Всё — доедаю. До последней крошки.
Миску на землю. Женщины у костра молча готовят следующую порцию. Для них это не суета — работа. Routine.
Странно. Никогда раньше не задумывался. Особенно при своём достатке. Мы, в нашем мире, забыли, что такое еда. Для нас — это товар. Что-то, что можно купить в супермаркете, выбросить, заменить. А здесь — еда это жизнь. Чья-то жизнь, чьи-то усилия, чья-то боль. Кровь и пот в тарелке.
Крэй Путешественник между мирами Как часто ты, мужик, жил именно так? Или Постоянно? Наверное. Иначе бы не выжил.
— А это что за?! Машка, берегись! — шепчу я.
Из-под одной из хижин выползает ящерица. Небольшая, но заметная. Серо-коричневая, с узорами. Ползёт мимо костра — никто не пугается. Дети даже не отвлекаются от игры! Игнорируют полностью.
Магалåхи кивает спокойно:
— Это геккон. Живёт здесь. Ловит насекомых. Помогает. Санитар джунглей.
Какого?! У них геккон как кошка. Живёт- не горюет! Домашний питомец, только дикий. Никто не пугается. Никто не кричит «убить!». Часть дома и интерьера! Симбиоз.
Машка смотрит на ящерицу заворожено — не с ужасом, а с интересом. Глаза горят.
— Вот это да. Круто.
— Ага Живут же люди. В гармонии.
Магалåхи поднимает руку. Жест — мягкий, но уверенный. Стоп.
— Вы поели. Теперь — можно говорить. Время пришло.
Мужчина смотрит на Магахаге. Та кивает — едва заметно. Разрешение дано.
Костёр потрескивает. Темнота подкралась незаметно. Ночь наступила. Искры взлетают вверх, к звёздам, и гаснут. Звёзды яркие, как никогда. Тени от огня пляшут на лицах племени — люди сидят вокруг, молчат, наблюдают. Дети уже спят, укутанные в материнские юбки. Ангелы спят. Женщины перешёптываются, мужчины точат ножи. Звук стали о камень. Воздух густой — от дыма, от влаги, от чего-то древнего. Магия в воздухе.
Машка смотрит на Магахаге. Потом — на свои руки. На глину, что всё ещё там. Засохла.
— А почему — она запинается. — Почему вы намазали нам глину на руки? Какой смысл?
Магалåхи переводит. Магахаге смотрит на нас. Её глаза — не пустые. Зрачки — вертикальные, как у кошки. И не моргают. Слишком долго. Жутковато.
Наконец говорит. Голос — низкий, хриплый, но не совсем человеческий. Слишком много слогов. Звуки, которых не должно быть в горле. Гортанное пение.
Магалåхи переводит — медленно, с запинками. Иногда останавливается, будто не знает, как сказать. Слова теряются.
— Sanguen. Tåno'. Latte.
— Кровь. Земля. Камень. Триединство.
Машка моргает. Не понимает.
— Это что это значит?
Магахаге не отвечает. Долго смотрит сквозь нас. Внутрь. Потом — кивает. Один раз. Решение принято.
— Taotaomona, — говорит она. — Puntan. Fuuna. Para i tåno'. Para i taotao.
Магалåхи переводит — тихо, почти шёпотом, с благоговением:
— Те, кто был до нас. Те, кто не ушёл. Те, кто ждёт Или как это верно сказать. Духи предков. Пунтан. Фууна. Для земли. Для людей. Боги творцы.
Он замолкает. Потом продолжает, медленнее, объясняя концепцию:
— Будет сложно. Понятия вашего языка и нашего могут ввести в заблуждение. Пунтан — бог, который создал мир. Он отдал своё тело, чтобы мы могли жить. Жертва творца. Фууна — его сестра — превратила его плоть в землю, кости — в камни, кровь — в реки. Мир создан из тела бога. Духи предков они не уходят. Они остаются. Это тени. Отражения. То, что осталось, когда они ушли. В камнях. В деревьях. В воде. В нас. Мы часть их.
Магахаге поднимает руку к небу. Показывает на звёзды. Связь с космосом.
— Latte, — говорит она. — Para i taotaomona. Para i humånao.
Магалåхи:
— Латте это дома для духов. Мосты между миром живых и миром мёртвых. Порталы. Когда вы стоите на латте — вы слышите. Стену между мирами. Она тонкая, как кожа на барабане. Если ударить — она лопнет. Разрыв реальности.
Машка смотрит на круг латте. Потом — на меня. Страх в глазах.
Магахаге поднимает руку. В ладони — горсть красной глины. Снова.
— Para i taotaomona, — говорит она. — Para i tåno'. Para i taotao.
Магалåхи переводит, тихо:
— Для духов. Для земли. Для людей. Жертва принята.
Магахаге бросает глину в костёр.
Пламя вспыхивает — не красное, не жёлтое. Серое. Почти чёрное, но с фиолетовыми прожилками. Мистический огонь. И пахнет сладко. Гнило. Как будто горит не дерево, а что-то другое. Плоть?
Искры не летят вверх. Они зависают в воздухе, дрожат, словно насекомые в пауке, а затем резко срываются в стороны, нарушая законы тяготения. Огонь движется рывками, словно заедающая кинопленка, выхватывая из тьмы фрагменты реальности.
И в этом огне
Лица.
Не людей. Не животных. Что-то между. Химеры.
Глаза разнесены по сторонам черепа, блестящие, как полированный обсидиан. Рты растянуты до ушей, обнажая ряды мелких, острых зубов. Кожа переливается чешуей или покрыта каменной корой. Демоны?
И среди этой хтони Мальчик. Блондин. Где-то я уже видел Знакомое лицо. Сон?
Машка хватает меня за руку. Сжимает до боли.
Лента сжимает разум — вибрацией, болью. Голова раскалывается.
«Ты это видел?!» — крик в голове.
«Да.» — мой ответ.
«Что это?!» — паника.
«Не знаю. Но они смотрят.» — на нас.
Магалåхи смотрит на огонь. Потом — на нас. Спокоен.
— Примите участие в нашем вечернем обряде? Вопрос повис в воздухе.
В глазах Машки читается страх. Паника.
— Лёха — шепчет она.
А в моих — лица и огонь, который горит не так. Реальность плывёт, края зрения размываются в фиолетовой дымке.
Ленты пульсируют — больно. Как эпилептический припадок.
Тьма вокруг. Тьма внутри.
И что-то между ними. Грань истончается, трещит по швам.
— А почему бы и нет. Хуже, чем двадцать восемь лет в дыре, всё равно не будет. Да и потом, ведь что-то сюда нас манило? Почему бы не очередной древний обряд! Авось пронесёт.
Но голос дрожит. Нет, не от страха, дрожит Почему? Адреналин?
Магалåхи кивает и широко улыбается. Зубы белые в темноте, слишком белые, слишком ровные для этого места.
— Bueno, — говорит он. — Тогда идём. В огонь.
Глава 6. Омовение
Звёзды. Бесконечное множество ярчайших звёзд. Жесть какая-то.
Крыша из листьев пандануса уложена плотно, но небо будто специально ищет, куда протиснуться в щели. Узкие лучи, россыпи туманностей — всё это безумство глубин висит прямо над лицом. За неделю глаза привыкли к этой карте. Уже знаю созвездия наизусть, так что листья, преграждающие путь, словно становятся прозрачными. Они не отделяют меня от космоса. Полотно путей по галактикам разворачивается передо мной. Такого не увидишь в Москве никогда. Там только фонари и смог.
Даже в Доминикане или Тае, куда сбегал от серой реальности на пару неделек, я лишь изредка задирал голову. Был занят: фоточки для инсты, ужин, планы — успеть всё до конца отдыха. Бежал, но не останавливался. Гнал коней.
А теперь — остановился. Тормознул резко.
Нет забот. Нет плана. Нет рамок. И вот я — не спешу жить. Лежу и любуюсь звёздным небом. Уже какую ночь подряд. С обнажённой Машкой под боком. Лучший вид из всех возможных.
Лежим, вот же сюрприз, на циновках. Жёстких, шершавых, пахнущих сухой травой и солнцем. Вездесущих здесь циновках, кажется, их даже больше, чем людей. На каждом шагу.
Внутри гума' уритао — дома для гостей. Так, кажется, назвал его старикан. С глухой, глотающейся «а» на «гума» и паузой перед «уритао». Звучит как заклинание какое-то. Гума-уритао. Магия слов.
Сама хижина стоит особняком, на самом краю поселения. Возвышается на высоких латте — каменных столбах с грибовидными шляпками. Будто парит над землёй, отрезанная от остального мира. Дом на курьих ножках, только каменных.
Стены — из сплетённого бамбука. Светло-коричневые, гибкие, дышат. Внутри — одна большая комната. Без перегородок. Без углов, где можно спрятаться. Всё на виду. Открытость полная.
Никакой мебели. Стульев, кроватей, столов — ничего. Только земля под бамбуковым полом, сами стены и небо над головой, за листьями. Минимализм по-джунгельски.
Мага’лåхи привёл нас сюда. Сказал коротко, без лишних эмоций. Констатация факта, как приговор:
— Здесь жил старый воин. Ушёл в джунгли. Не вернулся. Его жена умерла. Дети разбрелись. Теперь — для вас. Поспите, отдохните. Вас позовут много позже в ночи.
И всё. Оставил нас на пороге, кивнул и растворился в темноте. Как призрак.
И сейчас лежу здесь, а мысль не отпускает. Всё мелькает в голове, раз за разом: это не ночлег. Это часть правила. Быть ближе к земле. К небу. К тому, что вокруг. Это их часть единения с природой и подготовки к ритуалу, каким бы он ни был? Подготовка души?
Никаких стен между нами и миром. Только плетёные листья и звёзды над глазами. Прямая связь с космосом.
Звёзды.
Их бесконечно много Глаза разбегаются.
Раньше я думал, что хочу увидеть всё. Весь мир. Все миры. Чтобы заглянуть за каждый горизонт. А сейчас смотрю в эту чёрную бездну над крышей и понимаю: бесконечность мне не нужна. Она холодная. Пустая. Пугающая своей масштабностью.
А одной Машки — достаточно. Она мой якорь.
Тёплая. Моя точка опоры в этом шатком мире. Единственная константа.
Её тело — спортивное, подтянутое, но мягкое. Живое. Грудь — небольшая, с тёмными сосками, твёрдыми от ночного воздуха. Живот — плоский, с кубиками и лёгкими изгибами, которые я чувствую пальцами. Бёдра — широкие, плавные, с ямочками на коже от напряжения. Ноги — длинные, с сильными икрами. На одном бедре — родинка, маленькая, коричневая. Я целую её. Девушка вздрагивает, но не отстраняется. Наоборот — прижимается ближе, будто хочет вплавиться в меня. Стать единым целым.
И вот — Машка во мраке двигается сверху. Наездница. Медленно. Ритмично. Её волосы — спутанные, грязные от дня в племени — падают мне на лицо. Пахнут дымом, потом и чем-то сладким — может, цветами, что она собирала днём. Запах джунглей и женщины.
В её глазах — тоже вспыхивают звёзды. Но другие. Маленькие точки света в тёмных зрачках. Взрывы сверхновых. Зарождения галактик внутри неё.
И в отличие от космической мёртвой тишины — стоны и возгласы. Её. Мои. Наши. Симфония плоти.
Тут нас никто не слышит. А если и слышат — пусть завидуют. Нам пофиг.
Главное — я слышу её прекрасно.
Не только ушами. Не только телом. А внутри. Головой.
Лента на лбу — обычно вибрирует, сжимает, пульсирует болью. Сейчас — освободила. Как будто кто-то развязал тугой узел вокруг мозга. Отпустило. И в этой свободе — её мысли. Чистый канал.
Не слова. Не предложения. Образы. Эмоции. Импульсы. raw data.
«Боже, как он меня держит»
«Его пальцы такие тёплые»
«Почему я такая мокрая?.. Не важно»
«Он смотрит не отводит глаз»
«Хочу больше хочу его»
«Больно?.. Нет хорошо»
«Он внутри я чувствую»
«Почему я такая громкая?.. Плевать»
«Его запах дым мужчина»
«Я люблю его не за что-то»
И тут — она слышит меня. Обратная связь работает.
Не потому что я думаю громко. А потому что она тоже хочет слышать. Хочет чувствовать, понимать. И она знает, что я слышу. И я знаю, что она знает. Замкнутый круг.
Мы не прячемся. Не фильтруем. Всё наружу.
Я ловлю её взгляд и посылаю ей всё, что копилось внутри, без слов, прямо в этот канал между нами:
«Ты красивая сейчас больше чем всегда»
Её движения сбиваются на секунду. Она замирает, глядя мне в глаза. Пальцы сильнее сжимают мои плечи. Она почувствовала. Считала сигнал.
«Не останавливайся» — мысль рвётся сама, импульсивно. Команда принята.
Машка кусает губу. Уголки дрожат. Она снова начинает двигаться, но медленнее, глубже, будто проверяя мою реакцию. Калибровка.
«Я здесь я никуда не уйду» — это уже про страх. Про тот самый, что сидит во мне с самого начала. Про страх остаться одному. Быть брошенным.
Она наклоняется ниже. Лоб касается моего лба. Лента к ленте. Контакт замыкается. Короткое замыкание душ.
«Я знаю» — её ответ приходит как тёплая волна. Как объятие, которое не нужно совершать руками. Телепатия в действии.
«Мы вместе не только телом»
«Красивый настоящий» — это уже её ответ на мою неуверенность. Принятие.
«Люблю»
«Люблю»
И в этот момент — всплеск. Пик.
Мой. Её. Наш. Синхронизация.
Мысли смешиваются в одну точку. Белый шум. Тишина. Абсолютная пустота и наполненность одновременно.
В голове. В теле. В мире.
Звёзды над крышей перестали двигаться. Время остановилось. Стоп-кадр.
Мы лежим. Потные. Запыхавшиеся. Счастливые. Кайф.
Её голова — на моей груди. Мои пальцы — в её волосах. Звёзды — над нами. Картина маслом.
Лента постепенно возвращает вес. Узел затягивается обратно, но теперь не давит. Есть. Как напоминание. Как браслет.
— Это было — голос у неё хриплый, тихий. Села батарейка.
— Ага, — отвечаю, гладя её по спине. — Неплохо так. Семь из десяти, да? Оценка, критика - принимаются.
Она смеётся. Тихо. Почти шепчущими вздохами. Смех лечит.
— Там было удобнее. На кровати. А здесь — прям хардкор.
— Ты права. Зато запоминается.
Минута тишины. Только дыхание. И далёкий костёр — треск, смех, голоса. Жизнь продолжается.
— Ты же слышал меня? — спрашивает она, проводя пальцем по моей ленте. Проверка связи.
— Да. Громко и чётко.
— Всё?
— Почти. Не слова. Чувства. Эмоциональный фон.
— И что я чувствовала? — интересуется, хитрит.
— Что любишь меня. И что хотела ну, ты знаешь. Всего и сразу.
Она краснеет. В темноте не видно, но я чувствую — кожа становится горячей. Реакция тела.
— Ты придурок, — говорит она. Любимое обращение. — Но да. Всё верно.
И вот — снова молчание. Что порой — ценнее любого разговора. Слова лишние.
И тут — шорох. Нарушение идиллии.
У входа в хижину колыхается тень от факелов. Небольшая. Кто-то идёт.
Надо быстро прикрыть свои голые тела полотенцами, взятыми с собой. Стесняемся ещё, блин.
— Håfa adai? — тихий голос. Детский.
В проёме показывается лицо. Девочка лет двенадцати-тринадцати. Худенькая, локти торчат, колени в ссадинах — будто весь день бегала босиком по корням. Дикарка маленькая. Волосы — тёмные, спутанные, собраны в хвостик, перевязанный верёвочкой. На щеке — свежая царапина. Глаза — тёмные, почти чёрные, смотрят прямо, без страха. В руках — ведро с водой и факел. Освещение принесла.
— Håfa adai, — повторяет она. — Привет. Переход на английский.
Оп-па. Тут никто с нами не разговаривал на английском, кроме Мага’лåхи. Откуда она знает?
— Привет, — отвечает Машка. Вежливо. — Ты умеешь говорить по-английски?
Девочка хихикает — коротко, без стеснения. Ставит ведро на землю, обхватывает его обеими руками, будто боится, что мы украдём. Параноик? Или ценит воду.
— Старшой. Мага’лåхи учил. Мой дядя. — Она переступает с ноги на ногу, пальцы ног вжимаются в землю. Рефлексы. — Мага’лåхи старый. Я молодая. Он говорит — язык должен жить. Даже если мир забудет нас. Сохранение культуры.
Девчушка делает шаг вперёд. Свет факела падает на её лицо. На лбу — тонкая линия красной глины, в виде символа. Тонкий, аккуратный. Похож на птицу с расправленными крыльями. Тотем на лбу.
— Я — Ана, — «а» она что вначале, что в конце произнесла словно глотая отрывисто, явно без двойной «н», как в русском «Анна». Ближе к «Она». Звучит странно. — Дочь Марианы. Внучатая племянница Мага’хаге. Статус обозначила.
— Внучатая племянница? — на английском я это слово даже не сразу понял, а для их племени явно необычное слово. Слишком сложно для простого общества.
Ана кивает. Её пальцы — тонкие, с заусенцами и землёй под ногтями — нервно теребят край юбки. Потом опускает руки, сжимает кулаки. Борется с собой.
— Моя мама — замолкает, будто подбирает слова. Трудно говорить. — Она не отсюда. Она пришла. Из города. Чужачка.
Девочка смотрит на нас. Смотрит. Сканирует. Потом отводит глаза, смотрит на ведро. Избегает контакта.
— Мама не могла здесь. Ей было тяжело. Она не понимала песни. Не понимала камни. Не слышала голос. В целом — для нее все это было чужое. Неуютное, все эти годы. — Ана пожимает плечами. Философски. — Она сказала — я вернусь. Вернусь за Аной. За мной. Когда смогу. Два года назад. Не вернулась. Бросила.
— А отец? — тон Машки ещё никогда не был таким мягким, сколько я её знаю. Сочувствие.
— Отец — Ана замолкает. Потом — коротко, рубит правду-матку: — Он никогда не знал. О маме. О мне. Он умер до. В море. Моряк. Солдат отец мой был солдатом. Американским. До того, как я родилась, все произошло. Маме оставил меня. Потому мама и пришла сюда. Мама не знала, как быть одной со мной. Мучилась там несколько лет. Вернулась к корням. К племени. Сюда. Со мной. Но это не ее. Мучилась и здесь. И ушла. Исчезла.
Говорит это, будто рассказывает про погоду. Будто это норма. Но пальцы ног всё ещё вжаты в землю. Стресс есть.
— Мага’хаге — сестра моего деда. Она взяла меня. Когда мама ушла. Она говорит — я отсюда. Даже если мама — нет. Кровь помнит. Камни помнят. Я помню. Не важно. Главное — ты здесь.
В протянутой ручонке — маленький мешочек из сухих листьев. Завязан тонкой бечевкой, волокна которой ещё хранят тепло пальцев. Подарок.
— Это для очищения. Травы. Для связи. Ритуал.
Машка, нежно улыбаясь, принимает мешочек. Развязывает. Аккуратно.
Пахнет резко. Сладко. Знакомо. Как та гниль у входа в пещеру, только мягче. Специфический аромат джунглей.
— Сухие листья, цветы, что-то похожее на кору — Машка даже языком попробовала — привычка дизайнера чувствовать текстуру даже на вкус — и тут же съежилась. Фу. — Острое. Что это?
— Achote, — Ана вздыхает, покачиваясь на месте. Девочке явно сложно стоять как вкопанной, ноги сами притопывают в ритм барабанам, которые я пока только чувствую вибрацией в ленте. Бит идёт. — Красный перец. Для огня внутри. Lågu, листья — для очищения. Fino' Chamorro — старые слова. Мага’лåхи учил. Мама не хотела учить. Отказалась от корней.
Взгляд ребёнка вроде пытается держаться на нас, но я вижу — скользит мимо. Посматривает мельком вглубь хижины. На пол — там, где я небрежно кинул рюкзак. Из бокового кармана торчит рукоять тотема. Зацепило.
И тут она ставит с громким бряком ведро. Вода внутри не плещется. Слишком густая. Чёрная. Как нефть.
Ана бросает факел мне — я ловлю на автомате. Рефлекс выживальщика. Пламя не дрожит. Горит ровно, будто ветер обходит его стороной. Магия или физика?
— А это что это? — Ана уже у рюкзака. Наклоняется, рассматривает, будто лягушку у болота. Не спрашивает разрешения. Не стесняется нас, двух голых взрослых людей. Ей пофиг.
А что мне тебе ответить? Сам не знаю. Что сказать ребёнку про артефакты из других миров?
— Это с собой носим. Мужик мой как сувениры прихватил из приключения, — Машка нашлась, что сказать. Быстро среагировала. Голос тёплый, без защиты. Врёт во благо.
Ана берёт тотем в руки. Переворачивает. Рассматривает со всех сторон. Пальцы скользят по вырезанным рунам, будто читают шрифт Брайля. Осязание вместо зрения.
— О! — вырывается у неё. Голос звенит. Инсайт. — Это же Taotao!
Глаза у девчонки — широкие, возбуждённые. Страх исчез. Интерес победил.
— Видите? Ручки в стороны. Ножки врозь. Голова вверх. — Она тычет пальцем в грубо вырезанное лицо. Опознавательные знаки. — Это же Taotao Mo’na! Духи! Предки!
Девочка смотрит на нас, потом — на тотем, потом — снова на нас. В её взгляде — уважение. Как к старшим, которые принесли реликвию. Святыню.
— Откуда у вас это? Это не отсюда. Не нашего племени. Это старое. Очень старое. У нас таких не делали. Чужое, но своё.
Ана кладёт тотем обратно. Но не уходит. Стоит, смотрит на него, будто пытается что-то вспомнить. Губы шевелятся без звука. Молитва?
— Бабушка рассказывала — говорит тихо. Легенды. — Про Taotao. Про то, как они ходили по земле. До людей. До всего. Начало начал.
Глаза девочки блестят. Не от слёз. От восхищения. Глаза горят.
— Вот это да! Можно я ещё раз посмотрю? Ещё разок!
Будто ты в первый раз разрешения спрашивала! Машка кивает. Разрешаю.
Ана снова берёт тотем. Прижимает к груди. На секунду. Заряжается энергией. Возвращает. Бережно.
— А это что? — спрашивает она, указывая на Пустышку. Чёрный камень лежит рядом, тёплый, будто живой. Пульсирует.
— Сгусток антиматерии, — бурчу я. Шутка такая.
— Чего?! — Ана морщится. Не поняла юмора. Или испугалась?
— Это другая штука, — Машка с укором посмотрела на меня. Взглядом, которым можно в землю втоптать. Явно симпатией к девочке прониклась, что аж потеряла строптивость свою. Стала мягкой. — Камень. Память. Сувенир.
Ана кивает. Не настаивает. Умная. Кладёт всё обратно. Завязывает мешок с травами, ссыпает их в чёрную воду в ведре. Вода не мутнеет. Трава тонет, не оставляя следа. Растворяется.
— Ладно, — говорит нам. Дело сделано. — Пойдёмте. Мага’хаге ждёт. Пора.
Она поворачивается к выходу. Спиной к нам.
— Мага’хаге говорит — Ана смотрит на нас серьёзно. Голос меняется. — Вы должны быть чистыми. Не телом. Душой. Если в вас есть страх — оставьте его здесь. Если есть сомнение — оставьте его здесь. Духи не любят грязь. Чистота помыслов.
Делает шаг к выходу. Потом останавливается. Обернулась. Поворот на 180.
— Сначала — омовение. Здесь. Ритуал начинается.
Ана кивает на ведро. Инструкция.
— Вода из озера. Где вода стоит. Где духи пьют. Намочите лица. Смешайте с глиной.
Она достаёт из-за пазухи горсть красной глины. Грубой, зернистой. Внутри — гладкая. Почти как масло. Пахнет железом. Кровью. Запах жизни и смерти.
— Намажете друг друга, — учит нас. Инструктаж. — Сначала лицо. Потом руки. Потом грудь. Не спрашивайте почему. Делайте. Слушайтесь.
Глину-то мы приняли, но девочка так и стоит, смотрит. Ждет. Контроль качества.
— А ты не отвернешься? — спрашиваю я. Стесняюсь немного.
— Зачем? Мажьтесь. Я посмотрю. Мне можно.
— Мы как бы — мнусь я.
— Что? Не понимаю.
— Голые. Взрослые. Дядя и тётя.
— И? Ну и что?
А, точно В их культуре тела — лишь тела. Тут много голышом бегают дети, взрослые порой тоже, очевидно. Нагота естественна. Нет комплексов.
— У нас не принято, чтобы дети на взрослых смотрели, пока они Не одеты. Табу такое.
— Ох, и у вас тоже?! Жаль. Скучно у вас. Ладно уж Я подожду снаружи. Не проблема.
Выхватила у меня факел, шмыгнула носом и вышла. Тень исчезает в ночи. Растворилась.
— Вот нахалка — вырвалось у меня. Характерная.
— Она подросток, чего ты, Лех. Не парься. У них свои законы, — Машка успокаивает.
Мы остаёмся одни. Ведро чёрной воды у ног. Тихо.
Машкина рука сжимает мою. Липкая от пота и любви. Связь есть.
— Лёш Ты слышишь? — шепчет она.
— Нет. Что? Хотя Прислушиваюсь.
Мда, кажется Есть что-то.
Издалека — барабаны. Медленные. Ритмичные. Призывные. Не звук. Удары прямо в грудную клетку. Бум-бум-бум. Сердце вторит.
— Встаем? — вопрос риторический.
— Ага. Одеваемся. Хотя она сказала намазать друг друга. Сначала ритуал.
— Значит, ещё немного голыми побудем, — Машка усмехается, но в глазах — напряжение. Страх неизвестности.
В ведре вода действительно чёрная. Не просто тёмная. Как будто в ней нет света, нет даже бликов от огня. Поглощает свет. Опускаю ладонь. Холодная. Ледяная, несмотря на жару ночи. Контраст.
Машка высыпает глину в воду. Размешивает пальцами. Глина не растворяется. Она обволакивает пальцы, как живая плоть. Слизь какая-то.
— Ну что, жрец? — шепчет Машка. Ирония спасает.
— Хочу быть лучше «шаманом», — поправляю я. Важность момента.
Она зачерпывает ладонями смесь. Подносит к моему лицу. Руки дрожат чуть.
Пахнет железом. Кровью. И тем сладким гниением, что чувствовалось у пещер. Запах древности.
Машка проводит ладонями по моим щекам. Холодно. Глина застывает мгновенно, стягивая кожу. Маска надевается.
«Больно?» — её мысль проскальзывает чётко, без помех. Телеканал открыт.
«Нет. Как будто»
«Что?»
«Неважно».
Чувство такое же, как тогда, с Пустышкой Но описывать его сложно. И холодно, и жарко одновременно. Парадокс.
— Что ж, смесь и для тебя. Твоя очередь.
Мои руки дрожат. Холодно? Нет. Страшно? Нет. От напряжения в ленте. Она пульсирует в такт барабанам. Резонанс. Звук. Тональность совпадает.
— Машка, барабаны тебе не напоминают тот гул?
— С «Острова Проклятых»?
— Да. Тот самый звук.
— Значит, мне не показалось Связь есть.
Наношу глину на её лоб. На скулы. На ключицы. Рисую узоры.
Машка закрывает глаза. Вдыхает. Принимает.
«Я чувствую будто смываем что-то лишнее.»
«Надеюсь, это не наша кожа.» Шутка.
