Шаг. Еще шаг. Нога ступает на мостовую — тёплую, пульсирующую. Камень под подошвой мягкий, как живая плоть. Отходит рябь. Зеркальное отражение. Водянистый, мягкий камень Жидкий камень?
И тут — крик.
Не снаружи. Внутри головы. Голос Маши, искажённый ужасом, пронзает сознание, как игла.
«Лёха! Помоги!»
Я рву с места. Инстинкт самосохранения и защиты. Ноги сами находят путь, будто земля под ними наклоняется в нужную сторону. Гравитация помогает. Толпа. Её много. Люди не призраки. Твёрдые, потные, живые.
Все это мне не мерещится. Мы опять переместились. Черт, черт, черт Опять телепорт. Куда нас занесло?
Я врезаюсь плечом в торговца, несущего поднос с дымящимися шариками теста. Торговец шипит, шатается, но не падает. Устойчивый. Кто-то хватает меня за рукав — женщина в тканом плаще, глаза скрыты маской из перьев. Страж порядка?
— Куда прёшь, слепой?! — на английском, писклявый, надменный голос.
Я вырываюсь. Грубо. Бегу дальше. Паника нарастает.
Город вокруг меняется. Это не только базальт. Вот стена из спрессованного коралла, светящаяся изнутри бледно-голубым. Неоновая вывеска природы. Вот мост из переплетённого металла, уходящий вверх, к сферам. Киберпанк. Вот квартал деревянных домов на сваях, где сушатся сети и вяленая рыба. Рыбацкий район. Запахи смешиваются в кашу: пряности, машинное масло, гниющая зелень, озон. Смрад мегаполиса и джунглей.
«Маш! Где ты? Я не вижу!» — мысль срывается в эфир, отчаянная, путаная.
Ответ приходит не словами. Картинка. Вспышка в сознании.
Тёмный камень. Слева. На нём — резьба. Птица с расправленными крыльями. И рядом — синий свет.
Она передаёт то, что видит прямо сейчас. Картинка дрожит, смазывается от боли, но я узнаю узор. Мы видели такой на латте у водопада. Таотао Мо’на. Птица-дух.
Я останавливаюсь, кручу головой. Толпа обтекает меня, как вода камень. Поток людей. Кто-то толкает в спину, кто-то обходит стороной.
«Где, чёрт возьми»
Грудь жжёт. Не сердце. Амулет.
Парная фенечка с клевером и пером, что висит у меня на шее, вдруг становится тяжёлой. Будто макнули в жидкий металл. Свинец. Потом — рывок. Влево.
Ну веди. Куда, где? Показывай дорогу.
Я делаю шаг. Амулет тянет сильнее. Магнит. Ещё шаг. Теперь амулет не просто тяжёлый, он вибрирует, бьётся о ключицу, как пойманная птица.
«Вижу!» — посылаю Машке, чувствуя, как вибрация на груди синхронизируется с её страхом.
В ответ — волна облегчения, тут же заглушенная новой вспышкой ужаса.
«Быстрее» — мольба.
Я мчу туда, куда тянет амулет. Бегу на зов. Сворачиваю в узкий проход между стеной из чёрного камня и зданием из белого коралла.
Здесь свет меркнет. Темнеет. Фонари редки. Тени ложатся гуще. Мрак. Через минуту гул города обрывается, словно кто-то выключил звук. Мут. Я забегаю в глухую подворотню, где нет ни души. Тупик. Только холодный камень под ногами и запах сырости. Плесень. Тишина давит на уши, звенит в висках.
Амулет на груди замирает. Всё. Пришли. Конец пути.
И тут я вижу конец тупика. Там, где узкий проход упирается в скалу, в городской пейзаж врезался водопад Талофофо.
Это невозможно. Водопад должен быть за километры отсюда, в джунглях. Но он здесь. Рёв воды заглушает всё, потоки бьют о камень прямо между домами, брызги летят на мостовую. Геометрия сломалась. Глюк матрицы. Город проглотил часть джунглей.
В нише, слева, темнеет плита. На ней — вырезанная птица. Крылья расправлены. Знак. А рядом, в трещине камня, пульсирует слабый синий огонёк. Точно как на картинке в голове. Совпадение? Не думаю.
И — движение. Тени шевелятся.
Трое в тёмных балахонах с капюшонами. Один держит нож у горла Маши. Угроза жизни. Второй вцепился в его руку, не даёт ударить. Сопротивление. Третий — высокий, сутулый — пытается оттащить нападающего. Борьба. Рядом с ним на земле — ещё двое. Женщина воет, закрыв лицо руками. Истерика. Мужчина в балахоне с капюшоном пытается подняться, но падает обратно, слабый, больной.
Маша. Её глаза расширены от ужаса, она смотрит прямо на меня, губы шевелятся без звука.
— Машка! — ору я. Голос срывается.
Я бегу. Но ноги вязнут, будто иду по смоле. Болото. Расстояние не сокращается настолько, насколько бы мне этого хотелось.
Человек с ножом дёргает рукой. Попытка удара. Второй усиливает хватку. Блокировка. Третий — тот, что сутулый — хрипит, кашляет, но не отпускает.
Капюшон первого — того, кто с ножом — сползает.
Я вижу лицо.
Юлий.
Но не тот Юлий, которого я знаю. Да, на вид точно такой же. Тот же возраст, те же рыжие волосы, тот же шрам на подбородке. Клон? Только глаза Глаза горят безумным светом, зрачки расширены до предела. Наркоман или одержимый. Его губы искривлены в выражении то ли боли, то ли ярости.
Капюшон второго — того, кто держит руку с ножом — тоже падает.
Я замираю.
Это — я. Я. Точь-в-точь. Тот же разрез глаз, та же линия подбородка, те же шрамы. Те же двадцать пять лет. Двойник. Только взгляд В глазах — такая усталость, будто эта минута прожита уже тысячу раз.
Он смотрит на меня. На того, кто стоит в конце переулка. На того, кто только что прибежал.
И в его взгляде страх. Он боится меня? Или за меня? Юлий вырывает руку, отпихивая другого в балахоне Капюшон спадает, как только человек падает на землю. Удар. Лега Юлий замахивается ножом снова. Мой двойник усиливает хватку, хрипит что-то неразборчивое.
Маша смотрит на меня. Её губы шевелятся:
— Лёша
И мир вокруг начинает рассыпаться. Не по-настоящему. Я понимаю — это не видение. Но мир в эту миллисекунду будто сфокусировали на одном моменте. Лупа времени. Каменные здания трескаются. Разломы. Сферы на небе гаснут одна за другой. Выключение света. Акации превращаются в пепел.
Остаётся только переулок. Нож. Маша. Юлий. И два меня.
Тот, кто с ножом — Юлий — поворачивает голову. Смотрит на меня. Улыбается неестественной для человека гримасой. Улыбка Джокера. Зрачки сужаются в тонкую черную вертикальную линию и вспыхивают изумрудным сиянием.
Лезвие срывается с руки моего двойника.
Глухой звук удара металла. Хруст плоти. Нож рассекает шею Маши. Смертельный удар. Кровь полилась, как водопад, и падает в пустоту.
Все вокруг исчезает. Растворяется. Никто и ничто больше не важны.
И это не сон. Не иллюзия. Не галлюцинация. Реальность
Маша умирает у меня на глазах.
Ещё два шага. Я бегу, но поздно. Реальность схлопывается до точки.
Юлия скручивают какие-то мазки. Тени, всплывшие из стен пустоты.
А Маша — у меня на руках, которые тут же окрашиваются её алой теплой кровью.
— Лё-ша — хрипит она.
— Маш! — кричу я в пустоту.
Мир гаснет.
Часть II - Иммерсия. Глава 1. Леди в беде
Вой сирены.
Уиу. Уиу. Уиу.
Красные всполохи сквозь закрытые веки — как кровь под кожей. Точки, разводы, искорки Сон рвётся на лоскуты.
Инстинкт выживания работает безотказно. Подъем мгновенный.
Уиу. Уиу. Уиу.
Я открываю глаза.
Снова время пришло — навстречу незваным приключениям.
Источник раздражения в глубокой ночи укрылся в верхнем углу комнаты над цифровыми часами, показывающими ровно 3:00. Мелкая красная точка, незаметная доселе, вспыхивала и озаряла тревожными отблесками прежде спокойный салатовый интерьер. Звук же идет снаружи окна.
Ноги сами сползают с кровати. Босиком по вылизанному авто-пылесосами деревянному полу подхожу к большому окну. За стеклом — суматоха. Люди в белых изоляционных комбинезонах бегут по тропе в сторону виллы Элизабет. Похоже, дело в британке Один спотыкается, падает, тут же вскакивает, машет остальным, что-то кричит — из-за сирены не разобрать слов, только обрывки: «она!..», «живо!..». И бежит дальше, будто за ним гонится сама смерть.
Значит, не ложная тревога.
Что там? Стоит открыть окно, послушать, о чём переговоры.
Щёлк.
По внутренней части рамы мгновенно опускается прозрачная плёнка. Не стекло. Не пластик. Что-то среднее — плотное, но эластичное, как затвердевшая смола. Холодная на ощупь, без единого признака жизни. Но внутри — слышная сквозь сирену вибрация. Медленная, ровная, как у спящего механизма. Прикасаюсь — плёнка не втягивает тепло, а отталкивает его, будто отторгает чужеродное. Поверхность слегка вибрирует, как натянутая струна под током. Отпускаю — и по пальцам пробегает лёгкое покалывание, как от статики и острых игол.
Понятно. Карантин. Дело действительно дрянь?! Не думал, что от британки столько проблем. Меры защиты Мимезиса — не шутка. Тут не обычный барьер. Тут сторож. И кто-то здесь уже решил, что я — угроза.
Посадил вслед за девой на карантин. Слово, от которого меня передёргивает. Не из-за страха заразы. Из-за клетки.
Отлично. Теперь я в клетке.
Как тот зверь в зоопарке, что смотрит на людей за стеклом и думает: «Вы свободны. А я — нет».
Но я не птица, которую можно посадить в золотую клетку и кормить с руки. Я — вольный путник. И если что-то идёт не так, я ухожу. Просто исчезаю.
Но не всегда стоит с этим спешить. Сейчас — для меня нет экстренной угрозы. По крайней мере — я о ней пока не ведаю.
Для начала огляделся. Комната — ловушка. Мягкие стены — всё прощупал при заселении: даже на удар кулаком реагируют поглощающе, как желе. Рука уходит внутрь, как в песок, и выталкивается обратно. Одно окно, одна дверь, вентиляция. И все три выхода теперь заросли мембраной. Каждый. И эта проклятая красная точка в углу, которая, наверное, ещё и записывает, и ведёт трансляцию. Но вроде внутри спокойно.
Вернуться в кровать? Пожалуй.
Уиу. Уиу. Уиу.
На кровати — небрежно брошенная перед сном сумка у изголовья. Старая, потрёпанная, с пятнами от времени миров и следами когтей свирепого зверья. В сумке — артефакты реальностей, в том числе семь колец Vuoto Nero. Кольца, что могут помочь умыкнуть что-то из этого мира или перенести сюда по моему желанию.
«Магические исполнители желаний», ага, сейчас. Бедные сестры-итальянки так и не поймут, что Страпельки не создают материю из ничего. Лишь поглощают из других миров и подменяют. Перетасовывают колоды миров, кладя карту с той же рубашкой и мастью, в иную, словно бывалый фокусник. Так же, как с их мертворождённым братом
Но я и без этого чуда жил. Главное в сумке — моя полимерная ткань. Полимер. На удивление — не военная разработка, а театральная, для уличных выступлений в параллели Вштейна. Хотя в ином мире такой могли бы овладеть и вояки. Благо, следом я попал в доброжелательный мир Хууолу Ана, где полимер не забрали, изучая меня, а даже улучшили и модифицировали еще сильнее, чтобы ткань адаптировалась к среде обитания и мирам, где окажусь. Довели до практически идеального совершенства и разработали механизм «Хамелеон Миров» специально для меня А изначально все функции Полимера придумали его создатели: артисты и костюмеры во Вштейне. Вот же удивленные были лица у ученых сверазвитого мира Хууолу Ана, узнавших, что какие-то актеры опередили их в идеях! Но так бывает: математический склад ума — не обязательно креативный.
Многослойный плащ, что греет, сушит, регенерирует, усиливает возможности человеческого тела. Всегда выручает. Всегда помогает. Без него было тяжко Подвернулся же случай влиться в труппу к бродячему цирку Дважды. Первый в молодости. Там приобрел навыки. А на второй раз, во Вштейне, обрел Полимер.
Это может помочь Элизабет. Теоретически. Полимер или кольца.
Но надо ли?
Уиу. Уиу. Уиу.
Я — одиночка. Моё правило простое: не вмешивайся — и не пострадаешь. Но Элизабет
Британка не просила помощи. Она даже не выходила из своей виллы. До сих пор не рассказывала никому, кроме кого-то из девушек, что с ней случилось. Не наслаждалась дарами иного мира и современной цивилизации. Чёрт, я даже не знаю, откуда она! Не просто же из прошлого перенеслась. Там явно что-то иное.
Девушка очень странно реагировала на все мистические и хтонические обсуждения Гая ещё в России. И на мои рассказы о других мирах Отводила взгляд, заикалась, чесалась. Язык тела. Язык лжи. Язык, который я выучил раньше всех остальных, бродя в Саксонии.
Что же у тебя там случилось? Чего ты недоговаривала?
А теперь твоё и так изолированное жилище оцепили, как чумной дом в средневековье
Меня охватывает дрожь. Холод в груди. Не страх. Знакомое чувство. Из детства. Из тех времён, когда вокруг горели дома и носили страшные маски чумные доктора. Я не помню, что там было. Огонь Со мной тоже что-то такое было, до прихода на монастырский порог. Родители
Голова раскалывается. Что за барьер — каждый раз, как пытаюсь вспомнить? Ни гипнотизёры, ни учёные, ни эзотерики не помогли ни в одном из миров. Что-то серьёзное, критически важное наверняка. Но попытка вспомнить даёт только этот ледяной ком в груди. И знание: если тебя заперли — значит, хотят чего-то. Хотят использовать. И не во благо. И это не кончается добром. Для окружающих — точно.
А окружающие в данном случае — и я?!
Закрыть глаза. Остаться в покое. В безопасной клетке для птиц, в которую не проникнет ни одна кошка. Наверное, все мои спутники также в изоляции, и никому ничего не угрожает Уйти опять в сон. Завтра узнаю, в чем был сыр-бор с британской леди.
Уиу. Уиу. Уиу.
Красная тревога. Почему везде — красный? В каждом мире, где я бывал, тревога — именно красный. Не синий, не зелёный. Красный. Наверное, где-то глубоко, в самой основе мозга, зашито: «Опасность — кровь». Эволюция не шутит. Но мне не до эволюции. Хочу спокойно спать. Хочу вернуться в тот сон, где нет ни сирен, ни тревог, ни обязанностей быть героем.
Ведь в большинстве миров всё всегда решается без меня, путешественника между мирами, старого доброго Крэя Иногда даже не замечают моего отсутствия. Или присутствия.
А порой, даже чаще всего, эта самая «красная тревога» — просто ложный вызов. Беспокойство из-за пустяка. Кошка провод задела. Тарелка упала. Камин не потушили. Обычная чепуха. Возможно, и сейчас я придумываю Элизабет, быть может, в безопасности. Мимезис поможет.
Уиу. Уиу. Уиу.
Да заткнись уже! Я сказал — не хочу. Дай досмотреть сон. Он все еще тут интересный. Прошлое. Но не совсем моё. Или моё, но с чужими лицами. В прошлом же не было моих новых знакомых Леги и остальных? Определенно.
Братец Ли Он же был старше, когда мы расстались в Саксонии? Или моложе? Время здесь, как и везде, играет в прятки. Корабль. Жара. Солёный ветер в лицо
Образы путаются. Всё плывёт, как воск под огнём. Чётко, но неясно. Понимаю, но не улавливаю. Полумрак. Полусон. Полужизнь.
Уиу. Уиу. Уиу.
Тревога. Шум. Бедлам.
Нет. Я так не могу.
Элизабет наглухо заперли. Значит, с ней что-то не так. На критическом уровне, не так, как по прибытии. Или сделают что-то не так. Мимезис — поможет?! Или сделает только хуже?
Вспоминаю её взгляд на экране вчера. Надела купальник. Готова выйти в люди. Готова вкусить плоды жизни.
Нет. Я не герой, не жертвенник Но привык совершать благие дела в каждом мире, если приходится. Поступать правильно. По кодексу Жизни. Иначе на кой-ляд, вообще, жить не по совести и только стремиться выживать?
Уиу. Уиу. Уиу.
А ещё — праздный интерес. Мучает, зараза, с самого детства. Из-за любопытства сую нос не в свои дела, попадаю в передряги. Я ведь не верю Гаю до конца. Ни ему, ни его «безопасному» острову. Если они что-то скрывают — я должен знать. Особенно, если это касается тех, кто тоже вдруг со мной путешествует. Привязан теперь ко мне.
Элизабет Не очень пойму — как, но и она тоже проскользнула сквозь грани миров вслед за мной.
Лега с компанией — я понял: комната в пространстве, перемещающаяся с органикой между реальностями, врата. «Игроков» в обманном квесте заставили решить то, что не могли в самом Мимезисе — некое таинство, запустить что-то. Что-то не знаю что.
У Алексея и его пассии — иной аспект: их пометили обручами, сделали шариками, что легко перекинуть в любой ящик пространства. Живые объекты, которых протиснули в иные реальности. Заставили собирать артефакты. Артефакты иных миров. Для чего? Неизвестно.
Одни прошли сквозь ворота. Вторые сами стали путниками и этими вратами.
А что с Элизабет? Что-то третье.
Я должен узнать — что.
Уиу. Уиу. Уиу.
Хнай вас дери Чёрт. Невозможно так спать.
На этих мыслях рука сама находит в сумке цилиндр. Не стекло, не металл — соткан из тех же нитей, что и сам костюм Полимера, будто кокон куколки. Откупориваю. Внутри — словно не ткань, а свернувшаяся тень. Полимер лежит плотным клубком, будто спящий угорь, чья чешуя соткана из светящихся волокон микроскопических оптических нитей.
Вынимаю. Тёплый. Почти живой. Конечно, это лишь мне так хочется думать о соратнике, которого столь давно надеваю.
Бросаю на пол в босые ноги — и ткань приходит в движение. Ползёт. Нити отзываются на тепло моего тела, на запах пота, на сам факт присутствия. Сначала — серый, матовый, как пепел. Потом мерцает: ловит свет лампы, переливается бирюзой, затем гаснет до глубокого индиго. Это не камуфляж. Это память. Или настроение ткани, помнящей миры, где я её носил.
Надеваю — не рукавами, а просто набрасываю на плечи. Ткань сама обвивается вокруг туловища, скользит по коже, не липнет, не давит. Швы? Их нет. Материал сращивается на молекулярном уровне — там, где должен быть шов, волокна переплетаются, срастаются, становятся единым целым. Если порвётся — залечится за минуту. Просто начнёт «расти» обратно, как грибница после дождя. Потому можно и оторвать пару «отмерших» слоев. Театралы умеют делать практичные вещи.
А карманы? Их тоже нет. Вернее, они везде. И не пустые. Под верхним слоем — сетка из электролюминесцентной кожи. Под ней — слой умных волокон, способных менять плотность. Когда нужно что-то спрятать — просто вдавливаешь предмет в ткань. Всё, что было при мне в прошлом мире, всё, что я собрал за переходы, — сжато внутри: пилюли, флаконы, капсулы, валюта других миров, даже скрепки и мелочовка. Костюм не хранит — уплотняет. При сворачивании волокна сжимаются, втягивая содержимое внутрь своей структуры, как губка вбирает воду. Ничего не теряется. Ничего не выпадает. Просто становится частью ткани — до тех пор, пока не понадобится. Никакой магии «больше внутри, чем снаружи». Умная упаковка: материал адаптируется под форму объекта, удерживает его магнитным полем на наноуровне и маскирует под общий рисунок ткани.
Полимер родился в цехах костюмеров и фантазий инженеров сценографов, где важны свет, движение, иллюзия. А также безопасность артистов, каскадеров в экстремальных условиях. Но в мирах, где иллюзия — это выживание, он стал чем-то большим, чем помпезный костюм. Греет, когда холодно. Сушит, когда мокро. Заживляет порезы, ушибы, ранения. Лечит мышцы и тело. Ведь негоже актёру не выйти на потеху публике из-за простуды или тяжкого вируса? Да и связки не должны сесть внезапно из-за прохлады.
Я нашел тебе сцену в размере бесконечных миров, старый друг. Рад, что тебе она столь по нраву.
Уиу. Уиу. Уиу.
И вот уже, собранный, я у окна. Сумка через плечо. Пальцы скользят по прозрачной мембране. Та дрожит под моими пальцами, как испуганное животное. И колет. Ясно. Ничего нового. Значит, ты из этого типа.
Ладно, Гай. Поиграем в вашу игру.
Я видел сотни таких барьеров. В Пристани Скорби — силовые поля на основе плазмы. В Туманах Орхиза — засовы пара. В Пустошах Атрёла — печати из смолы и пепла. Все работают по одному принципу: не пропускают материю, чуждую от запрограммированной.
Эта мембрана — та же песня на новый лад. Могло быть что-то иное, к примеру органический живой заслон, или система свой-чужой, но тут у нас именно этот случай. Попроще.
Выход через окно, дверь или вентиляцию? За дверью — наверняка ждут. Не дураки же. Вентиляция — мерзко и узко.
Комната, что в тебе есть, что можно использовать? Стол. Стул. Кровать. И мини-бар. Там — бутылка местного рома, которую я не тронул. И стакан. Широкий, хрустальный.
Стекло, точно. Значит, берем стакан.
Все же надо сначала проверить простой способ. Моя кровь — часто ключ к отпиранию замков на органике и некоторых структур. Вроде не живой щит тут, но попытка не пытка. Резко провожу краем ногтя по фаланге, высекая каплю крови. Прижимаю к мембране.
Кровь исчезает. Мгновенно. Без следа. Мембрана даже не дрогнула. Все же верно. Значит, не органический барьер. Не боится жизни.
Полимер начинает тянуться к порезу, обматывая перчатками кровавый след, оберегая от заразы. Не мгновенно, но спустя пару часов и царапины почти не останется.
Стекло. Окно и стакан. Один материал. Можно построить молекулярный мост-туннель, обманув заслонку. Такой туннель, как строят под реками.
Прижимаю стакан к мембране, заслонившей окно. Надавливаю. Легко. Медленно. Почти нежно.
Мембрана колеблется, послушно обтекая внешний контур стеклянного стакана. Мягкое соприкосновение. Раздается характерный, едва уловимый звук: стекло о стекло. Мембрана пропустила однородный материал, и теперь стакан плотно прижат к окну. Пространство внутри — прямой проход, туннель к цели. Осталось лишь пробить преграду: дно стакана, слившееся с окном, — одним резким импульсом. Полимерная перчатка уже плотно охватила мои пальцы, срастаясь с кожей. Чувствую, как нейроны вспыхивают, передавая усиленный сигнал к мышцам, как под легким слоем брони натягиваются искусственные волокна.
Удар.
Дно стакана с частичкой окна вылетают наружу единым ровным диском. Туннель готов.
Мембрана не рвется мгновенно, а начинает стремительно стягиваться к центру пробоины, пытаясь восстановить молекулярные связи. Но стакан, плотно вбитый в окно, работает как распорка. Края битого стекла впиваются в структуру мембраны, блокируя регенерацию.
Теперь — главное. Если просто вынуть стакан, отверстие схлопнется за доли секунды.
Осторожно выбиваю остатки дна, превращая стакан в полую сквозную гильзу. Засовываю руку в импровизированный стеклянный коридор. Мембрана чувствует тепло и движение; она сокращается вокруг стакана, как живой сфинктер, пытаясь вытолкнуть имплантированную «занозу» вместе с моей рукой. Давление нарастает, липкие края пытаются просочиться сквозь микротрещины.
Но я знаю, как перегрузить её структуру. Вместо того чтобы сопротивляться сжатию, резко подаю руку вперед и рывком дёргаю стакан на себя, заставляя мембрану растянуться до критического предела.
Раздается сухой, полимерный треск. Молекулярная сетка, натянутая на острые края стеклянной гильзы, не выдерживает комбинированного напряжения — химического и механического. Разрыв идет по всему периметру рамы.
Мембрана бессильно опадает лоскутами. В комнату врывается свежий воздух.
Хех. Слишком просто. Лучше б сразу прочные ставни опустили — было б надёжнее.
Едва мысль оформилась — в стене над окном что-то звякает.
Успеваю отдернуть руку в последний момент, прежде чем ее не защемило или, того хуже, оттяпало. Рефлексы вкупе с стимулирующим импульсом Полимера помогли. Снизу поднимается металлическая решётка. Чёрная. Толстая. Сразу за ней — массивные ставни. Железные. Со скрежетом встают на место, глухо запирая окно, вентиляцию сверху, а затем и дверь за спиной. А мембрана изнутри окна затянулась поверх свежей стали.
Мимезис предусмотрел даже мой сарказм.
—Vrak’thul. Fanganiysk Strän
Ругательство сорвалось громко на языке мира, где впервые попробовал настоящий кофе. Странно, как спонтанно приходят такие вещи на ум.
Отлично. Теперь выхода нет. Ни через окно, ни через дверь.
Что ж. Значит, как ни жаль, — «Пепельные Черви», эхо Тхал-Мора. Параллели, где дождь давно стал мифом, а ветер веками гравирует скалы, превращая хребты в тончайшую взвесь. Там не строили городов — там воздвигали Башни Молчания. И только их. Всем миром. Вокруг них строилось общество. Величественные иглы из чёрного базальта не складывали из кирпича; древние зодчие вырезали Башни прямо из полотна местной реальности. Их высшее искусство — умение убирать лишнее, обнажая пустоту.
Черви были их главным резцом.
Эта кибер-органическая наноформа — не дитя природы, а плод кристаллических маток, скрытых под песками Скорбящего Ветра. Каждый сегмент — размером с ноготь: безглазый, серый, лишенный даже намёка на пасть. Внутри пульсирует ядерный фермент — нестабильный состав, аннигилирующий любые молекулярные связи. Камень, композит, титан или силовое поле — для этого реагента нет разницы. Лишь живая ткань, пульсирующая органикой, остаётся для него невидимой. Это вечное проклятие Червей — и единственный способ их удержать.
Забавно, что при первом контакте я этого не знал. Остался гол как сокол, только в плане буквальном. Хорошо хоть только одежду сожрали — Червей было мало. Дюжина, не больше. Чуть больше — и обувь, и сумку с содержимым тоже бы слопали. Тогда я просто высыпал горсть из пробирки на базаре, не зная правил. Бегать голышом среди чужих, не зная ни языка, ни законов, — занятие не для слабонервных. Особенно когда тебя принимают за сумасшедшего бога или шута.
