердца. Моё, Маши Проводника и этих людей. И стук этот отдается не в ушах, а в мозгу, в наших лентах. Резонирует, блин.
«Слышишь?» — Машин голос четко просверлил перепонки и кости. Прямо в черепушке раздался.
Ртом она не шевелила. Телепатия Редко, но метко возникает у нас вне снов. Глюк системы или новая фича?
«Да» — больше и не знаю, что ей ответить. Мысли путаются.
«И не придумывай, я про себя тоже подумала.» — усмешка в голосе.
«Ага»
Телепатия — не так романтична и гениальна, как в фильмах. Весь мыслительный поток льётся рекой, мысли сплетаются в клубок. Не всегда чёткий «разговор». Потому люди и ведут диалог ртом, думая, прежде чем говорят, чтобы не происходило сумбура в голове. Ну, большинство так делает.
«Ты вот не думаешь.» — поддела она.
«Да и ты тоже, дорогая моя» — огрызнулся я мысленно.
Перед глазами мелькнула бело-черная вспышка, похожая на радиочастоты в программе монтажа. Звуковая дорожка от визуализации трека скачет. Помехи.
Мысли Машки исчезли. Обрыв связи.
Тано медленно опустился на одно колено. Вынул мешок с «солью» — той самой, грубой, крупной, которую мы с пассией принимаем до сих пор за «не соль» — и положил на землю перед женщиной. Дань принес.
Главная не двинулась. Лицо как маска. Старый мужик — тот, что стоит рядом — протянул мускулистую руку. Не взял. Только коснулся кончиком среднего пальца. Проверка? Потом посмотрел на нас и сказал что-то на местном — быстро, низким басовитым голосом. Видимо, все-таки какую-то роль в племени он точно имел, не зря взгляд зацепился. Переводчик местный?
Машка переглянулась со мной, пожала плечами: мол, я в шоке.
— Не поняла ни слова. Но, похоже, это не «убить их». Пока живы — уже хорошо.
Старый снова заговорил на своем непонятном языке — теперь медленнее, почти как для ребёнка. Объясняет что-то. А женщина молчала. Смотрела. Сверлила взглядом.
И вдруг старый добавил по-английски, с сильным ломаным акцентом, будто каждый звук давался с трудом:
— Вы-и при-ишли за ка-аменным-и голосом?
— Ага-а. Точно-а, как ты-и сказа-ал, мужи-ик! — вырвалось у меня автоматом на столь же ломаном, пародирующем акцент старика инглише. Решил подыграть. Дурак, наверное.
Машка косо взглянула на меня с порицающей улыбкой. Мол, заткнись уже.
«Дурак, ты, Лёха» — читалось без всякой телепатии, по лицу понятно.
А что?! Ну пусть подыграем, весело ж! Разрядка обстановки.
Старик кивнул. Медленно. Взвешенно. Без эмоций.
— Si. Вы слышите. Хорошо. Значит, путь открыт.
Тано вдруг поднялся. Повернулся к нам. Лицо проводника спокойное, но в глазах — что-то, чего я раньше не видел за наше недолгое знакомство. Серьезность какая-то древняя.
— Говорю один раз, — голос тихий, почти шёпотом, но чёткий, каждое слово как гвоздь. — Эти люди они не «дикие». Не актёры для туристов. Они — Матан-Талофо. «Люди Талофо». Так они себя называют.
Незаметно кивнул на женщину.
— Магахаге. Старшая женщина рода. Хозяйка земли. У них так — женщина держит землю, дом, знания. Мужчина — её брат, Магалåхи — говорит за неё с чужими. Защищает. Охотится. Это не обычай чаморро-сегодня, где всё смешалось. Это обычай чаморро-предков. И у них — остался. Законсервировался.
Помолчал, давая инфе усвоиться. Потом продолжил, медленнее:
— Они ушли сюда давно. Когда пришли испанцы — часть ушла. Когда японцы — ещё часть. Когда американцы — последние. Не потому что боялись. А потому что выбрали. Отшельники. Аналог мормонов, но от местной культуры. Еще и перемешанные сквозь эпохи. Но все объединены одним — они не хотят быть частью мира, где всё продаётся. Где культура — шоу для туристов. Где прогресс щемит обычаи и традиции, перекраивая на свой лад. Они хотят жить так, как жили всегда. Без электричества. Без баз. Без лжи. Честно.
Тано посмотрел на старого мужчину. Тот стоял недвижимо.
— Он говорит по-английски. Немного. Учился давно. Когда ещё был ребёнком, до того как уйти. Больше никто из них не говорит. Насколько мне известно Вглубь территорий я не заходил. Я им — они мне; обмен, бизнес — ничего более. Торговля веками отлажена.
— Чего именно? — Машка прошептала, хотя аборигенов явно не волновали длинная речь от Тано и наши беседы: те разбирают припасы от контрабандиста и сами общаются между собой. Свои дела делают.
Лишь старая женщина Магахаге стоит неподвижно и смотрит на нас, не моргая. Статуя.
— Они говорят на старом чаморро. На том, что был до испанцев. Языке предков.
Тано замолчал на секунд пять, затем коротко добавил:
— Военные знают. Молчат. Не трогают. Зона вокруг — закрыта. Официально — учения. На самом деле — охрана. Оберегают от остальных. Может, боятся. Может, уважают. Не спрашивайте меня. Я не военный, как вы уже поняли. Курьер.
Провожатый посмотрел на нас — впервые прямо в глаза. В упор.
— Я прихожу сюда. Привожу еду. Соль. Иногда — лекарства. Они не просят. Но принимают. Единственное, что иногда заказывают из «вне» Еще кое-что, для их «обрядов». Потому что я — не чужой. Моя бабушка она была из их рода. Ушла обратно из цивилизации. Когда поняла, что мир слишком шумный. Надоело.
Уголок губ Тано дрогнул. Не улыбка. Что-то другое. Боль? Ностальгия?
— Я ухожу. Вы — остаётесь. Они вас не тронут. Если вы их не тронете. Хотите — фотографируйте вдоволь. Они любят позировать. Напомню — они не отсталые. Не в край «дикие». У них своя логика. Но — не трогайте. В плохом смысле. Не спрашивайте лишнего. Если те сами не попросят. Будьте живыми, не мешайте им жить. Наблюдайте.
Наш проводник достал из-за пояса мешочек с тёмными блестящими камешками. Передал старику. Оплата услуг?
— Para el camino, — старик цокнул языком. По-своему поблагодарил.
Тано кивнул на прощание и пошёл обратно к протоптанной нами свежей тропе. Без оглядки. Быстро. Бесшумно, как призрак. Через минуту его уже не было слышно. Растворился в джунглях.
И вот — мы остаёмся одни. С ними. Тридцать пар глаз. Давление чувствуется.
Старик машет рукой. Двое мужчин двигаются вперёд, остальные — по бокам. Сопровождение. Конвой. Ну, по крайней мере, не связали. Пока. И ладно.
Мы идём вверх. Тропа петляет между баньянов и папоротников, то уходя в тень густых лиан, то выходя на солнечные полянки, где свет пробивается сквозь листву пятнами. Свет и тень играют. Воздух тяжёлый, влажный. Пахнет землёй, гниющими листьями и чем-то сладким — чем-то, что не должно расти в тени. Запах тайны.
Мимо нас мелькают входы в пещеры — тёмные, зияющие дыры в скалах. Пасти чудовищ. Некоторые завалены камнями, другие прикрыты лианами. Одна особенно большая — с резьбой над входом. Знаки.
— О, Лёша, мы ж на экскурсию к такой здесь ездили, да? — вспомнила Машка.
— Ага, похожая — кивнул я.
Магалåхи, шедший впереди, вдруг остановился. Посмотрел на пещеру долгим, тяжёлым взглядом. И тихо, почти шёпотом, выдавил из себя английские слова, будто камни перекатывал во рту:
— Здесь жил человек. Солдат. Война кончилась. Он — нет. Двадцать восемь лет. Дух леса. Мы боялись. Но он не злой. Прятался. Стыдно было вернуться.
Старик замолчал, отвернулся и двинулся дальше. Ему явно не хотелось развивать тему. Для него это было священное или болезненное воспоминание.
В голове мгновенно всплыла история, которую рассказывал гид ещё в начале нашего путешествия по острову. Про того самого японца. Шоити Йокои. Сержант императорской армии. Когда американцы отбили Гуам в 1944-м, японец не сдался. Ушёл в джунгли. Не воевал. Скрывался. Партизан-одиночка.
Двадцать восемь лет в такой дыре Без еды, без воды, без людей. Питался крабами, ловил рыбу голыми руками, строил укрытие из пальмовых листьев. Делал одежду из коры. Выходил за пищей только в сумерках. Мастерски заметал следы. Находил старые газеты, листовки — знал, что война кончилась. Но не сдавался. Стыдно было. Японский кодекс чести — вернуться живым после поражения? Позор. Лучше смерть.
Гид рассказал эту историю, а заодно — и историю другого японца, Хиро Оноды. Для сравнения судеб и взглядов. Тот скрывался на Филиппинах. Двадцать девять лет. Но Онода — воевал. Убил около тридцати человек. Совершал вылазки. Участвовал в перестрелках. Считал, что война не кончилась. И не верил никому. Пока в 1974-м к нему не привезли бывшего майора — Ёсими Танигути. Только после официального приказа от командира Онода сложил оружие. Приказ есть приказ.
А Йокои Выживал. Никого не трогал. Никого не убивал. Его главная цель — остаться незамеченным. Тенью. Когда местные рыбаки нашли его в 1972-м, он не требовал приказа. Вышел. Ну как вышел. Сначала попытался наброситься на них от испуга, как зверь загнанный, но из-за сильного истощения не смог оказать сопротивления. И по возвращении в Японию сказал фразу, которая стала крылатой: «Мне очень стыдно, что я вернулся живым». Вот это понимание долга!
Помню, Крэй, услышав эти дивности, ужаснувшись, поведал, что бывал в похожей ситуации в одном из миров. Месяц, два, может дольше. В подробности вдаваться не пожелал, но сказал, что он ближе к Йокои, если уж сравнивать. По духу и по взглядам. Время в таких местах теряет счёт. Отрезан от своих, без связи, без помощи. Говорит, что это входит в топ худших моментов его жизни. «Меня бы убило — психологически, если не физически, продлись это чуточку дольше».
А этот японец — двадцать восемь лет. А другой — двадцать девять. И это реальность, жизнь, не фантастика. Как?! Как вообще можно выжить в одиночестве три десятилетия? Как не сойти с ума? Мозг должен был расплавиться.
Оба японца не сошли. Феномен.
Йокои вернулся — тихо, без оружия. Женился, завёл детей, даже в парламент баллотировался. Читал лекции по выживанию, пропагандировал аскетизм, критиковал избыточное потребление. Его философию назвали «школой жизни Йокои». В родном Нагое ему открыли музей — там до сих пор хранятся его самодельные инструменты, самодельный ткацкий станок и одежда из коры. Умер в 1997-м. В восемьдесят два. Дожил.
Онода вернулся — с винтовкой в руках, по приказу командира. Уехал позже в Бразилию, стал фермером. Открыл ранчо для детей. Дожил до девяносто одного года и спокойно умер. На Филиппинах его до сих пор считают убийцей. В Японии — героем. Два мира. Два суда. История зависит от того, кто пишет.
А Крэй
Его война окончилась? Он ведь «моргнул» — и ушёл из того мира навсегда. Не вернулся. Не узнал, кто победил. Не ждал приказа. Не искал газет. Исчез. Испарился.
Йокои вернулся с пустыми руками и мудростью. Онода — с винтовкой и приказом. Крэй — ни с чем. И, может, именно поэтому до сих пор жив. Потому что не вернулся вообще. А жизнь и судьба ждут возвращения, чтобы дать право на спокойную жизнь: ее продолжение и завершение. Точку поставить.
Десять минут. Двадцать. Час. Время тянется резиной.
Джунгли расступаются. Внезапно.
Серьёзно?! Глазам не верю.
Перед нами — скрытая долина. Окружена со всех сторон горными склонами, покрытыми зеленью. Чаша. Сверху — только клочок неба, синий, как глаз ребёнка. Идеально круглый. Воздух здесь другой — легче, чище. Слышен шум воды где-то вдалеке. Звук жизни.
Все напоминает дорогостоящий сет киноплощадки. Декорации Голливуда. Слишком красиво, чтобы быть правдой.
Посреди раскинулась просторная поляна, а там соломенные хижины на высоких латте — каменных пилонах с грибовидными плитами сверху. Жилые дома. Активно используются. Стены из плетеного тростника, крыши из пальмовых листьев. Эко-стиль.
И везде — панданус. Дерево с длинными узкими листьями, похожими на мечи. Из них плетут всё: сети, циновки, корзины, даже одежду. Женщины сидят под деревьями, скручивают листья в верёвки, ткут, сплетают. Руки двигаются быстро, уверенно — будто делают это всю жизнь. А может, и правда всю. Автоматизм.
На земле — утоптанные тропинки, ведущие к кострам и садам таро. Огороды свои. Рядом с поляной — небольшой водопад, стекающий по скале в каменный бассейн. Стиральная машина и бассейн в одном флаконе. Женщины стирают там одежду, дети плещутся. Идиллия.
В центре поляны — круг из латте. Целые, покрытые резьбой. Святилище. Вот это да Они не живут — они сохранили всё, что строили даже древние. Традиции в бетоне.
И там — люди. Жизнь кипит.
Дети бегают босиком. Грязные колени, спутанные волосы, смех — громкий, заливистый. Один мальчик лет шести катается по грязи, потом вскакивает и бежит к девочке, держа в руках кость. Игрушка.
Если приглядеться Тонкая, изогнутая, с длинными пальцами Крыло. Летучей мыши?
Глаза сами скользят по поляне в поисках ответа. У одной из хижин, привязанный к колышку, висит скелет. Не целиком — только крылья, распятые на бамбуковых прутьях, как трофей. Кости тонкие, почти прозрачные на солнце. Это не птица. Слишком большие пальцы. Слишком странная форма.
Летучая мышь. Местная, фруктовая. Те самые, что висят гроздьями в пещерах. Коих тут, наверное, тысячи. Какая здесь ещё может быть кость? Не оленья же, не человеческая. Тьфу, не дай бог.
Девчонка берёт кость из рук парнишки, рассматривает, возвращает. Парнишка улыбается и бежит дальше. Игра продолжается.
Одеты ну, как одеты дети в джунглях. Мальчишки — в коротких набедренных повязках из грубой ткани, девочки — в юбочках до колена. Ничего лишнего. Ни мультяшных футболок с Микки Маусом, ни брендовых кроссовок Найк. Ткань и тело. И, блин! Никто не стесняется. Ни они сами, ни взрослые вокруг. Для них это нормально. Нагота естественна. А мы-то, в нашем мире, наверное, уже вызвали бы опеку своим видом. Хипстеры долбанные.
И тут — один из ребятишек подбегает ко мне. Маленький торнадо.
Оглядывай, оглядывай. Смотри внимательно и на мою ленту, на мою одежду, на мои чистые руки. Я же для тебя диковинка! Экзотический зверь из зоопарка. Вот такого и ожидал от аборигенов. Любопытство.
А теперь тянешься потрогать волосы?.. Да на здоровье! Мне не жалко.
— Эй! — дернул малец за рукав; не буду отстраняться. Пусть делает что хочет.
Мальчишка улыбается. Широко. Без стеснения. Зубы белые. И тянет меня за руку — к луже. В грязь.
— Куда, братан? — удивился я. — Ты куда меня тащишь?
Машка фыркает рядом:
— Кажется, тебя зовут. Признали равного по возрасту. Иди. Посмотри, что будет. Не бойся.
Хм Ну, чё. Почему бы и нет. В жизни не катался по грязи. Разве что в детстве, и то мама потом ругалась, отмывала часами. А сейчас можно.
Лишнее долой, оставим лишь плавки. Раздеваться в джунглях — норма.
А лужа-то большая, грязная, с листьями хлебного дерева на поверхности. Суп из грязи. Мальчик уже там, катается, как щенок. Кайфует.
Ну, давай, Лех! Один раз живем.
И прыжок. Полёт нормальный.
Брызги. Грязь летит во все стороны. Смех.
Ух, вот это прокаточка! Что-то совсем иное по ощущениям. Настоящее, живое Это их игры? Так они развлекаются? Если припомнить, и у нас дети во дворе, хоть грязь, хоть зной, — всегда рады прыгать и кувыркаться Встречаешь это все меньше и меньше. Стоит одному достать телефон, и Все сгорбились к экрану. Зомби. Но есть это живое и у нас в цивилизации. Дети — есть дети. Инстинкт. А вот взрослые дяди, как я, в грязи валяются очень редко Здесь же — это вполне себе норма, как погляжу. Свобода.
Мальчик хохочет, хлопает меня по спине, показывает, как надо — «вот так, вот так!». Учит жизни. Я повторяю. Неуклюже. Грязь в волосах, в ушах, в носу. Фу. Противно немного. Но весело. Чёрт, а ведь правда весело! Детство возвращается.
Другие дети подбегают. Да и взрослые! Тоже улыбаются.
Девочка — лет четырёх, вся в грязи, с косичками потянулась ко лбу Трогает мою ленту на лбу. Интересует её эта штука. Улыбается.
— Она не боится, Машк. И я не про эту ересь научно-фантастическую у нас на лобешниках, я в целом. Нас не боится! А мы ведь для них буквально «белые люди» Чужаки. Буквально нас увидели впервые! Должны бы шарахаться.
— Они не знают, чего бояться, — отвечает удивленно Машка. — Им не нужно. У них есть всё для счастья. Нет причин для страха.
И правда. Эти дети — не хотят моего телефона. Не просят денег. Не спрашивают, откуда я. В Индии в бедном квартале дети без устали засыпали вопросами, в гетто иных стран попрошайничали А тут — нет ничего такого. И дело не в барьере языка. Ребятишки хотят от меня только одного — прикоснуться, обнять, потрогать мою странную голову с лентой, поиграть в грязи. Вот и всё — радости полные безштанины. Простота бытия.
Мы-то, взрослые, с нашими телефонами, проблемами и вечным «хочу больше», забыли, как это. Просто играть. Радоваться без причины, цели и выгоды.
У этих детей нет зависти. Нет нужды в том, чего у них нет. Есть племенной дом, полный людей, которые их любят. И гигантская игровая площадка — земля, джунгли, грязь. Рай на земле.
Мда, вылезать нелегко. Грязь так и норовит удержать. Засасывает. Так можно и весь день тут провести, а все уже собираются вокруг костра неподалеку. Зовут. Пора и мне из лужи. И что неудивительно, я теперь насквозь мокрый и грязный. Чумазый.
У кострища сидит та самая главная женщина. А рядом с ней — старик. Всё также стоит чуть позади, руки сложены. Её брат, если верить Тано. Тень хранителя.
Главная поднимает руку. Жест властный.
Старик кивает и говорит по-английски, что едва можно понять, скрипит как несмазанная дверь:
— Она — Магахаге. Хозяйка земли. Я — Магалåхи. Её брат. Я говорю за неё с чужими. Голос рода.
Магахаге смотрит на меня. Не в глаза — опять-таки чуть ниже, на грудь. Энергетический центр? Потом переводит взгляд на Машку. Тоже — не в глаза. Избегает прямого контакта.
Не торопясь протягивает руку. В ладони — горсть красной глины. Цвет крови.
Поднимается. Подходит ко мне. Медленно. Грациозно. Все молчат. Тишина звенит.
Берёт мою руку — ту, что я порезал ножом Тано. Рана уже подсохла, но ещё видна. Шрам свежий. Намазывает глину на порез. Для чего? Не лечить же ты собралась Грязью?
Ой, холодная Что это она делает? Ритуал какой-то? Проверка на вшивость? Метка свояка?
Повторяет то же самое с Машкой. Её ладонь — чистая, но Магахаге всё равно намазывает глину. Всем поровну.
Смотрит на нас. Кивает. Губы шевелятся — впервые за всё время. Заговорила.
— Ti magamo' hamyo. Må'gas i sanguen-mami.
Голос низкий, еще ниже, чем у брата, хриплый, будто не привык говорить вслух. Слова звучат странно — не по-английски, не по-испански. Что-то древнее. Язык предков. Заклинание?
Старик переводит, старательно подбирая слова:
— Она говорит: вы не враги. Кровь ваша — чистая. Приняты.
Магахаге отходит. Садится обратно на своё место. Власть вернулась. Магалåхи остаётся стоять. Охраняет.
— Ешьте сначала. Потом — говорить. Голодным разговор не клеится.
Женщины у костра готовят: рыба в листьях банана, мясо Неужто тоже Летучая мышь? Брр.
Магалåхи кивает, видя мою покошенную физиономию, мое сомнение:
— Да. Летучая мыша. Таро в глиняных горшках. Ешьте. Это — для вас. Гостям лучшее.
Запах — дым, соль, океан. Мда, живот уже урчит. После грязелечения — аппетит разыгрался зверский.
Одна из женщин поднимает глаза. Смотрит на Машку. Улыбается — тихо, без слов. Доброжелательно. Кивает к костру. Приглашает.
Мы садимся на циновки из сплетённых листьев пандануса. Жёстко, но терпимо. Перед нами ставят деревянные миски — грубо выструганные, без лака, чистое дерево и масло. Эко-посуда.
— А это что? — спрашиваю я, разглядывая содержимое. Сюрприз в миске.
Кусок рыбы на вид — как кусок рыбы. Завёрнут в листья банана, запечён прямо на углях. Только дым и огонь. Минимализм кулинарный.
Что ж, пока местная кухня меня не подводила. Рискнём.
— Ам!
Громко причмокнул, ну да ладно. Манеры в джунглях не нужны.
Жёсткая. Очень. Жевать долго надо. Но вкусная. Не как в ресторане, где всё приправлено и замариновано, чтобы скрыть несвежесть. Здесь — только суть. Рыба. Огонь. Дым. Вкус природы.
Интересно, а они вообще соль используют? У них она везде, да и вокруг же море Должна быть.
Машка жуёт молча. Тщательно пережевывает. Потом откладывает кусок. Философствует:
— Представь, сколько это стоило им усилий. Восемь часов охоты, чтобы найти хоть что-то. Восемь часов в джунглях, без еды, без воды — ищешь. И это не для удовольствия. Это для выживания. Цена обеда высока.
— Откуда ты знаешь про восемь часов? — удивился я.
— На ютубе на одного красавчика залипла. Алгоритм подсунул, пока выживальщиков смотрела. Актёр к роли готовился — Санжи из «Ван Писа», кажется. Ездил к аборигенам в Амазонку. Рассказывал, что охота — это не весело. Изнурительно. Душераздирающе. Сначала восемь часов ищешь животное. Потом — стреляешь дротиками с ядом. Намазываешь вату ядом, вставляешь в дротик, целишься как снайпер — и в дерево. Потом ещё часы разделки, потрошения Жесть.
— Мы не Амазонка, — Магалåхи медленно покачал головой, и в его глазах мелькнула тень усмешки — не злой, а снисходительной, как у взрослого над ребенком, начитавшимся комиксов. — У нас нет яда. Нет дротиков. Мы ловим летучих мышей в пещерах — сетями. Рыбу — крючками из ракушек. Птиц — ловушками. Это не восемь часов. Это — два. Три. Зависит от удачи. Повезёт — быстрее. Не повезёт — голод.
Жестом ткнул костлявым пальцем в свою миску.
— Но она права в одном. Каждый кусок — это труд. Это уважение. Ничего даром не достаётся. Голод учит быстро.
Я смотрю на свою миску. На рыбу. На мясо летучей мыши рядом — тоже без специй, поджаренное на углях. Черное, копченое.
— Вот оно как Осознание приходит.
Мясо такое же жёсткое, как и рыба. Почти как жвачка. Челюсти устают. Но вкус другой. Не такой, как в магазине. Здесь — земляной, дикий. Жарят, потом тушат в глиняных горшках. Без соли, хотя её вокруг — завались. Без перца. Без ничего. Мясо, вода, огонь Чистый продукт.
Опыт выживания.
Не хочу есть быстро. Торопиться некуда. Каждая порция — отдельная история. Кто это добыл? Сколько потратил? Сколько раз промахнулся? Сколько вернулся ни с чем? Цена жизни.
Машка смотрит на меня. Понимает мои мысли.
— Ты впервые так ешь?
— Да. Впервые понимаю, что еда — это не про вкус. Это про усилие. Про труд. Про то, что кто-то отдал своё время, свою энергию, чтобы я сейчас сидел здесь и жевал этот кусок. Благодарность возникает.
Согласно кивает.
— Именно. И поэтому они не выбрасывают. Не тратят. Не требуют «ещё». У них каждая еда — это уважение к тому, кто её добыл. Священное действие.
